home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


III

Гул трактора в неурочное время поднял на ноги весь стан. Узнав, что случилось, парни немедленно пустили в ход пилы и топоры; на опушке колка, одна за другой, легло несколько ветвистых берез. За каких-нибудь, полчаса телега, с которой сбросили бочку с водой, была до предела загружена тяжелыми березовыми чурбанами, и Багрянов, сам управляя трактором, потащил ее к месту аварии. Следом двинулась с лопатами говорливая толпа.

На счастье, в степь выкатилась, словно перекати-поле, круглая яркая луна. При ней почему-то особенно почувствовалась стужа. Земля под ногами была твердая и гулкая, травы шелестели сухо, на вымерзших до дна лужицах битым стеклом похрустывал рассыпчатый ледок. Казалось, тишина над степью остекленела. Но и при полном застое воздуха явственно ощущалось, что где-то впереди, куда шел трактор с телегой, стоит особенный, сырой, убивающий все живое холод: в котловине Лебединого озера скопился студеный туман. Время от времени там, на озере, вероятно не видя из тумана даже луны, панически кричали отбившиеся от стай гуси.

Вокруг солонцового пятна, там, где случилась беда, стояли уже все тракторы и толпилась, горланя, не зная, как приступить к делу, ночная смена. Да и было отчего горланить: гусеницы трактора уже почти скрылись в солонцовой хляби.

Увидев, что произошло, Леонид так растерялся, что некоторое время не мог вымолвить слова. «Да что же это за степь? Не в воде, так в земле тонешь! — Мысли его неслись подобно рваным облакам под ветром. — Что же делать? Как его вытащить?»

А пока он собирался с мыслями, вокруг не стихал галдеж. В ожидании бригадира ночная смена уже успела устроить головомойку Ваньке Соболю: его вина в несчастье была очевидной. Теперь же, при виде бригадира, страсти новоселов разгорелись с новой силой.

— Все молчишь? Сказать нечего? — без конца подступал к Соболю Костя Зарницын; может быть, и бессознательно, но, пользуясь случаем, он явно мстил задиристому и ревнивому сибиряку за его нападки. — Нет, ты не сопи, ты скажи все-таки, о чем думала твоя дурная голова, когда ты буксовать начал? Даже землю под собой не чуял!

Костю поддерживали со всех сторон:

— У него не пахота, а другое на уме.

— Тоже мне сибиряк! Куда залез!

— Да какой он, к черту, тракторист? Одна слава!

Ванька Соболь молчал, стиснув зубы. Он чувствовал, что новоселы ругают его не только за аварию, но и в отместку за учиненный в бригаде скандал, а крыть ему сейчас решительно нечем; приходится помалкивать да топить сапогом в солонцовой хляби, рядом с трактором, свое сердце.

Опомнясь через минуту, Леонид услыхал, как наседает бригада на Соболя, моментально догадался, отчего такая горячность, но решил не одергивать расходившихся парней. «Пусть поругают, — подумал он, направляясь осматривать трактор. — Что и говорить, заслужил! Вперед наука!» И только когда подошла толпа со стана, подал голос:

— Давай за дело!

— Сколько у вас лопат? — спросил у подошедших Костя Зарницын. — Значит, попеременно будем, а?

— Давай в две смены!

Судя по тому, как только что вел себя Зарницын, можно было ожидать, что он если и возьмется за дело, то с большой неохотой. Однако выхватив у кого-то лопату, Зарницын первым вонзил ее в землю.

— Самая любимая работа! — сказал он, поплевав на руки. — Пропотеем, как в баньке! Ну, с богом!

Обступив трактор со всех сторон, парни в несколько лопат с горячностью принялись копать зыбкую землю. Верхний горизонт солонца — глубиной с полштыка — был самой обычной целинной почвой, только с более редкой растительностью, — неопытный глаз и днем-то не обнаружит такого засоленного пятна, особенно весной. Но стоило снять верхний горизонт, как под ним обнаруживался толстый пласт столбчатого солонца. Сейчас, при избытке влаги, это был пласт плотной, но сырой, вязкой, липкой массы серого цвета, во многом схожей с оконной замазкой. Весной из такой массы сам черт не вытащит завязшее копыто!

