Глава 31

Когда в суде начали разбирать состояние дел в огромных владениях Эмберсонов, оказалось, как выразился Джордж Эмберсон, что «никаких владений нет». У семьи ничего не осталось.

– Я догадывался об этом, – продолжил Эмберсон. – Как специалист по наживанию богатства я гроша ломаного не стою, но мне нет равных, как только дело доходит до предсказания бед.

Он не переставал упрекать себя за то, что не проследил, чтобы отец своевременно оформил дом на Изабель.

– А Сидни с Амелией, вот уж свиньи-то! – добавил он – эта парочка стала его любимой мозолью. – Ничем помочь не хотят. Жаль, что я позволил им тогда вежливо откланяться. Письмо Амелии было наполовину на итальянском, будто она позабыла, как пишется «нет» по-английски. Надо пожить на свете, прежде чем поймешь, что за люди тебя окружают! Дела и так были плохи, еще до того, как они забрали свою треть, и эта треть оказалась единственным нормальным куском в сгнившем яблоке. Я не стал им писать о возмещении, и, юный Джордж, это по меньшей мере оградит тебя от волнений. Не трать на них времени – не пиши, на эту парочку не стоит полагаться.

– Я и не собирался, – спокойно сказал Джордж. – Я ни на что не рассчитывал.

– Думаю, мы даже не почувствуем, как все плохо. – Эмберсон засмеялся, но вышло у него не очень радостно. – Мы выживем, Джорджи, ты-то точно выживешь. Что касается меня, то я уже староват, к тому же слишком привык привлекать чужие ресурсы для войны с этой жизнью: мне будет достаточно просто не умереть с голоду. Поступлю на дипслужбу с окладом в тысячу восемьсот долларов в год. Меня, как бывшего конгрессмена, возьмут. Я уже слышал, что мое дело в Вашингтоне продвинулось. Вот ведь будет жизнь – под пальмами с охлажденными напитками да чернокожими официантами, почти как дома. А как устроюсь, буду и тебе по полсотни высылать. Чем богаты! Конечно, твоего образования для хорошей работы маловато, но ты еще молод, а в крови у тебя выносливость предков. Природа себя проявит, не пропадешь. Никогда не прощу себе потери особняка: он стал бы тебе хорошим подспорьем. Но кое-какие деньжата у тебя есть, скоро начнешь получать небольшое жалованье, да и тетя Фанни, конечно, тебя не оставит, сможешь одолжить у нее, если прижмет, а там и я кое-что стану тебе подбрасывать.

«Кое-какие деньжата» Джорджа были шестью сотнями долларов от продажи маминой мебели, а «небольшое жалованье» в восемь долларов в неделю он должен был получать от старого Фрэнка Бронсона, принявшего его в контору как секретаря и юриста-практиканта. Старина Фрэнк с радостью предложил бы внуку Майора что-то большее, но лучшие его клиенты поумирали, а после опытов с автомобильными электролампами он не был уверен, что сможет оплачивать услуги наемного работника вкупе с собственными небольшими счетами за жилье. Джордж высокомерно согласился на место, тем самым сняв груз с дядиных плеч.

У Эмберсона в карманах гулял ветер, хоть он и получил назначение за границу. Чтобы занять пост, ему пришлось одолжить две сотни из шестисот долларов племянника.

– Сам себя за это ненавижу, – сказал он. – Но лучше мне поехать и получать там хотя бы какие-то деньги. Конечно, Юджин мне не отказал бы – он порывался помочь, но я почувствовал, что в данных обстоятельствах…

– Ни за что! – воскликнул покрасневший Джордж. – Даже вообразить не могу, что кто-то из нашей семьи… – Он сделал паузу, но решил, что необязательно объяснять, что не стоит принимать милостей от человека, которого «кое-кто из семьи» не пустил на порог дома. – Лучше возьми у меня побольше.

Эмберсон отказался.

