home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Коммунары. Темнота перед рассветом

Ольга подскочила на топчане в своем чуланчике — тесном, зато отдельном, — и не сразу поняла, что из тяжелого сна ее выдернул тревожный звук сирены ГО. Быстро одевшись, она выскочила в коридор.

— Внимание! — прокашлявшись, сказал настенный динамик голосом Палыча. — Всем, кроме службы охраны, немедленно собраться во внутренних помещениях. Повторяю — всем, кроме службы охраны, проследовать во внутренние помещения…

Ольга, проигнорировав это распоряжение, рванула в противоположном направлении — к командному бункеру. Навстречу бежали растерянные люди, но их было немного — условной «ночью» большинство спали, а общие спальни и так относились к бомбоубежищу.

— Да, задраивайте гермодвери! — командовал Палыч в микрофон селектора. — Кто не успел — тот не успел. Да, лучше так, чем если они прорвутся вовнутрь, к детям и женщинам…

— Кто прорвется? — спросила Ольга.

— Ты здесь? — удивился директор. — Ну, может, и к лучшему… Мантисы. Снесли двери складского коридора. Их засекли, когда они попытались вломиться в реакторный зал, но там взрывозащитный тамбур, его танком не сломать. А куда еще они успели просочиться — никто не знает…

— Ничего себе…

— Матвеев начал установку гонять — они как взбесились… — пожаловался Палыч. — Мне постоянно докладывали, что они наружную вентсистему ломают. Но в железных каналах узко, им не пролезть, бетонные рассчитаны на взрывную волну, их не вскрыть. А вот про двери погрузочного терминала мы не подумали. Они стальные, конечно, но не бронированные.

— Мы готовы!

Ольга скептически оглядела собравшихся. Несколько человек из охраны, вооруженные карабинами, какие-то мужики с ломами и баграми с пожарного стенда, и даже двое подростков с ножами, привязанными к ручкам швабр.

— Это что еще за фольксштурм? — спросила она у директора.

— Да, уж… — согласился тот, — не впечатляет. Но нам не надо охотиться, просто локализовать прорыв, заблокировать их в каком-нибудь помещении…

— Если двери сломаны, то во внешних коридорах ваши ополченцы просто померзнут. Может, если остановить Установку, мантисы сами уйдут?

— А если нет? — возразил Палыч. — Работа Матвеева — самое важное сейчас. Это наш единственный шанс.

— Их порвут без всякой пользы, — кивнула Ольга на топчущихся у входа охранников. — Давайте я этим займусь.

— Ты? — изумился директор.

— Ну, не одна, конечно… — поправилась девушка. — Мы уже убили двух мантисов, у нас есть опыт. И скафандры.

— А, эта твоя гоп-компания… Оленька, я надеюсь, тобой движут не личные мотивы? Мы все тебе сочувствуем, но мстить неразумным тварям…

— Не волнуйтесь, товарищ директор, — твердо ответила Ольга. — Я знаю, что делаю.

Палыч внимательно посмотрел ей в глаза, что-то для себя понял, и махнул рукой:

— Действуй!


— Будем двигать это перед собой, — объясняла Анна, показывая на нечто вроде средневекового штурмового тарана, только без бревна.

— Зачем? — не понял Мигель.

— Смотри, она устроена так, что легко катится вперед, но, если ее толкнуть назад, то упирается в пол и не едет, пока не поднимешь за дышло…

— «Гуляй-город» это раньше называлось, — засмеялся Андрей. — Мобильное укрепление.

— Главное — задержать мантиса, чтобы он нас с наскока не порвал, а дальше — уже мое дело… — Анна показала двустволку с укороченными стволами.

Ольга непроизвольно взялась за кобуру — там был пистолет Ивана, который она взяла с собой. Просто с ним было как-то спокойнее. Андрей нес на плече свой карабин, а Мигелю выдали невесть откуда взявшийся маузер. (Надетая поверх скафандра портупея с деревянной кобурой-прикладом выглядела довольно необычно).

— — Посмотрите на себя! — засмеялся испанец, бывший большим любителем научной фантастики. — Мы похожи на шайку космических пиратов!

