home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Лев Минц

ОБЫКНОВЕННОЕ ВОЛШЕБСТВО

В этом месяце исполнилось бы 75 лет Киру Булычёву - писателю, на чьих произведениях выросло, как минимум, три поколения читателей, многолетнему другу редакции и члену Творческого совета «Если». Мы решили не помещать традиционный очерк жизни и творчества (рубрика «Вехи»), а дать живые воспоминания человека, которого с Игорем Всеволодовичем связывало теплое общение. И не только общение. Читатели, конечно же, вспомнили одного из самых ярких и обаятельных персонажей гуслярского цикла - Льва Христофоровича Минца, прототипом которого послужил известный ученый-этнограф, путешественник и журналист Лев Миронович Минц.


…Самое обыкновенное волшебство. Оно не нарушает законов мира, не меняет местами небо и землю, потому что оно не всесильно. Сказка есть сказка, и если ты решил не обращать на нее внимания, она отойдет в сторону, и жизнь снова станет простой, как трамвай.

Кир Булычёв. «Убежище»

Последний раз я встретил Игоря в книжном магазине недалеко от «Новослободской». Он стоял у полки со своими произведениями и, склонив голову, рассматривал корешки. Я решил не отвлекать его, вышел из отдела детской книги и прошел во взрослый отдел. Там должна была появиться одна из его последних работ - «Как стать фантастом». Ее у меня не было. Пройти мимо меня, не заметив, Игорь не мог, так что я спокойно дожидался, когда он завершит свои размышления, чтобы поговорить.

Так и получилось. Оказалось, что он регулярно сюда заглядывает посмотреть, как расходятся книги: интерес его был не столь коммерческий, сколь авторский. Не издают тебя - плохо, издают тебя в количествах, мало кому снящихся, - опять плохо: читающая публика может и пресытиться. Создавалось впечатление, что публика еще не пресытилась.

Я спросил про «Как стать фантастом», упирая на то, что у меня есть все книги Кира Булычёва с надписью от автора, а вот этой нет. Игорь предположил, что она еще не поступила в магазин. Так это же легче всего выяснить, ответствовал я и, подозвав продавщицу, попросил проверить по компьютеру (магазин - из современных, там все заложено в компьютер, потому продавцы сами ничего не помнят). Барышня исчезла, а когда вернулась, Игорь пропал. Вот только что стоял рядом, а вот его и нет. Только когда девушка подтвердила, что книга К.Булычёва «Как стать фантастом» в магазин пока не поступала, он вышел из-за соседней полки. Он прятался там, да еще и уткнулся в толстенный том, так что бороды не было видно. И на мой удивленный взгляд ответил:

– Там же на обложке мой портрет…

Это не была ложная скромность: ложной скромностью он не обладал, иначе как бы соглашался на многочисленные встречи с читателями, на выступления по телевидению. Застенчивый человек не в силах почувствовать себя уверенно перед аудиторией, а Игорь умел держать многосотенный зал во внимании не один час. Это было, я бы сказал, неприятие суеты, того, что называют теперь «тусовкой», пустой тратой времени. Просто скромность, которая отличается от скромности ложной, как «милостивый государь» от «государя».

Мы расстались у входа в метро. Он пообещал подарить книгу сразу, как ее получит. Это было в апреле 2003 года.

Больше я его никогда не видел. И не увижу.


Мне всегда казалось, что Булычёву (буду все время сбиваться с Игоря на Булычёв - это естественно, да и по книге «Как стать фантастом» ясно видно, что между Игорем Всеволодовичем Можейко и Киром Булычёвым грань не провести никак) нельзя завидовать: настолько объем его деятельности (ей-богу, и слово «деятельность» в данном случае не звучит высокопарно!) превосходил обычные человеческие возможности. Не завидуем же мы мощи явлений природы!

Посмотрите: писатель - и такой, на книгах которого выросли уже три поколения. Востоковед - ученый, по достоинству носивший звание доктора наук. Художник - его картины профессиональны. Коллекционер, знакомством с которым гордились зубры московского коллекционерского мира. Тончайший и глубочайший знаток науки о наградах - фалеристики. Что касается последней, то тут Игорь любил утверждать, что профессионал он только в ней, а во всем остальном - дилетант. Оставим это высказывание на его совести, но вспомним, что первоначальное значение слова «дилетант» - «человек, получающий удовольствие от своих занятий», а вовсе не невежда. Что же касается второй части определения: «…но не получивший в них специальной подготовки» - позвольте не согласиться. Неизвестно нам ПТУ, выпускающее писателей; нет институтов, готовящих докторов наук прямо с первого курса, и т.д.

