home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню



III

Галина Хмелько не сразу поехала в Лебяжье. Она побывала в бригаде Громова, потом в двух старых бригадах, занятых боронованием огромного массива зяби, и, когда солнце стояло уже совсем низко, вновь выскочила на дорогу, ведущую в село. Но ни быстрая езда, ни шумные деловые встречи не могли успокоить Хмелько: никто и никогда не наносил ее самолюбию такой раны! Никто и никогда! От этого можно было сойти с ума.

В ближайшей низинке, заросшей тарначами, Хмелько свернула с дороги в сторону, бросила у кустов шиповника мотоцикл и, не в силах вынести оскорбления, повалилась грудью на землю…

Но не прошло и десяти минут — послышался шелест сухой травы. Хмелько встрепенулась, вскочила на колени и слегка откачнулась назад: перед ней, освещенный вечерним солнцем, стоял, пьяно ухмыляясь, Степан Деряба в распахнутом ватнике, с вещевым мешком за плечами и ружьем-двустволкой. До этого Галине Хмелько приходилось видеть Дерябу раза два, не больше, но она уже немало наслышалась о нем всяких рассказов и потому решила быть начеку. Подойдя к мотоциклу, она взялась за руль, показывая Дерябе, что задерживаться с ним долго не намерена, и с укором спросила:

— Что ж вы… выпили, а идете в степь?

— А чего тут особого? Что она, степь, Дворец культуры, что ли? — ответил Деряба. — Подумаешь, пьяному сюда нельзя!

Опустив на землю почти пустой вещевой мешок и ружье, Деряба сел рядом и широко раскинул длинные ноги в огромных сапожищах, словно стараясь убедить Хмелько, что он настроен весьма мирно. С его опухшего и обгоревшего на солнце лица не сходила косоротая ухмылка; на этом лице не сразу можно было увидеть маленькие, оловянные, закровеневшие глазки. В рыжих, измятых волосах Дерябы виднелась травяная труха — видно, парень уже отдыхал где-то в пути.

— Не в этом дело, — сказала Хмелько. — Ночь скоро.

— До ночи ветерком обдует!

Деряба сунул руку в карман ватника, а затем, раскрыв ладонь, показал на ней серую птичку с окровавленной головкой и похвастался:

— Во, на лету сшиб.

— Это ведь… жаворонок! — осуждающе сказала Хмелько.

— Велика важность! Тут их тьма, — хмыкнув, произнес Деряба. — Вон слышите, как журчат?

У Хмелько еще более заострился взгляд.

— Будь моя воля, я бы дала вам хор-рошую взбучку за этого жаворонка! — проговорила она с сердцем. — Ходят тут по степи, стреляют птичек! Ни стыда, ни совести!

— Птичек-то жалеешь, добрая душа, а вот людей, допустим, тоже жалеешь? — прищурясь, спросил Деряба ехидно.

— Смотря каких людей, — резко ответила Хмелько.

— Ну, к примеру, вроде вот этого гражданина, — ответил Деряба, ткнув перстом себя в грудь. — Ему надо идти, а у него ноги не идут. Пожалеть его надо? Надо. Сама сказала, ночь скоро. Стало быть, надо подвезти!

— А далеко ли вашей милости?

— В Заячий колок, добрая душа!

— Значит, нам не по пути! Я в Лебяжье…

— Заверни! Подбрось!

— А что вам надо там, в Заячьем колке? — спросила Хмелько. — О Багрянове соскучились? У вас ведь с ним старая друзкпа?

— Зачем он мне, ваш Багрянов? Мне с приятелями попрощаться надо, — пояснил Деряба и, с трудом поднявшись на ноги, покачиваясь, сообщил: — В Москву еду, добрая душа! Сегодня получил полный расчет. До копеечки. Ну, тем же моментом на попутную машину — и в Лебяжье. А вот до Заячьего колка не доберусь. Тяжело. Ноги, понимаешь, отказали! А как с друзьяками не проститься? Непорядок. Прощусь — и прямо на станцию, а через четыре денечка — Москва, «Метрополь», джаз!.. — И Деряба, хрипло захохотав, начал делать безобразные движения всем телом.

— Уезжаете, а целину-то небось и в глаза не видели? — брезгливо спросила Хмелько. — Что о ней будете рассказывать в Москве?

— Вот я и хочу на нее посмотреть, затем и двигаю туда, — нисколько не смутившись, ответил Деряба. — Поглядеть, конечно, надо. Значит,» подбросишь, да? Что, не желаешь? А не желаешь, давай мотоцикл, я сам доеду!