Сверяясь с план-схемой расположения коридоров, они медленно продвигались вперед. Осматривали сектор. Убедившись, что в нем никого нет, задраивали за своей спиной двери и снова шли, толкая перед собой защитную конструкцию на колесах. Сложнее всего было — выстроить маршрут так, чтобы никто не мог выскочить сзади. Если никак не получалось — не спешили, вызывали инженерную группу, и те ставили временные перегородки, заваривая проходы редкой, но толстой решеткой. Человек мог протиснуться даже в скафандре, а вот мантис — уже нет. В холодных секторах задача еще больше усложнялась тем, что приходилось возвращаться назад для перезарядки баллонов.

Дело шло небыстро — пустых коридоров и неиспользуемых складов под землей хватало. Первого мантиса взяли только на исходе третьего дня. Он выскочил из-за угла и с разгону врезался в защитную конструкцию. Она заскрежетала, расклиниваясь в узком коридоре, но выдержала. Стремительный удар руки-копья, нанесенный сквозь редкую решетку, чудом не достал вовремя отскочившего Мигеля. Хладнокровная Анна выпалила дуплетом, но мантис мотнул головой, и одна пуля выбила глаз, а вторая ушла в потолок. Андрей дважды выстрелил из карабина — не попал, а потом затвор застрял в среднем положении и патрон заклинило. Ольга, неловко держа толстыми перчатками пистолет, подошла сбоку и трижды выстрелила в пустую глазницу почти в упор. Чудовище тяжело повисло на заграждении. Мигель так и простоял, раскрывши рот, и даже не вспомнил про свой маузер.

— Черта с два эта зимняя смазка помогла, — уныло констатировал Андрей, дергая затвор. — А обещали-то…

— Ничего себе, — сказал испанец. — Какой он… Быстрый. Ух.

— Вы молодцы, товарищи, — похвалила их Ольга. — Будет Лизавете новый биоматериал.

Она вдруг с удивлением поняла, что ледяная пустота внутри, кажется, больше не растет. Ей стало легче.

— Вызывайте людей, пусть тащат трофей в лабораторию, а мы на перезарядку баллонов — и вперед!


— Оля, проснись, Оля!

Взволнованная Лизавета трясла ее за плечо.

— Да проснись ты!

Ольга с трудом вытащила себя из продавленной раскладушки, села на табурет, протерла глаза и спросила:

— Что случилось, Лизавета Львовна?

— Мне надо, чтобы ты на это посмотрела.

— На что?

— Вот!

Биолог сунула ей под нос клетку с белыми мышами. Мыши были довольно милые, с розовыми тонкими ушками, но пахло из клетки не очень, и девушка невольно отстранилась.

— Мыши, — констатировала она, — белые.

— Живые и здоровые! — странным тоном сказала Лизавета.

— Ну да. Еще вы мне дохлых мышей в нос не совали…

Женщина поставила клетку на лабораторный стол, вздохнула и села на табурет напротив Ольги.

— Мы не успели спасти всех лабораторных животных, — сказала она. — Времени было мало, суеты много. Эти мыши — контрольная группа для моих исследований по радиационной онкологии. Они не получали лечения, опухоли выросли с полтуловища размером. Давно должны были умереть.

— Но живы.

— Вот именно. И опухолей нет. Но даже это не самое важное. Два самца были очень старые. Двадцать шесть и двадцать пять месяцев, глубокие мышиные старцы. Облысели, почти не двигались… А теперь, смотри!

Лизавета опять сунула ей под нос клетку. Ольга поморщилась.

— Они бегают, как молодые, восстановился волосяной покров, и еще… Они опять начали спариваться!

— Ну, совет да любовь… — откровенно зевнула Ольга. — Я посплю еще, ладно?

— Ты не понимаешь… — покачала головой Лизавета. — После трансмутации в поле Установки, вещество, и без того бывшее сильнейшим метаболическим агентом, стало мифическим магистерием, эликсиром жизни. Я просто алхимиком каким-то себя чувствую.

— Ну, люди — не мыши… — глубокомысленно ответила Ольга. — Пойду умоюсь, раз уж поспать не удалось…

— Подожди, — остановила ее биолог, — ты знаешь, мне уже за сорок. Голодное детство, война, тиф, два ранения, здоровье не очень…

Она зачем-то оглянулась, как будто кто-то мог ее подслушать, наклонилась к Ольге и сказала тихо:

— Я приняла новый препарат.

— И начали спариваться? — не удержалась невыспавшаяся Ольга.