И во всех этих занятиях он сделал достаточно, чтобы остаться в памяти благодарных потомков; Такие люди, всегда казалось мне, жили - да и то в крайне ограниченном количестве - только в эпоху Возрождения. А может быть, это мы видим их такими, ценя по трудам их? Я не нахожу здесь чрезмерного преувеличения: чего нам стесняться признать Человеком Возрождения того, с кем мы жили в одно время? С кем дружили.

Тем не менее люди - от зависти ли, от общей ли подлости, - относившиеся к нему недоброжелательно, имели, как говорится, место быть, и я встречался с ними, и даже чаще, чем хотелось бы.

Скажем, многие из его ученых коллег отмечают, как бы это сказать, «человечность» его языка даже в научных книгах. Но на вкус и цвет товарищей нет, и многие предпочитают в академическом дискурсе сказать не «горшок», а «посуда супового ряда». Игорь называл горшок горшком. Эту человечность языка ему не могли простить ученые ослы, которых, увы, хватает и в гуманитарных науках, где, казалось бы, должны предъявляться высокие требования к прозрачности языка. Я прекрасно помню одного из самых глупых известных мне людей, чья несгибаемость в суждениях укреплялась степенью доктора наук. Когда при нем вспоминали Можейко, он выпячивал нижнюю губу и с павианьим хохотом произносил: «А-а, это тот поганец, который испоганил Паган!». Лет через 25 он стал Можейко признавать, но только в качестве журналиста. Это казалось ему чем-то неполноценным…

Тут, впрочем, разговор идет о людях, с которыми Игорь расходился, скажем, стилистически. Были, однако, субъекты и много хуже. Но не их реакция на Кира-Игоря, а его на них интересна, ибо и в этом проявлялись особые грани его характера. Поэтому и об этом я хотел бы хоть вкратце рассказать. Однако ж по порядку.


Я не могу сказать, что относился к кругу ближайших людей, но друзьями мы были. И долгое время. Встретились впервые в 1966 году в редакции журнала «Вокруг света». Я только осваивал этот журнал, в котором мне предстояло проработать 35 лет, а он был признанным автором, настолько постоянным, что к нему относились как к сотруднику, и ни одно журнальное мероприятие не могло без него обойтись. И в веселой суете, предшествовавшей выезду к читателям, я все время слышал его имя. Ощущение создавалось такое, что его прихода ждут как праздника, и праздником этим поделятся с читателями (и потенциальными подписчиками). Ощущение меня не обмануло. И скажу, забегая вперед, не покинуло ни разу - даже в самые тяжелые моменты. В нем были какая-то удивительная легкость общения и искрящаяся манера рассказа. Многие, кстати, попадались на эту легкость и потом долго и обиженно не могли понять, отчего же дальнейшее общение не получается. Скорее всего, эти люди - сами по себе неплохие - относились к категории не любимых им «пожирателей времени». А время он очень и очень ценил, потому что работал очень много.

Роман Подольный, блестящий и плодовитый журналист из «Знание-сила», рассказывал мне, что однажды провел с Игорем-Киром месяц в Доме творчества. И вот, говорил Роман, когда к нему ни зайдешь, он с удовольствием с тобой общается, но ты еще не успел закрыть дверь, а уже раздается стрекот машинки. Роман, царствие ему небесное, к пожирателям времени не относился - человек он был трудолюбивый, с замечательной выдумкой (о нем тепло написано в книге «Как стать фантастом»).

