home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


•••


Глава семнадцатая


•••

Оказалось, что Лаа Эхон действительно хочет видеть Шейна вместе с ассистентом, хотя Шейн объяснил дежурному алаагу, что ассистент не говорит на языке пришельцев и недостаточно понимает его. Они были допущены к миланскому командующему другим младшим офицером, которого Лаа Эхон немедленно отослал из кабинета, оставшись наедине с двумя людьми.

– Этот другой зверь с тобой,- начал Лаа Эхон безо всякого предисловия.- Ты говоришь, он совсем не понимает истинного языка?

– Он понимает лишь несколько звуков, непогрешимый господин,- ответил Шейн.- Он может также произнести несколько слов, но не очень хорошо.

– Пусть он скажет что-нибудь на истинном языке для меня.

– Мария,- сказал Шейн по-итальянски.- Непогрешимый господин хотел бы, чтобы ты сказала что-нибудь на его языке. Предлагаю сказать, что ты в его распоряжении.

– Этот зверь в распоряжении погрешимого господина, погрешимый господин,- обратилась Мария к внушительной фигуре за столом. Ее голос сделался тонким от страха, но Шейн был уверен, что ни один алааг не смог бы различить оттенки человеческого голоса - даже если бы задался целью услышать в нем проявление эмоций.

– Ты прав,- сказал Лаа Эхон Шейну.- Его с трудом можно понять. Он и постигает речь не лучше?

– Да, непогрешимый господин,- ответил Шейн.

– Понятно. Как бы то ни было, это не имеет значения. Мною было приказано вести беседу именно тебе. Я проинформирован о том, что Лит Ахн желает, чтобы ты наблюдал за формированием здесь блока, аналогичного тому, что я организовал в Лондоне.

– Именно такое распоряжение я получил, непогрешимый господин.

– Я доволен, что он послал именно тебя,- сказал Лаа Эхон.- Как я уже говорил тебе, Шейн-зверь, меня заинтересовало твое владение истинным языком и другие твои качества. В ближайшие дни здесь будет сформирован Губернаторский Блок, и, как и раньше, мне бы хотелось услышать твой доклад, перед тем как ты уедешь. Когда тебе приказано отбыть?

– Этому зверю не были даны специальные распоряжения относительно дня отбытия,- проговорил Шейн.

– Ты собираешься вернуться в Дом Оружия?

– Возможно, так, или же этому зверю могут приказать отправиться в другое место, а потом уже вернуться в базовый штаб.

– Очень интересно,- произнес Лаа Эхон. Его ширококостное белое лицо с черными глазами и снежно-белыми бровями было не более выразительным, чем лицо любого алаага.- Умный скот вроде тебя, Шейн-зверь, должен представлять себе, что в обязанности старшего офицера моего ранга входит готовность занять при необходимости любой командный пост, особенно такой, который требуется для блага Экспедиции. Притом, видя Лит Ахна на командном посту, ты, без сомнения, замечал, что он часто делает такие вещи, которые обычно не делаются и не разрешаются низшим по званию. Из этого следует, что, будучи одним из офицеров, который может, если условия этого вдруг потребуют, быть призван взять на себя обязанности того, кто сейчас выше нас всех, я тоже могу иногда - но не часто - совершать необычные вещи.

Он помолчал.

– Ты понимаешь меня, Шейн-зверь?

– Этот зверь понимает слова, но не намерение, с которым непогрешимый господин говорит их мне.- Шейну никогда не доводилось вести подобные беседы с алаагом, даже с Лит Ахном, и ему было не по себе.

– Естественно, смысл не может быть доступен зверю. Тебе не обязательно понимать что-либо, за исключением сказанных мной слов, а надо лишь отвечать и повиноваться приказу. Тебе ясно?

– Зверь понимает, непогрешимый господин,- Смущение сменилось чувством облегчения. Хотя перспектива казалась довольно странной, Лаа Эхон недвусмысленно дал ему понять, что вся ответственность за разговор лежит на нем, миланском командующем, и Шейну не надо беспокоиться о собственной ответственности.

– Хорошо.- Лаа Эхон прямо посмотрел ему в глаза.- Тогда скажи мне, Лит Ахн - хороший хозяин?