Снимая немощный дерновый блой, парни одновременно усердно месили и разжиживали ногами влажный солонец — за несколько минут он превратился вокруг трактора в густое, но быстро засасывающее месиво. Парни начали вязнуть в нем до колен. Несмотря на азарт, с каким они взялись за спасение трактора, дело вдруг стало продвигаться очень медленно: ступив ногой в солонец, человек не успевал выбросить и одной лопаты, как уже тонул и ему оставалось заботиться только о себе. И чем больше топтались ребята в солонце, тем более засасывающей и бездонной становилась топь вокруг трактора. Даже не верилось, что где-то под нею есть твердая материнская почва. Очень скоро ребята до неузнаваемости измазались в холодном солонце и едва могли передвигать ноги: сапоги у них до краев голенищ были забиты грязью.

С каждой минутой все огорчительней звучали голоса вокруг трактора:

— Ну, что за место? Хуже болота!

— Это не земля, а какая-то зараза! Работая напористо, с удивительной ловкостью;

Костя Зарницын ухитрялся больше всех выбрасывать солонца и больше всех болтать: он был воистину в ударе. Сначала он вместе со всеми проклинал солонцовую топь, в которой, по его словам, вместе с трактором потонет и вся бригада, но когда солонец назвали заразой, он как ни в чем не бывало вдруг резко изменил свою позицию и тон.

— Какая вам здесь зараза? Чего вы болтаете? — заговорил он, моментально овладевая вниманием бригады. — Если хотите знать, это настоящее чудо, а не грязь! Сразу-то и я не разглядел, а вот теперь хорошо вижу… — Между пальцев его правой руки, которую он на виду у всех сжимал в кулак, выдавливалось жидкое месиво. — Видите, какая прекрасная грязь?

— Еще бы! Вымазались в ней как черти!

— Вот и хорошо! Полезно!

— Да что тут полезного?

— Не понимаете? — с усмешкой сожаления переспросил Костя. — Так это же целебная грязь! Даю слово! Вы разве не слыхали, что здесь, на Алтае, очень часто встречаются целебные места? Верно, Иван?

— Верно, — хмуро подтвердил Соболь.

— На каком-то озере, говорят, даже лечатся?

— Лечатся.

— Далеко оно отсюда? — Далековато.

— Ну, для нас горя мало! — заметил на это Костя Зарницын. — Нам ездить вдаль незачем… Мы вот сегодня заодно два дела сделаем: и трактор вытащим и грязевой курорт откроем. Такую ямину вымахаем, что всем места хватит! Так что нечего зря нападать на Соболя. Если хотите, ему даже спасибо надо сказать за открытие целебной грязи. Спасибо, Ваня!

— Отвяжись! — бросил Соболь.

— Не житье у нас здесь будет — сказка! — продолжал Зарницын. — Вот наломаем кости на целине, а когда потеплеет — всей бригадой сюда. Засядем в ямине, как в общей ванне, — только головы одни будут торчать… Заявится Краснюк на стан, а там — ни души. Одна Феня Солнышко. «Где бригада?». — «Лечится». — «Где лечится?» — «На курорте!»

Картина, нарисованная Костей Зарницыным, дала такую волю живому и озорному воображению молодых людей, что вокруг трактора разом поднялся невообразимый хохот и визг. Кто-то даже от смеха не устоял на ногах и задом шлепнулся в грязь.

— Лежи, лежи! Лечись! — вцкрикнул Костя.

Новым взрывом хохота свалило в грязь еще нескольких парней…

Не смеялся один Леонид Багряной. Но и у него как-то сразу отлегло от сердца. «Хороша бригада! — сказал он себе с затаенной улыбкой. — Да она все что хочешь сделает!» И мысли его мгновенно полетели в будущее, но тут его вдруг ослепило светом фар: из темноты к месту аварии выскочил знакомый «газик» с самодельной кабиной.

Заглушённые тракторы смутно маячили в густом тумане, будто каменные глыбы в морской бухте. Все еще движущееся в северные края птичье царство, поднимаясь на крыло, лопотало, курлыкало, крякало, посвистывало и улюлюкало по всей степи. Чудо из чудес — рождение весеннего степного утра; на всю жизнь несчастлив тот, кто не слушал, как разговаривает сама с собой природа в радостный час своего пробуждения и ожидания солнца!