Так уж получилось, что я стал и героем многих рассказов гуслярского цикла. Уточним: я все-таки не Лев Христофорович, хотя оба мы - Минцы. О том, как это произошло, Кир рассказывал много, в разных местах и всегда чуть по-разному. Рассказы писателей о любом событии никогда не документальны. Человек творит и в устном рассказе, и на собственном сайте. Все время придумывая новые подробности: таково дарование. Писатель в булочную сходит, а послушаете об этом простецком событии - животики надорвете, просто он не умеет иначе. Но что правда, то правда: я его сам попросил вставить меня в какой-нибудь рассказ. Незадолго до того я что-то перевел для одного весьма неплохого детективщика, и тот в благодарность ввел меня в повесть, правда, в виде девушки-полиглота. С толстой русой косой. Учитывая, что я лыс, читалось смешно (да и давно не девушка…). И мне показалось, что если меня кто-нибудь когда-нибудь еще выведет, получится неплохая коллекция. Даже оригинальная.

Далее не буду рассказывать за Кира Булычёва - лучше все равно не получится, - но он и сам не ожидал, что профессор Лев Христофорович Минц будет идти через многие книги. (Кстати, такое оксюморонное сочетание, как отчество «Христофорович» с фамилией «Минц», мог придумать только человек с блестящим чувством языка. И чувством юмора.) Дальше - больше. Он и звать-то меня стал Христофорыч… Впрочем, именуя его Киром, я тоже не всегда вспоминал, что он - Игорь Всеволодович.

И вообще, многие забыли, что между литературным персонажем и реальным лицом - дистанция огромного размера.

К примеру, он несколько раз дарил моей внучке книги с надписью: «Надеюсь, летом ты приедешь в Гусляр к дедушке Христофорычу? Там и встретимся. Кир Булычёв». А она не скупилась давать своим школьным подругам эти книжки почитать, и в результате каждый раз, когда по телевизору шли булычёвские мультики, девочки звонили: «Ксюх, включай скорей: твоего дедушку опять показывают».


Венцом моей профессорской карьеры стало выступление в роли «консультанта по внеземной лингвистике». Игорь не терпел халтуры, и когда режиссер фильма по его сценарию «Подземелье ведьм» возжелал, чтобы инопланетные герои картины говорили на своем, инопланетном языке, Игорь отказался вставить в текст первые попавшиеся мяукающие или скрипящие звуки, а предложил мою кандидатуру в качестве лингвиста. Деньги у киношников были, и они согласились. Булычёв позвонил мне вечером, чтобы предупредить о грядущем нашествии кинематографистов, и спросил: язык какого типа будет мною предложен? Я подумал и ответил, что для уровня развития цивилизации на планете Эвур лучше всего подойдет корнеизолирующий язык, где личные имена служат и местоимениями (дальнейшие подробности лингвистического характера я опускаю). Целый вечер я писал диалоги, буквально переводя с русского и расставляя стрелки над гласными, где тон должен повышаться или понижаться - как в языках Юго-Восточной Азии. Потом съездил на студию имени Горького и прочел актерам лекцию об эвурском языке с его изолированными корнями, а также записал на магнитофон весь эвурский текст. Я, кажется, вошел в образ одного из своих любимых университетских профессоров, поскольку съемочная группа слушала очень внимательно и задавала осмысленные вопросы. Признаться, мне стало слегка совестно, когда на экране я увидел большого и серьезного артиста Караченцова, произносящего тот бред собачий, что я натворил, но, очевидно, это был не совсем бред собачий, ибо звучал он вполне осмысленно: корнеизолирующе и с должными завываниями в именах собственных, в зависимости от того, значили они «я», «ты» или «он». Перед выходом фильма в свет мне позвонила ассистентка режиссера и сказала, что по настоянию автора сценария в титры введен тот самый «консультант по внеземной лингвистике». Только пришлось вставлять его в самый конец списка. И теперь, когда фильм показывают по телевидению, приходится не выключать до самого конца. Жаль, титры бегут по экрану слишком быстро…

История веселая, но все-таки суть ее в том, что человек - этот легкий человек! - к труду относился серьезно. Ко всем своим многообразным трудам.

Помните его книгу «Землетрясение в Лигоне»? Лигон - страна, вызванная к жизни буйной фантазией Кира Булычёва, и в то же время страна Юго-Восточной Азии со всеми приметами таковой. К примеру, с процветающей, обильной и нелюбимой китайской общиной. Китай в то время всячески распространял свой революционный опыт в соседних странах, а я получал на работе так называемый «белый ТАСС» с информацией, не шедшей у нас в широкую печать. Игорь спросил, могу ли я сделать несколько «сообщений агентства Синьхуа о событиях в Лигоне»? Я с увлечением влез в эту игру, пародируя китайскую пропаганду с ее выражениями, вроде «раздробить собачьи головы фашистскому руководству пожарной охраны Лигона» или «революционные студенты-эмигранты и кадровые работники читали цитаты Председателя Мао в переводе на лигонский язык».