— Тьфу на тебя! — рассмеялась Лизавета, — было б с кем… Нет, у меня исчезла седина — мне больше не надо подкрашивать волосы. Пропали старые болячки, началось рассасывание шрамов. Я уже лет двадцать так хорошо себя не чувствовала!

— Знаете, Лизавета Львовна, — подумав, сказала девушка, — вы не спешите об этом объявлять. Если у вас и вправду есть эликсир жизни, то не все это воспримут правильно…


Город людей

* * *


В «теплой» части убежища жизнь шла своим чередом. Люди жили скудным аварийным бытом, ели однообразную, выдаваемую строго по нормировке еду. Ученые, чьи лаборатории удалось хотя бы частично эвакуировать вниз, продолжали по мере возможности свои исследования, хозяйственная и инженерная группы, используя скудные материальные ресурсы подземных складов, поддерживали функционирование систем Убежища. Очень угнетала скученность, ограничения и бытовые сложности. Постоянные очереди в туалет и душ, проблемы со стиркой тех немногих вещей, которые были у людей с собой — все это морально утомляло и провоцировало мелкие конфликты. В основном среди тех, кто не имел прямого отношения к науке и не мог отвлечься в работе.

Тем не менее, жизнь продолжалась. Одна вновь образовавшаяся пара даже сыграла свадьбу — смущенный директор, как высшее должностное лицо коллектива, зафиксировал заключение брака, неловко поздравил их с началом семейной жизни и выделил литр спирта на «погулять». Ольга отдала молодоженам свой чуланчик, поставив себе раскладушку в лаборатории Лизаветы. Там резко пахло химикатами, биохимик имела привычку работать ночами, бормоча под нос и звякая стеклом, но ей было наплевать. Она все равно так выматывалась, что падала и засыпала без снов.

Ночью основное освещение гасло, зажигались аварийные фонари, и помещения наполняла еле уловимая неприятная вибрация — включалась в режим сканирования Установка. Днем Матвеев обрабатывал результаты, отмахиваясь от теряющего терпение Куратора.

— Я работаю, — раздраженно говорил он на совещаниях, — торопить меня бесполезно. Резонансы штучные. То ли мы в очень изолированной части Мультиверсума, то ли это особенность нашего закапсулированного положения.

Воронцов, отвечавший за техническую часть Установки, только разводил руками и кивал на Матвеева — мол, он решает, а я только рубильники дергаю…

И вот, наконец, он сообщил, что момент настал.


«Приборным модулем» оказалась освободившаяся от перевозки бочек колесная тележка, с приваренным к ней длинным железным дышлом. На нее водрузили несколько автомобильных аккумуляторов и смонтировали всевозможные регистраторы, включая 16-миллиметровый киноаппарат с пружинным заводом.

— Зачем это все? — злился Куратор. — Заглянули бы и сразу назад, если что…

Матвеев его игнорировал, настраивая самописцы приборов и заводя кинокамеру.

— Вы все поняли, товарищ Курценко? — спрашивал он строго. — Нажимаете вот здесь и здесь, переключаете этот тумблер и задвигаете модуль в портал.

— Да чего там не понять, — отвечал Андрей. — Вы уж раз восемь повторили…

— Тогда всем, кроме вас, предлагаю покинуть рабочую зону Установки и перейти в аппаратный зал. Мы готовы к рабочему пуску.

Ольга подошла к стеклянной перегородке и встала так, чтобы не заслонять обзор ученым. Рядом недовольно сопел Куратор. Андрей, стоящий возле арки, помахал ей. Куратор засопел громче.

Ольга замечала определенное мужское внимание со стороны Андрея, но та ее часть, которая должна была реагировать на такие сигналы, умерла вместе с Иваном. Навсегда или на время — кто знает? Она была просто благодарна, что это внимание очень ненавязчивое и деликатное. В отличие от претензий Куратора.

Несколько дней назад он без приглашения пришел в лабораторию Лизаветы, и попросил биолога выйти на минуту. Та, с большим неудовольствием, но подчинилась — авторитет Куратора как представителя партии и правительства был все еще велик. Все надеялись, что вскоре вернутся на Родину, и тогда не миновать разбирательства — как ни крути, а неудачный эксперимент нанес большой материальный ущерб и повлек человеческие жертвы. Результаты будут во многом определяться точкой зрения Куратора.