Шок был настолько силен, что у Шейна не нашлось слов ответить. Он был буквально ошарашен. Он пытался придумать, что сказать, но его живой ум, несчетное число раз спасавший его в трудных ситуациях, на этот раз бездействовал.

– Ты мне не ответил,- сказал Лаа Эхон. Интонация его голоса не изменилась, но сам вопрос нес в себе явную угрозу.

– Этот зверь,- наконец выдавил из себя Шейн,- знает только одного хозяина и не может представить себе лучшего.

Казалось, его слова эхом отзываются в собственных ушах, а Лаа Эхон все продолжал пристально смотреть на него в длящейся до бесконечности тишине.

– Это верно,- наконец проговорил Лаа Эхон.- Ты знал и знаешь только одного хозяина. Можешь идти вместе со своим спутником-зверем.

Шейн дотронулся до руки Марии, чтобы поторопить ее, на тот случай, если она не поняла последней фразы. Согласно принятому церемониалу они отошли от Лаа Эхона и покинули кабинет миланского командующего.

– Непогрешимый господин приказал этим двум зверям уйти,- доложил Шейн дежурному офицеру в офисе на выходе.

– Можете идти,- ответил чужак.

Шейн с Марией вышли из комнаты. Рассудок Шейна был все еще в таком смятении после происшедшего, что он, не говоря ни слова, вывел Марию из здания штаба и повел в отель. Мария, ясно чувствуя его эмоциональное состояние, молчала, пока они не оказались в своем номере.

– Что-то случилось? - воскликнула она по-итальянски,- Это из-за того, что я сказала? Наверное, я сказала что-то не то, да? Скажи мне…

– Нет, нет…- Выражение ее лица поразило его - и снова ему до боли захотелось обнять ее, чтобы прогнать все страхи.- Ты сделала в точности то, что он ожидал после моих объяснений. Дело совсем не в тебе.

– Тогда в чем?

Шейн открыл рот, чтобы ответить, и понял, что объяснить не в состоянии. Пришедший ему на ум ответ был невероятным - но другого объяснения не было; и этот ответ мог означать крушение всего задуманного. На миг ему показалось, что он каким-то образом «заразился» от Лит Ахна, находясь рядом с ним довольно долго, ибо что-то в нем не давало ему сказать то, что собирался,- так мог бы колебаться при этом алааг.

– Мария,- сказал он.- Мария, он - ненормальный.

– Ненормальный? - Она уставилась на него.- Кто ненормальный? Ты хочешь сказать - Лаа Эхон? Как такое может быть? Как ты можешь такое говорить? Это бессмыслица!

– Он ненормален с точки зрения алаагов. Ты слышала, о чем он меня спросил?

– Слышала? Конечно, я все слышала, но ты прекрасно знаешь, не хуже меня, что я ничего не поняла. Шейн, о чем ты говоришь? Что ты имеешь в виду под словами «с точки зрения алаагов он ненормален»?

Шейн нашел стул и уселся на него. Мария упала в стоящее напротив кресло. Он все еще подыскивал слова человеческого языка, чтобы объяснить происшедшее как самому себе, так и девушке.

– Не знаю, как это тебе объяснить.- Он посмотрел на нее в замешательстве.- Надо знать алаагов так, как я их знаю. Лаа Эхон сделал нечто такое непростительное - это непостижимо,- нечто такое, чего не сделает ни один алааг, находясь в здравом уме.

– Ты по-прежнему говоришь невразумительно! - сказала она более мягко.- Просто опиши мне, что тебя так сильно поразило. Что тут такого ужасного, что ты даже боишься мне сказать? О чем он тебя спросил?

Шейн тяжело вздохнул.

– Тебе это ни о чем не скажет, если не знаешь алаагов. Он спросил меня, хороший ли хозяин Лит Ахн.

Мария нахмурилась.

– Ну и что? - спросила она, не дождавшись продолжения.- Что это значит? Что заставляет тебя говорить, что он не в своем уме?