– Добавь, - сказал Игорь, - «и на диалекты Верхних трактов».

«Верхними трактами» на английский колониальный манер именовались княжества вдоль дорог Северного Лигона: английскую колониальную историю в этих местах Игорь знал блестяще, но эту маленькую жемчужинку - «Верхние тракты» - могли оценить лишь несколько человек в Москве и Ленинграде. Стоило ли стараться? Стоило: для него в работе мелочей не было. Кстати, он предупредил меня, что «сообщения агентства Синьхуа из Лигона» в текст вставлять не будет: они нужны ему для общего погружения в лигонскую реальность при работе над книгой.


Друзья юности обычно склоняли его фамилию: Можейке, с Можейкой. Это нарушение правил склонения украинских фамилий в русском языке было оправдано: фамилия была не украинской, а чисто литовской и должна была писаться Мажейка (кажется, это значит «мало едящий»). Такие фамилии сохранились лишь в Жемайтии - северозападном углу Литвы, у большей же части литовцев фамилии славянского происхождения, и литовскость им придают только окончания: Рудницкас, Богданавичюс. Фамилию Мажейка русифицировали (скорее, украинизировали), когда его предок переселился в Гродно. Игорь хорошо знал историю своей семьи, в том числе и литовскую составляющую. Обнаружив, что у меня есть учебник литовского языка, он попросил его. Не уверен, что он язык выучил, но в одной из его повестей появился персонаж по кличке Акиплеша. По-литовски это что-то вроде черта, нечистой силы. И в учебнике литовского приводится как единственное на весь язык слово среднего рода. А действие происходит в раннем Средневековье на самой литовской границе. Мелочь? Кто это заметит?

Мне рассказывали, что кинорежиссер Жалакявичус, прочитав повесть, страшно удивился: откуда этому Булычёву знать такие жемайтийские тонкости? Булычёв - это псевдоним, объяснили режиссеру, настоящая фамилия - Можейко.

– Мажейка, - поправил Жалакявичус, - этот из наших.

И, говорят, долго носился с идеей экранизировать какую-нибудь из повестей Игоря. Не получилось. Видать, из-за вмешательства акиплеши…


Так вышло, что в последние годы своей жизни наши мамы, никогда в жизни не видевшие друг друга, часто говорили по телефону. Я уже не помню, как произошло их заочное знакомство, но поговорить им друг с другом было приятно. Нашлись общие и довольно близкие знакомые, а главное - любимой темой их разговоров стали сыновья. Они обе их очень любили, так что тема оставалась неисчерпаемой. И обе были прикованы к дому, из-за схожих болезней выходить, а потом и передвигаться были не в состоянии. Заботливость сыновей и возможность поговорить об этом с очень хорошо понимающим предмет человеком в определенной степени скрашивали им жизнь. Хорошо, что мы хоть так смогли что-то для них сделать…

Моя мама ушла из жизни первой. Мама Игоря - день в день ровно через год. Весь этот год она вспоминала, что надо бы позвонить моей маме. И тут Игорь или Кира говорили: «Ну что ты, ты с ней говорила вчера!». Старого человека обмануть нетрудно, особенно когда это святая ложь…

На поминках Игорь надписал мне на подаренной книге:

Ох, как быстро наши мамы

Очень старенькими стали

И решили нас оставить.

Сирота - ты, сирота - я…

Надпись эта так не похожа на все остальные, что хранятся у меня. Но и день - тоже ни на что не похожий. Сиротам было уже под пятьдесят…


Сдается мне, что заметки мои получились не только фрагментарными, но и значительно короче, чем я собирался написать. Причина того - нежелание повторяться. Поскольку многое из того, что и я мог бы рассказать, сказано другими людьми, знавшими Игоря гораздо дольше меня, дружившими с ним с детства. Но все же эти заметки были бы неполными без еще одной - не самой приятной - темы, которую я заявил в самом начале. Чтобы отделить ее, я введу подзаголовок.



предыдущая глава | Если 2009 #10 | Поговорим о дряни