— Ольга, — сказал он почти равнодушным тоном, — мне жаль, что так вышло с вашим мужем и ребенком. Но теперь ничто не мешает вам принять рациональное решение. Я снова предлагаю вам…

— Заткнитесь. Просто заткнитесь, — девушка сказала это так, что Куратор моментально осекся. — Еще слово, и я вас пристрелю. Плевать на последствия. Я просто сделаю это.

Она взялась за кобуру пистолета, где-то даже желая, чтобы он продолжил. Она смотрела на этого невзрачного, но опасного мужчину сквозь ледяную пустыню в душе. Она не злилась, не испытывала возмущения или отвращения. Ей просто очень хотелось выстрелить.

Куратор молча развернулся и вышел прочь. Больше они не разговаривали.


— Минутная готовность! — громко объявил Матвеев. — Всем занять свои места! Мигель, мощность!

Испанец защелкал переключателями.

— Готовность!

— Есть готовность!

— Реактор?

— Шестьдесят, семьдесят, семьдесят пять…

В аппаратной нарастал тяжелый гул, пол неприятно вибрировал.

— Ну, Игорь Иваныч, не подведи, — нервно сказал директор.

— Сто! Мощность в эмиттер! Разряд!

— Есть, есть прокол! — завопил восторженно Мигель.

— Курценко, ваш выход, — сказал Матвеев в камеру селектора, и все взгляды устремились к стеклу.

Андрей взялся руками в толстых перчатках за дышло тележки, и, поднатужившись, закатил ее в арку эмиттера. Ольга замерла — загроможденная приборами повозка, пересекая невидимую линию, как будто стиралась моментальным ластиком, пока не осталась только торчащая в пустоту стальная труба дышла. Андрей закрепил ее за крюк в полу и отошел в сторону.

— Две минуты! — сказал Матвеев. — Идет измерительный цикл!

Сто двадцать секунд прошли в полном молчании. Гудела Установка, вибрировал пол, все молча смотрели на арку с торчащей из пустоты железякой.

— Готово! — объявил ученый. — товарищ Курценко, вытаскивайте модуль!

Андрей отцепил дышло, взялся за него и потянул. Ничего не произошло. Он расставил ноги пошире, уперся ими в пол, крепко взялся за трубу обеими руками и потянул на себя изо всех сил — но тележка не шла.

— Лебедку, товарищ Курценко! — сказал в селектор Матвеев.

Андрей бросил железку, подошел к свежесваренной стальной раме, где была установлена электрическая, позаимствованная со складской кран-балки, лебедка, вытянул металлический трос с крюком и зацепил его за дышло.

— Готово? — спросил Матвеев. — Отойдите к стене, пожалуйста!

Лебедка загудела почти неслышно — все давил глубокий звуковой тон Установки, — трос натянулся и задрожал. Секунду или две ничего не происходило, потом раздался глухой удар. Ольга сначала подумала, что трос лопнул — но нет, это резко, как пробка из бутылки, вылетела из-под арки тележка. Но в каком она была виде!

От резиновых покрышек колес остались только верхние части, аккумуляторы полопались, вздувшись ледяными валунами замерзшего электролита… Приборы остались на своих местах, но на глазах покрывались снежной шубой моментально нарастающего инея. Андрей отступил еще на пару шагов и обхватил плечи руками — температура в помещении стремительно падала.

— Выключаем! — скомандовал Матвеев. — Курценко, уходите оттуда немедленно!

Гул и вибрация начали стихать, Андрей, отдраив гермодверь, вышел из рабочей камеры в аппаратную.

— «Заглянули и назад», да? — зло сказал он Куратору. — Сами так-то заглядывайте!

Куратор его проигнорировал, обратившись к профессору:

— Как вы объясните случившееся? — требовательно спросил он.

— А что вас не устраивает? — искренне удивился тот. — Установка сработала великолепно, мы сделали первый в истории науки резонансный прокол в другой срез Мультиверсума. Это крупнейшая научная победа, товарищи! Я предложил бы открыть шампанское, но у нас нет шампанского, так что просто поздравляю всех! Ура!

— Ура! — поддержал его Мигель.

— Какая победа? Какое шампанское? — разозлился Куратор. — Что случилось с тележкой?

— С приборным модулем? — уточнил Матвеев. — Он выполнил свою задачу, показав, что срез, открытый этим резонансом, непригоден для жизни. Возможно, это такой же закапсулировавшийся фрагмент, как наш, но уже достигший своего энтропийного максимума. Хотя, конечно, кинокамеру жалко, она предпоследняя. Да и аккумуляторы… В следующий раз начнем с термометра на палке.