– Вот что я тебе скажу, юный Джордж: в тебе нет жадности, этим ты весь в Эмберсонов – и мне это по нраву!

Он еще раз похвалил племянника в день своего отъезда в Вашингтон. Эмберсон не собирался возвращаться, намереваясь отправиться в дальние края прямиком из столицы. Джордж проводил его на вокзал, и их прощание несколько затянулось, потому что поезд опаздывал.

– Возможно, мы больше не увидимся, Джорджи, – хрипловато сказал Эмберсон, дружески положив руку на плечо молодого человека. – Не исключено, что с этой минуты мы будем только переписываться, пока тебе, как ближайшему родственнику, не пришлют мой старый чемодан да какую-нибудь запыленную безделушку с каминной полки консульства. Странно прощаться с тобой вот так… Кто бы мог еще несколько лет назад представить подобное? Но вот мы здесь, два элегантных джентльмена, потерпевших крах. Мы даже не знаем, что ждет нас завтра, не так ли? Как-то раз я стоял здесь же и прощался с милой девушкой, правда то было до постройки нового вокзала, и мы называли это место станцией. Она приезжала к твоей маме, еще до замужества Изабель, и я сходил по ней с ума, а она позволяла мне это. Тогда мы решили, что не сможем жить друг без друга и обязательно поженимся. Но она уезжала за границу с отцом, и, прощаясь, мы знали, что не увидимся по меньшей мере год. Я думал, что не переживу разлуки, а она стояла здесь и плакала. А сейчас я даже не знаю, где она и жива ли вообще, и вспоминаю о ней лишь на вокзале, когда жду поезд. Если и она думает обо мне, то, вероятно, воображает, что я до сих пор танцую в бальной зале Эмберсон-Хауса и что наш особняк до сих пор лучший в городе. Жизнь и деньги подобны шарикам ртути, разбежавшимся по полу в трещинах. Они куда-то пропали, и мы сами не знаем куда – и какого черта мы с ними сделали! Сейчас я кое в чем признаюсь – благо времени смущаться у нас уже нет. Я всегда любил тебя, Джорджи, но порой ты мне не нравился. Иногда я тебя не переваривал. До недавнего времени любить тебя можно было только по сердечной склонности, – конечно, так говорить не очень тактично, но иных причин не было! Мы жутко избаловали тебя в детстве, вырастив этаким принцем, но не тебе на это пенять! Жизнь тебя порядком поистрепала, а так как я по молодости был на тебя похож, то прекрасно понимаю, каково самонадеянному юнцу видеть, каких дров он успел наломать. Бедняга! Тебя настигло сразу два удара – по сердцу и по карману, но ты перенес их довольно стойко. А раз уж мой поезд подходит к платформе, то уж прости, но я скажу, что мне частенько хотелось тебя придушить. Однако я всегда тебя любил, а сейчас ты мне даже нравишься! И напоследок: не исключено, что в городе остался человек, питающий к тебе похожее чувство. Любит тебя, невзирая на то, что хотел бы повесить. Попытайся… О, пора бежать. Вышлю деньги, как только мне заплатят жалованье. Прощай, да хранит тебя Бог, Джорджи!

Он миновал ворота, весело помахал шляпой из-за железного ограждения и скрылся в спешащей толпе. Когда он исчез из вида, на племянника неожиданно обрушилась невыносимая боль одиночества, и душевные силы покинули его. Казалось, с дядей ушли последние осколки знакомого мира, и теперь Джордж навек обречен.

Он шел по направлению к дому сквозь чужие улицы чужого города: все вокруг вдруг показалось незнакомым. За годы в университете он почти не видел города, а потом был долгий отъезд и трагическое возвращение. С тех пор он редко выходил гулять, да и выезжал исключительно в закрытом экипаже. Фанни часто сетовала, как это вредно для здоровья.