— А мне пешком?

— Тебе близко. Дойдешь!

— Слушай, катись-ка ты!.. — вдруг вспылив, крикнула Хмелько и хотела уже вскочить на мотоцикл, но Деряба схватил ее за плечо.

— Не даешь? — заорал он над ухом. — А ну, отдай!

Одним рывком он отбросил Хмельно в сторону и взялся за руль мотоцикла, но Хмельно тут же налетела сзади и сшибла его с ног. Быстро вскочив, Деряба свирепо вытаращил на Хмельно глаза и выбросил вперед огромные ручищи.

— У-у, гадюка, где ты?

— Вот я где! — выкрикнула в ответ Хмельно, бесстрашно надвигаясь грудью на Дерябу, и, чего тот никак не ожидал, подпрыгнув, ударила его ногой в низ живота.

Степан Деряба со стоном свалился наземь и скорчился у мотоцикла. Через некоторое время он все же кое-как приподнялся на колени, еще более опьянев от злобы. В его руках блестел коротенький и острый, как шило, нож. Он сказал, щеря желтые зубы:

— Ну, гадюка, налетай!

Хмельно смотрела на него издали, сурово сдвинув брови, готовая в любую секунду сорваться с места.

— Что, слабо? — спросил Деряба.

Теперь он знал, что может действовать смело. Он сел на мотоцикл, дал газ и рванулся к дороге.

Но через секунду Хмельно уже схватила ружье, про которое вгорячах да спьяну Деряба совсем позабыл, и над вечереющей степью раздался оглушительный выстрел. Мотоцикл завилял, перескочил дорогу и вместе с Дерябой врезался в тарначи.

Опомнясь, Хмельно вдруг услыхала лошадиный топот, оглянулась на дорогу, в сторону степи, и увидела Соколика на полной рыси, а в ходке — на ногах, во весь рост — Леонида Багрянова с вожжами в руках. Не дожидаясь его, Хмельно полезла в тарначи, держа ружье наготове, и вскора увидела мотоцикл. Дерябы поблизости не было, и Хмельно, зная, что он прячется в тарначах, крикнула:

— Эй, ты, герой, забери ружье!

— На дороге оставь, — отозвался Деряба из кустов.

Багрянов тяжело дышал, пробираясь сквозь кусты к Хмельно. Подав ему ружье, она сказала: — Отдадите Дерябе.

— Что здесь произошло? Почему стреляли? — заговорил Леонид, растерянно озираясь: видно было, что он от испуга сам не свой.

— Спросите у Дерябы, — ответила Хмельно, вытаскивая мотоцикл на ровное место.

— Ну что вы, обождите… — виноватым голосом попросил Леонид.

Хмельно молча вскочила на мотоцикл и рванула на полной скорости по дороге в Лебяжье.


Получив ружье, Степан Деряба выбросил из правого ствола пустую гильзу и покачал головой. — Убить могла, дура. — Что здесь произошло? — спросил Багрянов.

Но Деряба по вполне понятным причинам отказался рассказывать о том, что произошло между ним и Хмелько. Однако он сообщил, что направляется в Заячий колок.

— Тебе нечего там делать, — сказал на это Багрянов.

— Это что же, к друзьям-приятелям не пускаешь? — зло косясь, обтирая кровь с исцарапанного лица, спросил Деряба. — А какое у тебя на это право? Где законы?

— Если хочешь, садись, увезу в Лебяжье, — не отвечая, предложил Леонид и вскочил в ходок. — Бродить ночью по степи не советую: пьяный свалишься где-нибудь и уснешь на сырой земле. Едешь? Я трогаю.

— Трогай!

Какая-то странная нетерпеливость овладела Багряновьш с этой минуты. Он начал то и дело погонять Соколика, благо дорога шла в низину, где в правой стороне от нее лежали пресные озера. «Ну и отчаюга! — с восхищением думал Леонид о Хмелько. — С таким бандюгой сладила! До смерти напугала!»

Леониду вдруг вспомнилась одна девушка, которую ему пришлось встретить на фронте. Эта девушка — ее звали Катей, — оставшись одна от взвода, около часа отбивалась чем попало от группы гитлеровцев, пока на выручку к ней не подошли наши танкисты. Он видел, как генерал на лесной полянке перед строем солдат вручал Кате боевой орден. С той минуты сын танковой бригады Ленька Багрянов полюбил Катю такой пылкой и беззаветной отроческой любовью, что долгое время жил точно в бреду. Он не встречал больше Катю никогда, но образ храброй девушки около года тревожил его юную душу.