— Чего достигший? — тихо спросил Андрей у Мигеля.

— Замерз он. До конца. До абсолютного нуля, то есть, — пояснил испанец. — И мы так же замерзнем, если…

— Понятно.

Ольга с неприятным чувством посмотрела на превратившуюся в абстрактную ледяную скульптуру тележку.

— Что дальше, Игорь Иваныч? — спросил директор.

— Сутки на профилактику Установки — и делаем следующий прокол. Может, там будет более гостеприимный срез…

— Так! — объявил он громко. — Все, кроме персонала лаборатории, могут быть свободны! Через сутки повторим эксперимент по следующей резонансной точке. Мигель, пометьте в плане этот резонанс… Да хоть черным, что ли. Так постепенно и составим карту окрестностей.


— Оленька, — смущенно спросила девушку Лизавета, когда та вернулась в ее лабораторию. — Это, конечно, не мое дело…

— Что такое?

— Что у тебя за дела с Куратором?

— Нет у меня с ним никаких дел, — ответила Ольга почти спокойно, но Лизавета что-то услышала в ее тоне.

— Неприятный он какой-то, да?

— Что случилось, Лизавета Львовна?

— Понимаешь, я Палычу рассказал о Веществе… — биолог отчетливо выговорила это слово с большой буквы. — Только Палычу, больше никому. Он же директор, он должен быть в курсе…

Ольга молча кивнула, ожидая продолжения.

— А вчера ко мне сюда пришел Куратор, и начал выпытывать, что да куда, да какие свойства, да сколько его у меня, да как хранится… И так он на меня давил, как будто я его не сама получила, а украла у кого!

— Не волнуйтесь, Лизавета Львовна, — успокоила ее Ольга. — Пока мы тут, Куратор — не самая большая наша проблема. А если… когда мы отсюда выберемся — то и черт с ним, как-нибудь разберемся.


Следующий пуск принес лопнувший от лютого мороза термометр на обледенелой палке. И следующий. И следующий.

Куратор бесился, Палыч нервничал, Матвеев мрачнел с каждым запуском.

— Ну как вам это объяснить… — разводил он руками на собрании. — Вот, например, представьте себе Мультиверсум, как пачку бумаги. Мы жили на одном таком листе и пытались проковырять дырочку на соседний. Но вместо этого вырвали кусок бумаги, скомкали и… Не знаю, что. Может быть, закинули в пыльный угол, где валяются только такие же бумажные шарики.

— Очень… Э… Художественно, — с кислой миной прокомментировал Куратор.

— В этом случае, наши дела плохи, я правильно понимаю? — уточнил Палыч.

— Да, — кивнул Матвеев, — но я склонен предполагать, что эти шарики, в рамках принятой аналогии, все-таки лежат на этой пачке бумаги, и мы найдем точку соприкосновения, если не со своим листом, то все же именно с листом, а не с комочком…

— Точнее, я на это надеюсь, — добавил он, помолчав. — Потому что иначе нам будет плохо.


— Надо же, целый? — удивился Андрей, вытащив очередной термометр. — Двадцать четыре градуса Цельсия. Плюс.

— Не трогайте его, осторожно положите на пол и выходите из рабочей камеры! — скомандовал Матвеев. — Мало ли, что там еще может быть…

Приборная тележка тоже вернулась целой и невредимой, стрекоча заведенным киноаппаратом. Когда Мигель проявил пленку, она оказалась засвеченной с одного края, но все равно можно было разобрать, что в свете фонаря тележки широкоугольный объектив запечатлел какое-то темное помещение с бетонной стеной и стальной гермодверью.

— Как у нас прям, — сказал с удивлением Палыч.

— Немного похоже, — не согласился Андрей. — Тут дверь другой конструкции, посмотрите, как рычаги расположены. У нас не такие.

Все замолчали, глядя на небольшой киноэкран красного уголка, в котором пришлось собрать внеочередное собрание. Стрекотал проектор, на белой стене подергивалось черно-белое изображение с темной засвеченной полосой слева.

— А от чего засветка? — спросил Палыч.

— Да черт ее знает, товарищ директор — ответил Мигель. — Может, пленка была бракованная…


Дело оказалось не в пленке.