Но теперь улицы гремели и грохотали вокруг него, под слоем всепроникающей грязи чувствовалась невероятная энергия. Джордж шагал сквозь серую толпу бегущих куда-то прохожих и не встречал знакомых лиц. Большинство встречных даже не принадлежали к доселе виденным им в жизни типам – вроде и люди, к каким он привык с детства, но в то же время было в них что-то нездешнее, заграничное. Он видел немецкие глаза с американскими морщинками в уголках, видел ирландские глаза и неаполитанские, римские, тосканские, глаза из Ломбардии или Савойи, венгерские, балканские, скандинавские – и все они смотрели по-американски. Он видел евреев, приехавших из Германии, евреев, прибывших из России или Польши, но они уже перестали быть немецкими, русскими и польскими евреями. Всех их, спешащих куда-то под свинцовыми небесами и новыми небоскребами, припорошило копотью; всех, кажется, мучило нечто неизбежное, хотя то тут, то там смеялись обвешанные пакетами женщины, рассказывая подругам о приключениях в магазинах или о счастливом спасении из-под колес наводнившего улицы транспорта. То и дело какая-нибудь веселая девушка находила время бросить кокетливый взгляд на Джорджа.

Он не обращал на них внимания и, покинув многолюдный тротуар, повернул на север, на Нэшнл-авеню, в район более спокойный, но с такими же перемазанными сажей магазинчиками и старомодными домами. В этих домах когда-то жили приятели Джорджа по детским играм и старые друзья дедушки. На этой аллее он подрался сразу с двумя мальчишками и поколотил их, а вот здесь розовенькие девочки из воскресной школы сумели задразднить его до белого каления. На том полуразвалившемся крыльце его вместе со всей шайкой угощала пончиками и пряниками смеющаяся женщина, чуть дальше торчали ржавые обломки железной ограды, через которую он на спор прыгал на своем белом пони, а в обветшавшем доме за этим забором устраивались детские праздники, и когда он стал чуть постарше, то частенько танцевал там на званых вечерах, и влюбился в Мэри Шэрон, и поцеловал ее, силой зажав под лестницей в холле. Двустворчатая входная дверь, некогда блиставшая полированным орехом, была закрашена тусклой серой краской, но даже такой немаркий цвет не мог скрыть осевшую на ней отвратительную пыль. Прокопченная вывеска над входом гласила: «Гостиница для холостяков».

Другие дома тоже превратились в пансионы, слишком скромные для вывесок, но иногда хозяева честно снабжали их объявлениями: «Жилье на день или неделю, обеды» – или еще лаконичнее: «Комнаты». В одном из домов частично сломали старый каменный эркер и сделали вместо него витрину с двумя подвешенными на бечевках юбками и парой серовато-белых фланелевых брюк, а на черной с позолотой вывеске написали: «Французская стирка и покраска ткани». Фасад соседнего дома тоже подвергся переделке, и теперь его вид не оставлял сомнений в желании верно служить смерти: «Дж. М. Ролснер. Гробы. Похоронная контора». Рядом старый добрый квадратный домишко из покрашенного в серый кирпича был легкомысленно декорирован огромной золотистой надписью, прикрепленной к перилам вышедшей из моды веранды: «Филантропическое сообщество кавалеров и дам в борьбе за целомудренность». В этом доме когда-то жили Минаферы.

Джордж прошел мимо, не моргнув и глазом. Он не опустил головы, и, если бы не чрезвычайная серьезность и тюремная бледность, ставшая результатом добровольного домашнего ареста, мало кто из знакомых отметил бы какие-то изменения в Джордже Эмберсоне Минафере. Он был по-прежнему великолепен. До его ушей донесся комплимент из проезжающего мимо автомобиля. Это была жуткая красная машина, сверкающая латунью и везущая полдюжины молодых людей, разодетых по последней моде эпохи автомобилизма. Дам приятно поразил внешний вид прохожего на тротуаре, а так как машина медленно двигалась вдоль обочины, они успели открыто рассмотреть его до малейших деталей, чем немало досадили объекту внимания.