«Эта тоже не струсила бы», — подумал Леонид, вновь переносясь мыслями к Хмелько и воображая ее на месте бесстрашной Кати. Ни одно из тех чудесных качеств, какими обладала Хмелько в избытке и какими до сих пор любовался Леонид, не шло в сравнение с этим новым ее качеством, только что открывшимся в ней; Леониду казалось, что оно — это новое качество — самое важное для человека, начинающего жизнь в здешней степи.

Леонид не думал в эти минуты о Светлане и тем более сознательно не сравнивал ее с Хмелько. Но помимо его воли они сравнивались в его сознании сами собой. У Светланы вое было в будущем: и характер, который только-только начал крепчать, и та особенная женская красота, которой она едва лишь начинала светиться. Она была прекрасна больше всего именно тем. что обещала, отчего Леонид и сравнивал ее с зарей. Но то, что Светлана обещала в будущем, Хмелько имела уже сейчас…

Теперь Леонид хотел встретиться с Хмелько как можно скорее, позабыв, однако, с какой мыслью он уезжал из Заячьего колка. Он забыл, что должен был извиниться перед Хмельно и вырвать ее вон из своего сердца. Она вонзилась теперь в его сердце еще глубже — вот так зерновка ковыля вонзается в землю и обязательно приживается там, где вонзилась.

Сосновый бор и Лебяжье были уже близко. Леонид ехал низиной, которую затягивало легчайшей сумеречностью. Правее от дороги чернели заросшие камышами озера; далеко за ними, предвещая на завтра ветер, громоздились багровые облака. В левой стороне тянулись солончаковые хляби; там кое-где сверкала ярко-алая вода и покрикивали верные обитатели гиблых мест — чибисы. Чем-то необычна и немного тревожна была сегодняшняя вечерняя заря — вероятно, тем, что грозилась непогодой.

Вновь пошли реденькие тарначи. Соколик вдруг испугался чего-то и начал сбиваться с дороги. Сдерживая его, Леонид, не веря своим глазам, увидел влево от себя, около кустиков шиповника, Галину Хмелько. Она выпрямилась у мотоцикла, тыльной стороной ладони убрала волосы со лба и подставила лицо заре. Остановив Соколика, Леонид, быстро зацепив вожжи за решетку облучка, соскочил с ходка и нетерпеливо оглядел Хмелько. И опять что-то дрогнуло в нем, как тогда, у орлиного гнезда, и опять тревожное чувство пронзило и ожгло его всего, вплоть до последней кровинки… Но на этот раз он шагнул к Хмелько, не отрезвев. Нет, нельзя любоваться женщиной, ожидающей своего счастья! «Куда же я иду? Зачем? Что я делаю? Что мне надо?» — не говорил, а мысленно кричал Леонид на каждом шагу, кричал сердито и рсуждающе, с тяжелейшей досадой чувствуя, что совершает то, чего не должен совершать, и все же продолжал идти: неведомая сила, несмотря ни на что, влекла его к Хмелько. Он совсем не помнил в эти секунды о том, что хотел сказать ей, отправляясь в Лебяжье, он вообще не знал, о чем может говорить с Хмелько, но тем не менее всей своей мятущейся душой со стыдом и болью жаждал встречи с ней…

— Что случилось? — крикнул он Хмелько на ходу, совершенно не понимая, что кричит, и не слыша своего голоса.

— Да вот… Деряба испортил! — отозвалась Хмелько, счастливо жмурясь от солнца.

Очень хорошо, что оказалось дело, иначе можно было сойти с ума от сознания своей слабости перед Хмелько. Леонид обрадовался, делу, будто увидел в нем спасение от верной гибели. Безо всякого труда он завел мотор и тут же, ошарашенный догадкой, заглушил его. «Ждала!» — шепотом, замирая, произнесла его душа. У него вдруг резко выдались и окаменели скулы. Она стояла так близко! Она так звала! «Что же я стою как истукан? Что же молчу? Зачем я здесь? — в смятении метались его мысли. — Почему я смотрю на нее и не могу оторваться? Что же дальше? Что сказать ей?» И вдруг Леонид, хотя и был будто в горячке, впервые отчетливо осознал: когда он не видел Хмельно, он не только не любил ее, но даже ненавидел за то, что она встала на чужой дороге, он мог с легким сердцем жесточайше осуждать Хмельно, считая ее поступок безнравственным; но в те минуты, когда видел ее перед собой, неизменно как завороженный любовался ею, тянулся к ней… «Что же со мной? Разве я её люблю? — вновь закричал он себе; лоб его покрылся потом. — Чушь! Бред! Я ненавижу ее! Я презираю ее!» Но вместе с тем Леонид продолжал любоваться Хмельно, ее улыбающимся лицом, ее ямочкой на правой щеке, ее глазами и всем существом своим желал сделать к ней шаг, последний шаг, и схватить ее в свои руки. Схватить и зацеловать! Схватить и задушить!