Бригада Багрянова, возбужденная колготной работой, галдела на все голоса, собравшись группами вокруг огромной ямы, похожей на воронку от тысячекилограммовой бомбы. В яме торчали и валялись березовые чурбаны с ободранной корой. Выволоченный из ямы трактор стоял в стороне от гибельного места, жалкий, грязный; Ванька Соболь осматривал его в одиночестве с виноватым и растерянным видом.

Николай Семенович Зима, обляпанный солончаковой грязью не меньше, чем все парни, присел на березовый чурбан, обтер пучком сухой травы руки и, раздавая любителям даровщинки папиросы, заговорил, смотря на Костю Зарницына:

— У нас, братец ты мой, лечебных грязей — на всю Сибирь! Да какие грязи-то, о-о! Многие болезни как рукой снимают! Привезут на озеро больного с костылями, а потом, глядишь, он пешком домой, только пыль стоит!

На мужественном скуластом лице Зимы в пятнах обсохшей белесой солонцовой грязи вдруг каким-то особенным, сильным светом зажглись темные глаза.

— А то ли здесь будет? — продолжал он негромко, мечтательно. — Придет время, такие построим курорты, что к нам поедут со всего Союза.

— Стало быть, зря мы размечтались тут о своем курорте? — спросил Зарницын, кивнув в сторону ямы.

— Зря!

— Ну, а это вот?.. Какая же это грязь? — заговорил Зарницын, присаживаясь на чурбан рядом с Зимой. — Выходит, что в ней нет ничего полезного?

— Мертвая грязь, — ответил Зима. — Сейчас в ней тонешь, а летом высохнет — схватится в столбы. Иной раз они покрепче обожженного кирпича.

Кто-то свистнул, и вокруг раздались голоса:

— Ну и землица!

— Отчего же это, а?

— Какие-нибудь реакции…

— Соленых озер кругом много, вот беда!

— Озер в Кулунде много всяких, — заметил Зима, — больше двух тысяч. Но соленые озера, друзья, совсем не беда, а наше богатство. Где еще столько соли, как на Алтае? А соль-то какая! Чистая, белая, вкусная! И добывается просто. Вот сейчас вы видите соленое озеро: берега его низкие, голые, кое-где кустики травы. Вода как вода. Наступает жаркая погода, и начинается садка поваренной соли. Слой ее на дне все растет и растет. Глядишь, и нет озера — одна соль. Сверкает на весь мир! Пускай комбайн и греби!

— А на другой год? — спросили из круга. — На другой опять все сначала.

— И так всегда?

Зима ответил кивком головы.

— Теперь дальше, — продолжал он, видя, что интерес ребят разгорается с каждой минутой. — Наступает осень. На других озерах начинается садка глауберовой соли, или мирабилита. Он садится на дно озер в виде толстого льда, а потом волны выбрасывают его на берег. И тоже: знай греби! А есть еще озера, где под слоем ила огромные клады почти чистой, натуральной соды. Несметные богатства!

— Видали, куда нас занесло? — обращаясь к друзьям, спросил Зарницын. — Я же говорю: здесь не жизнь, а сказка! Недосолит повариха суп — неважно! Сел с котелком у озера и подсаливай как надо. А взяла икота — копни со дна соды.

Ребята на сей раз не засмеялись. Глаза их были устремлены на главного агронома: он открывал перед ними новый мир, в котором им предстояло жить и жить…

— Что же здесь будет в скором времени, догадываетесь? — спросил Зима.

— Большая химия, — ответил кто-то из парней.

— Именно! — подтвердил Зима. — Через год по Кулунде пройдет железная дорога. Вот тогда и развернется строительство. Уже сейчас в Михайловке, недалеко отсюда, работает крупный содовый комбинат. Слыхали? А со временем в Кулунде поднимутся другие заводы. Из наших солей будут вырабатываться самые различные химические продукты. Тут химия наделает таких чудес, что ахнешь! И притом, заметьте, в самые ближайшие годы. Кому из вас не понравится работать на земле, валяй на любой завод! Везде найдется место.