– Сегодня на улице можно встретить столько симпатичных незнакомцев, – сказала самая юная из девушек. – Наш старенький городок стал просто огромным. Даже интересно, кто это.

– Не знаю, – сказал юнец, сидящий рядом с ней, да так громко, что было слышно по всей округе. – Понятия не имею, кто это, но по его манере могу предположить, кем он себя воображает – великим герцогом Люксембургским!

Все захихикали, автомобиль набрал скорость и укатил прочь, а девушка обернулась и продолжала смотреть на Джорджа, пока возмущенные попутчики не натянули ей на глаза ее же шляпку. Выходка молодых людей так глубоко потрясла Джорджа, что он неосознанно пробормотал себе под нос: «Рвань!»

Это была его последняя «прогулка домой»: вверх по Нэшнл-авеню до района Эмберсон-Хауса к двум старым особнякам на Эмберсон-бульваре, ибо сегодня им с Фанни предстояла последняя ночь в доме, который Майор позабыл переписать на Изабель. Завтра они обязаны съехать, а он начнет свою карьеру в конторе Бронсона. Джордж упал в разверзшуюся пропасть без ожесточенного сопротивления: внутри него кипели страсти, но мир спокойно вращался, ему было наплевать. Ведь из всех «жизненных идеалов», которые мир давит в труху, один особенно уязвим: тот, что зависит от унаследованного состояния. Несмотря на все деловые неудачи, Джордж Эмберсон верно заметил, что в конце концов деньги, как и жизнь, похожи на «шарики ртути, разбежавшиеся по полу в трещинах». И его племянник вдруг отчетливо это осознал, наблюдая, как растекается по трещинам имущество Эмберсонов – вот-вот совсем пропадет.

Дядя предложил написать товарищам по университету в надежде, что они предложат нечто более привлекательное, чем работа в конторе Бронсона, но Джордж вспыхнул и покачал головой без каких-либо объяснений. Слишком часто он проповедовал среди своей небольшой и молчаливо снисходящей до него братии философию наслаждения жизнью вдали от дел. Он и представить не мог, что будет просить кого-то из них найти ему место. К тому же это была не самая сердечная компания на свете, и переписка с ними давно его разочаровала. И от друзей детства тут, в городе, он успел отдалиться, более того, потерял всякую связь с большинством из них. «Козырные друзья», когда-то поклявшиеся поддерживать друг друга в беде или бедности, давным-давно разбрелись кто куда: кто-то скончался, кто-то уехал, остальные растворились в дымной пучине бурного города. Джордж знал лишь о судьбе своего старого врага, рыжеволосого Кинни, ныне женатого на Джейни Шэрон, и Чарли Джонсона, который, в трауре по матери, как-то прошел мимо Эмберсон-Хауса, когда Джордж стоял на крыльце. То, что он узнал прежнего товарища, отразилось лишь в свирепом взгляде, брошенном на Джорджа, и не менее свирепом повороте головы.

В последний раз возвращаясь домой и проходя мимо въезда в район Эмберсон, точнее, мимо места, где когда-то был въезд, Джордж вздрогнул и остановился, чтобы осмотреться. Он впервые заметил, что колоннаду снесли, и понял, что уже видел изменения в этой части района, но не понял, что именно было не так. Здесь под тупым углом встречались Нэшнл-авеню с Эмберсон-бульваром, а снос колоннады привел к тому, что бульвар превратился в обычную боковую улицу, потеряв всю свою значимость: он просто перестал быть бульваром!

Однако фонтан с Нептуном остался там, где был, и все еще напоминал об изначальной планировке. Морской бог словно молил о последней милости, и если б у него нашелся сердобольный друг, то обязательно закопал бы несчастный фонтан ближайшей же ночью.