— Температура, давление, содержание кислорода, гравитация… — все в норме, — докладывал Матвеев, — но…

— Что «но»? — спросил Куратор. — Вечно у вас какие-то «но»…

— Радиация, — ответил ученый, — высокая радиация. Двенадцать бэр в минуту.

— Это много?

— Шестьсот бэр считается смертельной дозой. Четыреста пятьдесят — тяжелая лучевая болезнь.

— То есть, больше получаса там не пробыть? — спросил Андрей.

— Без защитного снаряжения — нет.

— Надо выяснить у энергетиков, — сказал Палыч, — в чем-то же они перегружали реактор?

— О чем мы вообще говорим? — возмутился Куратор. — У нас есть средство, вылечивающее все болезни и даже более того!

— Что «более того»? — спросил Воронцов.

— А, так вы им не рассказали? Для себя приберегли? — неприятным смехом засмеялся Куратор.

Ольгу аж передернуло от его голоса.

— Не рассказали что?

— А, неважно, сами разбирайтесь, — с глумливой усмешкой отмахнулся Куратор, — но лучевая болезнь не убивает мгновенно, а у нас есть способ ее вылечить.

— Действительно, — вспомнил Воронцов. — Лизавета же откачала наших героических энергетиков. Да вот же, Николай…

— Прекрасно себе почуваю! — кивнул Подопригора. — Як новий!

— Лизавета? — спросил Палыч.

— Препарат не прошел должных испытаний, — нахмурилась биолог. — И вы же сами мне за это выговаривали. Тогда ситуация была чрезвычайная…

— А сейчас какая? — перебил ее Куратор. — Я настаиваю на исследовании. С соблюдением, разумеется, необходимых мер предосторожности.

Препирались долго, но Ольга уже не особо вслушивалась. После выступления Куратора она уже не сомневалась, что вылазка в прокол неизбежна, и думала только, как обеспечить свое в ней участие.

Однако никаких проблем не возникло. Она сказала «я пойду» — и ей никто не возразил. Никто не стал рассказывать про «не женское дело», про опасность радиации для юного организма, никто не сказал «тебе еще детей рожать». Она даже немного удивилась. Кажется, после затянувшейся охоты на мантисов, ее привыкли воспринимать как командира боевой группы Убежища.


Защитные костюмы сделали на основе тех же «скафандров». Ученые заверили, что металлизированная ткань сама по себе неплохо защитит от альфа- и бета-излучений, замкнутый воздушный цикл убережет от попадания радиоактивной пыли, а для защиты от гамма-лучей вместо воздушных теплообменников вложили между прошитыми слоями ткани тонкие свинцовые пластины.

— Это только ослабит действие проникающей радиации, — объяснила ей Лизавета. — Столько свинца, чтобы защититься совсем, никто на себе не унесет. Было полчаса до лучевой — станет сорок пять минут. Примерно, конечно. Вы получите индивидуальные дозиметры ДКП, смотрите на них чаще. Набрали полную шкалу — бегите назад.

Пошли сработанной группой — Ольга, Андрей, Мигель, Анна. В рабочей камере установки построили из натянутой на каркас прорезиненной ткани примитивную камеру дезактивации. Там их возвращения ждали люди в ОЗК со шлангами и щетками.

Дозиметрист помещал в зарядное гнездо похожие на толстые авторучки приборы, поворотом рукоятки выставлял ноль и, вытащив, цеплял им на скафандры.

— Смотрите за шкалой! — предупредил он их.

Шагнуть под арку было страшновато, но на каком-то внешнем, рассудочном уровне. Ледяная пустыня внутри Ольги давно уже заморозила настоящее чувство страха — то, от которого дрожат колени, слабеют руки и выступает холодный пот. Как будто организм забыл, как вырабатывать адреналин. Анне явно приходилось хуже — она то и дело пыталась рефлекторно вытереть пот со лба, хлопая тыльной стороной перчатки по плексигласу шлема. Мигель нервно вертелся и перетаптывался, Андрей стоял спокойно, но был несколько бледноват.

Гудела Установка, вибрировал пол — из рабочей камеры это воспринималось заметно внушительнее, чем из аппаратной.

— Есть прокол! — сказал динамик на стене. — Вперед, товарищи!

Ольга пошла первой.


Историограф. «Кривые, окольные тропы» | Город людей | Историограф. «Дао УАЗа»