— Картина! — прищелкнув языком, воскликнул Зарницын.

— В озерах соли много — понятно, не беда, — с обычной рассудительностью заговорил Григорий Холмогоров. — Греби да греби. Вся пойдет на химию. А вот с засоленной землей что делать? Ее ведь тоже много?

— Многонько! — со вздохом согласился Зима. — По Кулунде больше миллиона гектаров…

— Ну и соли! Да откуда ее столько?

— Обь когда-то нанесла с гор…

— Что она, текла здесь?

— По всей Кулунде.

— Да, много земли попортила!

— Скоро и это не будет бедой. Дай срок! — сказал Зима. — Вот освоим хорошие почвы, а потом и за солонцы возьмемся — окультурим. Это очень важная для Алтая и очень интересная проблема. Вот где мы по-настоящему сразимся с природой! Одна ваша бригада может отвоевать и дать жизнь, тысячам гектаров совсем гиблой, бесплодной земли! Это ли не красота?

— Но как ее окультуришь? — спросил Холмогоров.

— Будем рассаливать! — весело ответил Зима. — Пятна — землевать, сплошные массивы — гипсовать, углублять на них пахотный слой… Да мы все теперь можем сделать! У нас вон какая техника, а гипс, пожалуйста, под рукой. Вон на озере Джира какие залежи! И потом будем подбирать солевыносливые культуры. Вы вот, пожалуй, и не поверите, а ведь все свеклы, например, очень хорошо растут на солонцах. Да и другие овощи неплохо. А некоторые травы, вроде пырея? Вовсю! Даже деревья растут! Возьмите, скажем, тополь белый, березу бородавчатую, вяз, клен, тамариск, лох… Надо приложить к гиблой земле руки да сердце — и земля станет родить. Да еще как! Залюбуешься!

— Воды здесь мало, — сожалеюще произнес Холмогоров.

— Да, здешние засухи — большое зло, — согласился Зима. — Без воды здесь трудно добиться устойчивых урожаев, это верно… Но будет у нас и вода. Будет! Как только построят гидростанцию у Камня-на-Оби, мы пророем канал, и вода самотеком пойдет по всей Кулунде. Вот тогда поливай пашни, сколько надо! Тогда наша Кулунда станет огромной чашей изобилия. Кормись на доброе здоровье вся Сибирь!

— Мечты! — сказал Белорецкий ироническим тоном.

— Это уже не мечты! Это живое, горячее дело! — возразил Зима. — Станция у Новосибирска скоро будет готова. Всем известно. Ну, а там дойдет черед и до станции у Камня… Это такие мечты, которые обжигают руки!

Все время, пока Зима разговаривал с группой парней, Леонид Багрянов не спеша переобувался невдалеке и вспоминал о своей первой встрече с Зимой на родном взгорье. Удивительно, что молодой командир-сибиряк, хотя и был тяжело изранен, привлек тогда его внимание и поразил ребяческое воображение не своей бедой, что было бы естественно, а необычайно одухотворенным выражением бледного лица и даже какой-то затаенной радостью, вероятно радостью победы. Таким он запомнился Леониду навсегда. Теперь, когда Зима рассказывал приезжим ребятам о будущем Алтая, он был, несмотря на годы, точно таким, каким увидел его Леонид при первой встрече… Неужели и тогда, когда был насильно повержен на землю, он мечтал о будущем родного края? Да, конечно, а иначе, что еще могло спасти его от верной смерти?

За чаем на стане вокруг Зимы гудела уже вся бригада: впервые Так сильно были растревожены думы новоселов о грядущей жизни в алтайской степи. Уехал Зима при полной заре, а в Заячьем колке не скоро еще улеглись страсти…