Джордж не задержал взгляд на этом пережитке прошлого, старался не смотреть даже на Эмберсон-Хаус. Эта громадина выглядела давно заброшенной: окна, как у всех домов, в которых не живут, стали похожи на пустые глазницы голого черепа. Конечно, здесь немало постарались соседские хулиганы: кое-где выбили стекла, взломали переднюю дверь, не потрудившись даже прикрыть ее, а колонны и каменный парапет веранд исписали глупыми непристойностями.

Джордж торопливо миновал особняк и в последний раз зашел в свой – и мамин – дом.

Здесь тоже царило запустение, и звук закрывающейся двери прокатился по голым комнатам, потому что из мебели на первом этаже остался только кухонный стол в столовой, который Фанни сохранила, как она выразилась, «для трапез». Эти «трапезы» она теперь готовила и подавала сама, что заставляло Джорджа сомневаться в уместности подобного наименования. Фанни не стала продавать свою мебель, а Джордж с некоторых пор обитал в маминой спальне, потому что вся обстановка его комнаты была пущена с молотка. Спальня Изабель осталась нетронутой, и мебель из нее, вместе с вещами Фанни, завтра утром переезжала на новую квартиру. Тетя взяла эти хлопоты на себя, найдя трехкомнатное жилье с «кухонькой» в многоэтажном доме, служившем пристанищем для отошедших от дел господ. Там уже поселились некоторые ее подруги, пожилые вдовы некогда видных горожан. Люди готовили завтраки и обеды у себя на кухнях, но ужинать спускались в общую столовую на первом этаже, а потом весь остаток вечера играли в бридж, что особенно привлекало Фанни. Она сообщила Джорджу, что «завершила все приготовления», и нервозно потребовала одобрения, навязчиво спрашивая, не находит ли он ее «весьма практичной». Джордж рассеянно согласился, не слушая и не совсем понимая, что происходит.

Бродя по опустевшему дому, он начал осознавать, что к чему, и сомневаться, а так ли ему хочется жить в трехкомнатной квартирке с тетей, завтракать и обедать тем, что она состряпает на «кухоньке», и получать комплексный ужин в «чудесной столовой в колониальном стиле» (что бы это ни значило в представлении Фанни) за маленьким круглым столиком, выделенным им из дюжины прочих круглых столиков, за которыми будут сидеть другие обломки разрушенных семейств. В первый раз, перед лицом уже свершившегося, Джордж мысленно нарисовал себе эти картинки, и они ужаснули его. Он решил, что такая жизнь будет просто кошмаром, а некоторые вещи он вообще не сможет вынести. Поэтому за «трапезой» он обязательно поговорит с Фанни и скажет, что лучше попросит у Бронсона раскладушку, сундук и резиновую ванну и поселится в темной комнатушке в глубине его конторы. Эта перспектива не так сильно пугала его. Есть он сможет в ресторанах, тем более что его аппетит сейчас ограничивается чашкой кофе.

Но за ужином он промолчал, отложив объяснения на потом: Фанни так нервничала и расстраивалась из-за неудавшихся котлет и макарон, к тому же ей не терпелось поговорить о том, как уютно они заживут уже «завтрашним вечером». Ее волнение росло, она вся трепетала, повторяя, как ему будет «хорошо», когда он станет возвращаться с работы и спускаться в столовую, к «хорошим людям, помнящим, кто мы такие», а затем они будут развлекаться, играя в бридж в компании «старых добрых друзей семьи».

Когда они наконец устали копаться в подгоревших остатках ужина, Джордж задержался в столовой, ожидая подходящей минуты начать разговор, но вдруг до него донеслись странные звуки с кухни. Раздался стук, потом громкий шум и грохот жестяной кастрюли, перекрывший звон бьющегося фарфора. Фанни громко запричитала над сокровищами, которые спасла от продажи с молотка, но так и не смогла сохранить для своей «кухоньки». Она по-настоящему нервничала, так нервничала, что больше не могла доверять своим рукам.