Но он не успел сделать последнего шага. От Хмельно не укрылось мучительное смятение Ба-грянова. Однако она так заждалась, так истосковалась по нем, что поспешила объяснить его смятение одной лишь нерешительностью и сама шагнула1 к нему.

— Ну, — что же ты? Кричи же на меня, грубиян, кричи! — заговорила она, ободряя его и своим голосом и взглядом, — Гони прочь! Бей! Ты на все способен!

Она смело подняла руки и положила их на плечи Багрянова.

Он схватил ее руки в свои и прижал их к груди. «Вот ты и мой!» — тут же сказали глаза Хмельно. Уловив торжество в ее взгляде, Леонид вдруг почувствовал, как все разом перевернулось в нем, — он начал трезветь и леденеть. И вновь, как при первой их сегодняшней встрече у Заячьего колка, в нем вспыхнула ненависть к себе, не-наЕисть и презрение. «Убить тебя и то мало!» Никогда в жизни он не проявлял такой постыдной слабости, никогда не был так ничтожен!

— Постой, — едва выговорил он чужим, глухим голосом, не грубо, но настойчиво отводя ее руки…

Хмельно удивленно приподняла брови.

— Ты ведь хотел посмотреть, какая я буду, когда найду свое счастье, — напомнила она, заигрывая, еще не понимая, что происходит с Багряновым. — Так вот, смотри!

Багрянов отстранил ее случайно, бездумно, в растерянности — так хотела она понять его жест и так поняла. И она снова положила руки ему на плечи и замерла с улыбкой, откровенно ожидая поцелуя. И тут Леониду неожиданно вспомнилась его встреча с Анькой Ракитиной в сумерках близ стана… Будь вы прокляты! Да что вы, как дикие кошки, бросаетесь на людей? Впервые за время знакомства Хмельно показалась ему очень некрасивой и жалкой. Он вновь настойчиво отвел ее руки, думая, что должна же она наконец-то догадаться, отчего он не принимает ее ласки. И опять Хмельно не поняла.

— Ну что? Что? — заговорила она шепотом.

— Что же ты молчишь? Я тебе не нравлюсь… со своим счастьем? Не нравлюсь?

— Со своим счастьем? — очнувшись, переспросил Леонид.

— Да, да, да!

— Ты нашла свое счастье? Где?

Хмельно рассмеялась и даже всплеснула руками — так смешон сейчас был Багрянов, ее Багря-нов!..

— Никогда не думала, что найду свое счастье в таком глухом, безлюдном месте! — воскликнула она, оглядываясь на степь.

— И на чужой дороге? — спросил Леонид.

Медленно бледнея, она долго смотрела ему в глаза. Наконец слова Багрянова Дошли до ее сознания. Они были подобны камням, скинутым с вершины горы: в своем движении они увлекали за собой все новые и новые камни, и вот — показалось Хмельно — уже на весь мир грохотала каменная лавина.

— Как на чужой? — спросила она без голоса; в ее глазах появился влажный блеск, отчего их морская синь стала ослепительной.

— А так, на чужой, — сурово подтвердил Леонид.

От растерянности Хмельно даже заулыбалась, но так страдальчески, что на время стала в самом деле некрасивой и жалкой.

— Да что с тобой? Что ты говоришь? Что ты меня пугаешь? — заговорила она, готовая расплакаться навзрыд. — Зачем мне чужие дороги? Я знаю свои… Да разве я виновата? Ведь так вышло… А ты? Зачем же ты?

— Я не люблю тебя, — сказал Леонид.

— Неправда! Ты любишь! — выкрикнула Хмельно; она так испугалась за свое счастье, что есю ее била крупная дрожь. — Любишь! Любишь! — повторяла она запальчиво, — Я знаю. Я видела. Разве я слепая?

— Это не любовь…

— Замолчи! Замолчи! — кричала она, рыдая, и вдруг схватилась за полы кожаной куртки Багрянова. — Убей меня! Убей!

Она исступленно боролась за свое счастье. Теперь, когда все было сказано, Леонид уже не отрывал ее от своей груди…


предыдущая глава | Орлиная степь | cледующая глава