– Не в своем уме по меркам алаагов - если так скажут о человеке, это будет значить совсем другое,- сказал Шейн.- Вот что ужасно - вдруг этот вопрос был задан, чтобы увидеть мою реакцию? Может быть, для него не существует правил, если это не…

Он увидел, что она терпеливо смотрит на него, упрямо дожидаясь приемлемого объяснения. Он сделал над собой огромное усилие.

– Знаю, что для тебя это звучит как тарабарщина,- сказал он.- Это все из-за различия между людьми и алаагами. Мне жаль. Дай мне привести в порядок мысли и прийти к какому-то более вразумительному выводу. Беда в том, что, как и в любом языке, в алаагском существуют понятия, отсутствующие у людей. Этих понятий нет в человеческих языках, потому что их не существует в картине мира человека.

Он помолчал, раздумывая.

– Я ведь говорил тебе,- произнес он наконец,- что, в отличие от людей, у которых на первом месте личные интересы, а на втором - интересы расы, алааги за счет генетической предрасположенности или по традиции - одному Богу известно, какой именно,- всегда думают прежде о расе, а потом уже о себе.

– Ты говорил что-то об этом. Не могу вспомнить, что и когда.

– Ну ладно,- сказал он.- Пусть будет так. У алаагов, так же как и у нас, здравомыслие можно определить как следование определенным самоочевидным правилам жизни и поступков. Отступи от этих правил, начни делать что-то, им не отвечающее, и людям твоего круга будет казаться, что ты делаешь что-то противоестественное. Например, согласно человеческим правилам, попытка человека убить себя из-за того, что жизнь стала невыносимой, имеет некоторый смысл. Ты можешь находиться в здравом уме и все же стать самоубийцей, если у тебя есть такого рода мотив. Но попытайся убить себя, скажем… ради шутки… и твои соплеменники наверняка назовут тебя сумасшедшей. Ты следишь за ходом моей мысли?

– Да,- ответила она.- В сущности, нет… мне бы хотелось поспорить с тобой. Но пока пусть будет так.

– Ну тогда, не кажется ли тебе, знай ты наверняка, что известный тебе человек пытался ради шутки - только ради шутки - убить себя, ты сочла бы его не вполне нормальным?

– Нуда, конечно,- согласилась она.- Продолжай. Он снова замялся.

– Видишь ли,- задумчиво произнес он,- чем больше я об этом размышляю, тем больше понимаю, что тебе надо было пройти через все, что я видел и слышал у алаагов, чтобы понять то, о чем я говорю. Тебе либо придется принять все сказанное мной на веру, либо нет.

– Расскажи мне все, что считаешь нужным,- сказала она,- и если я смогу в это поверить, то хорошо.

Он кивнул.

– Понимаешь,- начал он,- здесь есть несколько несообразностей. Не одна. Для алаага спрашивать мнение о других зверях у одного из своих зверей - что такое в глазах алаага мнение зверя? - не имеет смысла, но это еще можно себе представить. Но интересоваться мнением зверя о ком-либо из алаагов - это уже полная бессмыслица. Как он может ожидать, что зверь, которого он не знает и не контролирует, скажет ему правду? И совсем уже невообразимо, что этот алааг спросит мнение чужого зверя об алааге более высокого звания, как Лит Ахн по отношению к Лаа Эхону. Помимо всего прочего, это неслыханное оскорбление для Лит Ахна.

Шейн пожал плечами; его слова иссякли. Мария сидела, не говоря ни слова, и он тоже молчал, как казалось, очень долго.

– Я тебе верю,- сказала она.- Но мне по-прежнему трудно понять все это - слишком мало слов.

Он беспомощно смотрел на нее.

– Просто поверь мне,- сказал он.- Поверь мне, это нечто такое… такое… нет слов, чтобы описать. Нет человеческого эквивалента. Спросить чужого зверя! И спросить его такое!

Последовала еще одна долгая пауза.

– Понимаешь,- наконец вымолвила Мария,- это ведь не подобно обвинению Лаа Эхона, например, в убийстве другого алаага. А у тебя получается, что да - или даже хуже.

– Так и есть. Намного хуже. В самом лучшем случае Лаа Эхон только что подписал собственный смертный приговор. Ты что - не понимаешь? Если он нормальный, то оскорбление старшего по званию требует, чтобы Лит Ахн убил его. Если же он сумасшедший, то любой алааг согласится, что его необходимо устранить как негодного.