В думах о будущем, которое могло быть не чем иным, как счастьем, у Леонида Багрянова решительно не находилось места для Хмелько. Прочь с чужой дороги! Вот и весь сказ. Леониду было радостно от сознания, что он любит только Светлану и верен ей. Ему все время вспоминалось, как он впервые увидел ее в зимнем лесу у Москвы-реки, как вскоре узнал о своей любви к ней, — и в несчетный раз за последний месяц с необычайной нежностью, от которой становилось тепло во всей груди, подумал; что она совершенно необыкновенна. Его любовь к Светлане всегда была его восторгом перед ней. Леонид невольно сравнивал ее сейчас с зарей, медленно разгорающейся в тумане. Заря была прекрасна уже тем, что всюду пробудила жизнь и тронула в мире многозвучные струны. Но еще прекраснее она была тем, что обещала вот-вот открыть и сделать для человека в этой безбрежной, как жизнь, степи… И когда настало время вновь вернуться к работе, Леонид позвал Светлану с собой — ей уже нужно было начинать учет поднятой целины.

— Ну что, зоренька, как жизнь? — заговорил он с ней вполголоса, перехватив ее у вагончика. — Пойдем вместе, а?

Светлана так и вспыхнула от радости: Леонид опять нашел для нее новое ласковое слово и хотел побыть с нею! «Какая же я дурочка! Ну зачем я мучаюсь? — сказала она себе, когда Леонид, сжимая ее пальцы, повел ее со стана. — Ведь он же только меня и любит… Что же мне надо?» Всю ночь она металась оттого, что Леонид накануне довольно долго оставался наедине с Хмельно в степи, и сколько ни успокаивала себя мыслью, что их поездка была необходима для дела, так и не успокоилась до рассвета. И, оказывается, все мучения напрасны. Светлана пошла с Леонидом молча, стыдясь смотреть на него и казня себя за свою слабость и свои подозрения.

Заря уже разгорелась над всей степью. Несметное птичье царство, зная, что скоро появится солнце, совершенно неистовствовало в розовом тумане. Лопотанье, курлыканье, кряканье, посвисты-ванье и улюлюканье достигли, вероятно, наивысшего предела и слились, как это ни странно, в единый строй, милый любой светлой человеческой душе.

— Утро-то какое! — заговорил Леонид, догадываясь о страдании Светланы и стараясь отвлечь ее от тревожных мыслей. — Ты слышишь, что делается в степи? Честное слово, готовая музыка! Садись и записывай!

— Да, это чудо, — негромко согласилась Светлана.

— Ты раньше когда-нибудь встречала утренние зори?.

— Не помню. Пожалуй, и не встречала.

— Очень жаль! Ты многое теряла.

— Где же зори лучше? — начиная успокаиваться, заговорила Светлана. — В лесу или здесь?

— Здесь, — ответил Леонид быстро. — Для зорь нужны просторы.

— Просторы здесь такие, что ослепнуть можно.

— Как это — ослепнуть?

— Очень просто: от пустоты, — отвечала Светлана. — Сколько ни смотришь — нет ничего перед глазами. Иногда я думаю о птицах: ну, куда они летят? Чего ищут? Ведь здесь же ничего нигде нет!

Леонид остановился, взял Светлану за плечи, всмотрелся в ее лицо и глаза…

— Тебе здесь плохо? — спросил тревожно.

— Нет, нет, что ты! — поспешила успокоить его Светлана. — Ты меня не понял. Мне бывает здесь немножко грустно, это правда, но все равно мне здесь хорошо! Мне ведь ничего не надо, ничего! Пусть даже степь вымрет и станет пустыней — мне и тогда здесь будет хорошо.

Пораженный словами Светланы, Леонид крепко сжал ее плечи и долгим взглядом сказал ей то, что говорил уже много раз, но чего тем не менее она всегда ожидала с затаенным дыханием.

— А тебе будет хорошо? — спросила она шепотом.

Он вновь ответил ей любящим взглядом.

— Я настоящая дурочка, — вдруг сказала она и отвернулась, пряча глаза.

— Пойдем, — вновь предложил ей Леонид. Они были уже вдалеке от стана.

— Представь себе, а я совсем не замечаю здесь пустоты, — начал Леонид. — Я вижу только дали. Одну другой чудесней. А дали не слепят. Совсем наоборот. Когда я всматриваюсь в степь, мне даже чудится, что я начинаю видеть на сотни, на тысячи километров вокруг! И мне бывает очень хорошо. Просто удивительно, как хорошо! Глядишь и не наглядишься! Ты знаешь, я читал где-то у Герцена, что природа именно своей далью, своей бесконечностью приводит в восторг. Только вот здесь я понял, как это верно подмечено и здорово сказано!