На мгновение Джордж испугался, что она поранилась, но не успел дойти до кухни, как услышал, что Фанни сметает осколки, и развернулся. Он отложил разговор до утра.

Пока он поднимался на второй этаж, медленно скользя ладонью по гладким ореховым перилам, его мысли были заняты чем-то более важным, чем смутные планы спать на раскладушке в конторе Бронсона. Посреди лестницы он остановился, повернулся и посмотрел на тяжелые двери, скрывающие черную пустоту бывшей библиотеки. Здесь же он стоял в худший день своей жизни, глядя, как мама проходит внутрь, держась за руку брата, чтобы узнать, что натворил ее сын.

Он продолжил подъем, теперь уже тяжелее, медленнее, все той же поступью вошел в комнату Изабель и запер дверь. В тот день он больше не появлялся и, не отмыкая замка, пожелал Фанни доброй ночи, когда та чуть позже постучалась к нему.

– Джордж, свет я везде погасила, – сказала она. – Все в порядке.

– Отлично, – ответил он. – Спокойной ночи.

Она не ушла и робко продолжила:

– Уверена, нам понравится в нашей новой квартирке, Джордж. Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо, а люди там и впрямь чудесные. Не нужно видеть все в черном свете, Джордж. Не сомневайся, все будет хорошо. Ты молод и силен, с головой на плечах, я знаю… – Она запнулась. – Я знаю, твоя мама присматривает за тобой, Джорджи. Спокойной ночи, милый.

– Спокойной ночи, тетя Фанни.

Несмотря на все усилия, его голос звучал сдавленно, но, кажется, она не заметила этого, и Джордж услышал, как тетя прошла в свою спальню и заперлась там на щеколду и на ключ, опасаясь грабителей. Не надо было ей это говорить. «Я знаю, твоя мама присматривает за тобой, Джорджи». Она пыталась его утешить, но после этих слов сна не было ни в одном глазу. Он знал, что это правда, и если такое вообще возможно, то дух его мамы плачет по ту сторону тишины, рыдает и пытается найти врата в мир, где мог бы «присматривать» за ним.

Джордж чувствовал, что, если эти врата существуют, они, конечно, заперты на семь запоров: они столь же неприступны, как жуткие двери библиотеки внизу, в тот день, когда начались страдания, к которым он ее приговорил.

Это все еще была комната Изабель. Она была нетронута: даже портреты Джорджа, Майора и брата Джорджа по-прежнему стояли на туалетном столике, а в ящике письменного стола хранилась старая фотография Юджина и Люси, которую Джордж однажды увидел, но тут же медленно задвинул ящик, с глаз долой, даже не прикоснувшись к ней.

Завтра все закончится, и, насколько было известно, особняку осталось недолго, скоро его снесут. Само пространство, еще сегодня вечером бывшее комнатой Изабель, обретет новые формы в виде свежевозведенных стен, полов и потолков. Но комната не погибнет – она будет вечно жить в памяти Джорджа. Она умрет только вместе с ним и всегда будет тихо шептать о грусти и боли.

Если призраки живут не только в памяти, но и в пространстве, тогда, как только комната Изабель превратится в спаленки и кухоньки, уже существующие в проекте, здесь наверняка поселится ее призрак и новые жильцы обязательно почувствуют беспричинную грусть и отголосок страстей, витавших здесь в последнюю ночь, проведенную Джорджем Минафером в родном доме.

И хотя в его душе не умерло прежнее своевольное высокомерие, в ту ночь он искупил свой самый страшный грех. Возможно, случится минута, когда какая-нибудь впечатлительная или измученная работой женщина выключит на кухоньке свет и в темноте увидит стоящего на коленях юношу, сотрясаемого рыданиями, который тянет руки сквозь стену, цепляясь за покрывало призрачной кровати. Может, она даже услышит тихий голос, повторяющий вновь и вновь: «Прости меня, мама! Боже, прости меня!»