– Но откуда тебе известно, что они делают подобные вещи? - воскликнула она.- Ты когда-нибудь видел, чтобы один алааг убивал другого? Ты действительно знаешь, что они приводят в исполнение смертные приговоры, когда считают, что кто-то из их собственной расы непригоден? Почему ты так в этом уверен?

Он стоял в молчании.

– Ты права,- наконец проговорил он.- Я не видел и даже не слышал, чтобы кто-то из них говорил об убийстве соплеменников; и я не знаю фактов, чтобы над кем-либо приводился в исполнение смертный приговор,- такого нет даже в официальных документах, которые я видел на столе Лит Ахна.

Она пристально смотрела на него.

– Но говорю тебе, это правда! - сказал он.- Все, что я сказал тебе про Лаа Эхона,- правда! Я достаточно хорошо знаю алаагов, чтобы говорить так!

Мария поежилась.

– Я верю тебе,- она подняла на него глаза.- Не знаю почему, но верю. Это ужасно. Ты думаешь как они, чувствуешь как они… ты сам едва не стал наполовину алаагом оттого, что много с ними общаешься.

Его словно ударили по лицу. Он едва слышал ее, когда она продолжила:

– Но ты никогда не станешь таким.- Голос ее немного смягчился.

– Нет, нет, конечно нет! - ответил он. Слова вылетали слишком поспешно, как казалось ему самому.- Разве может любой человек быть таким - стать таким…

Слова вдруг иссякли, и он в отчаянии бездумно протянул к ней руки, как утопающий мог бы ухватиться за спасательный круг, до которого с трудом дотягивался. Девушка подошла и приникла к нему.

– Мне нельзя было этого говорить,- прошептала она ему на ухо.- Ни за что нельзя было этого говорить. Не думай об этом, Шейн! Пожалуйста, дорогой, забудь, что я сказала.

– Я не похож на алаагов! - хрипло говорил он в ее густые черные волосы.- Как человек вообще может быть похож на алаага? Ни один не может. Никто! Глупо говорить такие вещи!

– Да, да,- поглаживая, утешала она его.- Это неправда. Не знаю, почему я сказала такое. Конечно, не похож. Я знаю. Я знаю, что не похож. Шейн, ты не похож…

…И каким-то чудом они уже больше не стояли, а двигались - он едва отдавал себе в этом отчет - в сторону спальни и двуспальной кровати; и он растворился в Марии, найдя наконец облегчение, обретя забвение после всех нескончаемых ужасов и ночных кошмаров последних двух лет.

Много позже они неподвижно лежали рядом на постели - Шейн ощущал полную умиротворенность и не думал ни о чем. День подходил к концу, и вечерние тени сгущались. Окно спальни было открыто, и теплый ветерок время от времени шевелил полупрозрачные шторы, укрывавшие их от прямых и жарких лучей солнца утром этого дня, когда они готовились отправиться на доклад к Лаа Эхону. Тогда шторы висели неподвижно. Теперь они колыхались над ними, будто успокаивая и благословляя жестом человеческого существа, чтобы убедить Шейна, что мир, в котором он был рожден, по-прежнему ждет его возвращения и заявляет на него свои права.

– Ты - мой, Шейн,- говорила Мария некоторое время тому назад.- И ничей больше.- И эти слова утешали его, как ничто другое в его жизни до сих пор.

– Нам надо готовиться ко встрече с Джорджем,- сказала она теперь.

– Да,- нехотя ответил он. В этот момент Джордж Маротта и люди миланского Сопротивления казались очень далекими. Он не пошевелился, как и она.

– Когда они узнают о нас? - спросила она.- Я хочу сказать - как скоро они узнают, что мы вместе?

Вопрос был шоком, внезапно вернувшим его ко всему тому, от чего удалось спрятаться за последние несколько часов.