— Значит, ты уже в восторге от здешней степи? — спросила Светлана.

— Я еще никогда не видел таких далей.

— Влюбчив ты.

— Ты думаешь, я уже забываю о Москве? — спросил Леонид после небольшой паузы, поняв, что в ее словах нет двойного смысла. — Эх ты, чудачка! Да я живу с Москвой в сердце! Мы ведь увезли ее с собой. Ты забыла? Хотя, если сказать откровенно, страсть как хочется поглядеть на ее шумные улицы!

— Очень хочется? — переспросила Светлана с самым горячим пристрастием, откровенно показывая, что ей будет приятен утвердительный ответ.

— Очень! — воскликнул Леонид, стараясь сделать ей приятное и показать, что они едины во всем, даже в своей тоске.

— Тогда я не понимаю тебя, — вдруг с, недоумением сказала Светлана.

— Не понимаешь, как я могу, с Москвою в сердце, и так восторгаться алтайской степью?

— Да.

— А все очень просто, — отвечал Леонид. — Когда-то у меня была маленькая родина — наша деревня на взгорье. Началась война, и она стала вдруг очень большой: от западных границ до Москвы. Ну, а теперь ее границы полностью совпадают с границами нашего государства. Это так ясно, моя зоренька! С Москвой в сердце я готов поехать куда угодно, где нужны мои руки и моя голова. Мне одинаково дорог любой клочок нашей земли, в любом краю. Ну, скажи, почему вот эта степь, где родился Зима, может быть мне менее дорога, чем Зиме какое-то взгорье на Смоленщине, где родился я, где стояла наша деревня? Ведь он шел на смерть, чтобы отнять наше взгорье у врага, он пролил там свою кровь!

— Для тебя Зима — бог, — с улыбкой заметила Светлана.

— Нет, гораздо больше: настоящий русский человек и коммунист, — ответил Леонид, и в его взгляде вдруг появился удивительный блеск, какой появлялся лишь в моменты особого взлета его души. — Вот мне скоро в партию… Так я тебе прямо скажу: я хотел бы быть таким коммунистом, как Зима… Больше я ни о чем не мечтаю.

— Но ведь он хлопочет о родном Алтае!

— Об Алтае хлопочет вся страна, — возразил Леонид. — Чем он хуже других? А надо будет, он с таким же вот жаром, как сегодня, станет хлопотать о якутской тайге. Так уж он устроен. На всю жизнь.

— Неужели все здесь будет, как он говорил?

— Не веришь?

— Да ведь все как в сказке.

— А я верю, очень верю и очень хорошо вижу, какой будет здешняя степь, — проговорил Леонид с волнением. — Так вот и стоит все у меня перед глазами.

— И наш домик видишь?

— Вижу! Красивый домик!.

— А что около него?

— Наших ребятишек и цветы.

Светлана вдруг стыдливо засмеялась от счастья и закрыла лицо ладонями, — теперь она уже была спокойна за свою любовь.

— Ты знаешь, что мне сейчас показалось? — спросил Леонид и сам ответил: — Странно, но мне показалось, что эта весна будет вечной.

— Тебе всерьез так показалось? — удивилась Светлана.

— Да.

— Я очень рада.

— А тебе хочется, чтобы она была вечной? — Очень! Но ведь так не бывает.

— Если ты хочешь, то будет!

— У природы свои законы.

— Отменим!

Светлане было и смешно и радостно оттого, что Леонид с таким веселым и горячим озорством собирается ради нее отменить законы природы. «Глупая я, честное слово! Совсем глупая! — еще раз поругала она себя за свое ночное смятение и страдание. — Да как я могла плохо думать о нем? Откуда у меня все это?» Счастливыми глазами она взглянула на восток и мгновенно догадалась, что в туманной степной дали уже показалось солнце. И ей невольно подумалось: а почему бы этой весне и в самом деле не быть вечной? Ведь такой весны еще никогда, конечно, не было на земле, никогда…


предыдущая глава | Орлиная степь | cледующая глава