– Узнают? - резко повторил он.- Зачем им это? Я не знаю даже, способны ли они на такое и заинтересует ли их когда-нибудь спаривание двух скотов. Я лгал тебе, когда…

Он остановился, пораженный ужасом оттого, что чуть не выдал ей всю правду, все свои планы и их неизбежный результат. Если он скажет ей - теперь скорей, чем когда-либо, она отшатнется от него. И если он был не в состоянии примириться с потерей ее раньше, то как вынесет это теперь? Теперь она была для него важнее самой жизни.

– Ты лгал? - Опершись на локоть, она нахмурилась, глядя на него сверху вниз.- В чем? - Темная волна ее волос закрыла оба их лица, образуя словно небольшое пространство для исповеди. Она, должно быть, заметила его взгляд, потому что быстро добавила: - Все в порядке. Теперь можешь мне сказать. Не имеет значения, что ты скажешь. Все будет хорошо.

Ничего хорошего не будет, и он это понимал. Страх царапался в нем, как тонущее животное.

– Я… не знал, что делать. Я так долго был один, и я люблю тебя…

Последние слова поразили его самого, когда он осознал, что именно это хотел сказать.

– Я подумал…- Он повернул голову, пряча лицо у нее на груди, чтобы не выдать себя под ее взглядом.- Я подумал, что ты разочаруешься отчего-то, и не мог этого вынести…

Он оставил фразу незаконченной, отчасти из-за того, что у него не осталось слов, которые можно было произнести без опаски, отчасти - из-за подобного звериному инстинкта, подсказывающего, что его молчание солжет за него красноречивее языка.

Были уже глубокие сумерки, когда они наконец вошли в здание, в котором размещался офис транспортной компании, владельцем и руководителем которой был Джордж Маротта. На обоих были плащи пилигримов с надвинутыми низко на лицо капюшонами.

Молодой служащий проводил их в кабинет, где за столом сидел Маротта. Перед столом стояла пара стульев с прямыми спинками; он махнул на них рукой.

– Ну? - произнес он, когда они уселись.

Он был все такой же - толстомясый и черноволосый, и даже трубка торчала изо рта точно так же. Он посмотрел на обоих, потом перевел взгляд на более крупную фигуру в капюшоне - Шейна.

– Мне, конечно же, понадобится помощь,- сказал Шейн.- Поэтому я здесь.

Он почувствовал резкость в собственном голосе, которая возникла инстинктивно в ответ на тон хозяина.

– И только-то? - насмешливо произнес Маротта.

Взгляд его темных немигающих глаз был как острие ножа, приставленного к горлу Шейна. Шейн вдруг понял, что его реакция на этого человека во многом исходила из антипатии, основанной на страхе. Каким-то образом - своим поведением, манерой сидеть или говорить - Маротта излучал энергию, заставлявшую других людей бояться; и Шейн в данный момент это чувствовал.

Шейн был ошеломлен. На мгновение он даже испытал приступ сильной тревоги. Пилигрим не мог позволить себе бояться - в особенности того, кем в конечном счете собирается командовать. Но такое чувство было не из разряда тех, которые могли исчезнуть, пожелай ты этого…

Шейн постарался приструнить свои мысли. Что с ним происходит? Он изо дня в день в течение двух лет жил в страхе, боясь тех, кого были основания бояться. Чего ему бояться обыкновенного человека в сравнении с пришельцами? И потом, какие у него есть причины бояться Маротты?

Но едва он задал себе этот вопрос, как пришло понимание, повергая его в состояние шока. Джордж Маротта, вдруг понял Шейн, ненавидит его - инстинктивно, рефлекторно, без объяснимых оснований. Причиной тому могло быть произошедшее в Лондоне, или теперешнее пребывание Шейна здесь, или даже то, что он завербовал Марию, бывшую раньше членом группы Джорджа. Но причина не имела значения. Единственно важной была сама ненависть и ее ощутимое присутствие здесь и сейчас.

Шейн никогда раньше не был объектом чьей-то ненависти как личность, сам по себе. «Ему бы хотелось убить меня,- думал Шейн в изумлении, уставившись на Джорджа.- Найдись у него повод, он бы убил меня прямо сейчас, на месте».

И он вдруг понял, что это и есть причина его страха. Невозможно было проигнорировать эту ненависть или идти через нее напролом. Не было способа унять ее. Маротта хотел стереть его с лица Земли, и его не устроило бы ничто другое. Оставалось только смириться с этим фактом.

Шейн и не подозревал, что человеческое существо способно на такую чистую, неразбавленную вражду. Ничего из происходящего в его жизни до сих пор не подготовило его к этому. Но теперь, столкнувшись с фактом, он увидел, что его собственные животные инстинкты таковы, как и у миллионов поколений предков. Его страх перерос в нечто, уже не являющееся страхом. Он взглянул на Джорджа из-под затеняющего лицо капюшона, зная, что его глаза так же в упор смотрят на человека, глаза которого были устремлены на его лицо. Он понял, что отвечает на угрозу собственной жизни не меньшей угрозой. Он осознал, что стал ненавидеть в ответ.

«И я мог бы убить его»,- подумал Шейн.

…Тихий голос из глубин мозга спрашивал: но разве не то самое ты замышлял с самого начала для них всех?

Казалось, время и пространство встало между ним и Мароттой, и его ненависть пропала, уступив место страшной пустоте. Это правда. Все замышляемое им приговаривало сидящего напротив в конечном итоге к смерти, и, возможно, мучительной. И так было еще до того, как он узнал о существовании этого человека.

– Ну? - резко произнес Джордж.- Вы собираетесь торчать здесь всю ночь? Скажите, что вам от нас надо.

– Только после того,- проговорил Шейн сквозь стиснутые зубы,- как узнаю, что вы согласны сотрудничать.

Джордж скривил верхнюю губу.

– Я скажу вам это, когда услышу, чего вы хотите,- сказал он.

– Нет,- возразил Шейн.- Скажите сначала вы.

Его больше не волновало то, как к нему относится Джордж. Он был далеко в своей пустоте, слыша собственный голос, говорящий почти отстраненно.

– У вас есть право выбора, Маротта,- сказал он,- и выбирать надо сейчас. Вы можете идти со мной, или я пойду без вас, и если мне придется идти без вас, то в конце концов большинство, если не все люди, идущие за вами сейчас, покинут вас, чтобы пойти за мной. Вы были в Лондоне. Вы видели то, что я сделал. Ни вы, ни любой другой из известных вам людей не может сделать такого. Нам необходимо объединиться, потому что мы сражаемся на одной стороне, но произойдет это или нет - а мне нужно, чтобы вы действовали на моих условиях, а не на ваших,- зависит от вас. Итак, какое это будет сотрудничество? Обещаете ли вы дать мне необходимое, насколько это в ваших силах, без того, чтобы сначала обсуждать это, или же вы пытаетесь выставить нечто вроде условий?

– Вы хотите сказать, слепо идти за вами? - Да.

Джордж изобразил рукой некий жест, означающий, очевидно: «Вот это будет здорово!»

Шейн встал. Почти сразу же Мария поднялась со стула рядом с ним.

– Пойдем, Мария,- сказал Шейн. Его голос по-прежнему звучал как-то отстраненно и отдаленно в собственных ушах.- Нам здесь нечего делать.

Они были уже почти у двери, когда вслед им прозвучало:

– Скажите мне, что вам нужно. И я отвечу, смогу ли помочь.

Шейн повернулся и пошел обратно к своему месту. Мария последовала за ним. Он опять смотрел через стол на Джорджа.

– Я должен ненадолго съездить в Рим и обратно - когда, точно не знаю,- сказал Шейн,- и я должен путешествовать так, чтобы никто меня не видел и никто не подозревал, что я уехал из Милана. У Лаа Эхона могут быть мои снимки, распространенные среди Внутренней охраны,- я сомневаюсь в этом, но не могу рисковать. Мне нужны документы и мне нужна машина с водителем, который довезет меня до Рима, подождет меня там, сколько необходимо - это не займет больше двенадцати часов,- и затем немедленно привезет назад.

Маротта ответил не сразу.

– Полагаю,- произнес он наконец,- можно сделать что-то в этом роде.

– Это не так легко, как может показаться,- сказал Шейн.- Есть кое-что еще. Я не знаю, когда поеду. Возможно, через несколько дней. Но, может быть, и сегодня вечером. Притом я буду знать, когда уезжаю, лишь за несколько минут или часов до отъезда. И как только я это узнаю, мне надо будет уехать и вернуться как можно быстрее, чтобы отсутствовать минимальное время. Вам придется прямо сейчас найти мне машину и двух потенциальных водителей, находящихся в готовности посменно по двенадцать часов кряду,- лучше даже иметь четырех на случай, если один из первых двух заболеет,- и держать их поблизости, чтобы я смог уехать в любое время, днем или ночью, как только представится случай. Само собой разумеется, что любой из водителей должен знать маршруты в Риме - потому что я их не знаю - и быть готовым дать убедительные объяснения местной полиции или Внутренней охране по поводу нахождения там с машиной.

Маротта помолчал еще какое-то время, потом кивнул.

– Это можно устроить,- сказал он.- Каково максимальное число дней до момента, когда понадобится машина и водитель?

– Вероятно, не больше недели. Я поеду, как только Губернаторский Блок, который формирует здесь Лаа Эхон, проработает хотя бы несколько дней.

– Бог мой! - воскликнул Маротта.- На это у них может уйти несколько месяцев.

– Как я говорил людям Питера в Лондоне,- сказал Шейн,- вы не имеете с алаагами дела каждый день, поэтому не понимаете их. Они обладают технологией, которую мы не можем себе вообразить, и это, вкупе с их манерой работать, означает, что приказ - любой приказ - немедленно исполняется. Если нужно создать учреждение, то теоретически оно уже создано и несет ответственность за свою деятельность со дня выхода приказа. В данном случае приказ, возможно, вышел в тот день, когда Лит Ахн послал меня сюда. К моменту моей высадки, без сомнения, как алааги, так и люди уже изучали документы, относящиеся к вопросу. Завтра или, самое позднее, на следующий день Лаа Эхон сообщит мне, где находится Блок, и разрешит мне пойти посмотреть на него. Мне придется провести там от одного дня до недели, чтобы подготовиться к поездке. Итак, вероятно, неделя или чуть больше.

– Водители захотят узнать, какого рода опасности они могут подвергнуться,- сказал Маротта.

– Никакой на пути туда,- сказал Шейн, вставая, и Мария вновь повторила его движение,- если только каждый из них сможет объяснить свое присутствие. На обратном пути полиция и Внутренняя охрана могут выставить часовых на всем пути следования, чтобы отлавливать любого, одетого пилигримом.

– Можно постараться не одеваться пилигримами на обратном пути,- сказал Маротта.

– Вы прекрасно понимаете, что это невозможно,- произнес Шейн.

– А вдруг что-то заставит вас снять одеяние пилигрима? - спросил Маротта. Он слабо улыбнулся.- И водитель в конце концов увидит ваше лицо?

– Водитель должен очень постараться не видеть моего лица,- сказал Шейн.- Если я решу, что он увидел…

Шейн не договорил.

Он слышал собственные слова, как будто произнесенные кем-то другим, совершенно спокойным, бесстрастным голосом. Но внутри все замерло от удивления, что он мог сказать такую вещь. Что-то, тем не менее, подсказывало ему, что говорит он только то, что должно быть сказано.

– Я проинформирую водителей.

– Да,- сказал Шейн.- Их надо предупредить. Мария передаст вам, когда у меня представится случай уехать, так что машина и водитель должны быть наготове.

Он повернулся и вышел вместе с ней.

Они взяли такси и высадились за несколько кварталов от гостиницы. В такси они не разговаривали; но когда шли рядом, Шейн нарушил молчание.

– Он тебя любит? - спросил Шейн.

– Думаю, когда-то любил,- ответила Мария.- Но недолго. Нет, просто дело в том, что я была членом его команды, а теперь я с тобой. Такой вот он.

– Ему можно доверять? - напрямик спросил Шейн.

– Да,- сказала она,- по крайней мере, пока не делаешь что-то за его спиной.

Они вернулись в номер; и поскольку теперь не было необходимости спать по отдельности, они легли в одну кровать, и он снова нашел прибежище в любви.

На следующий день, как он и ожидал, Лаа Эхон послал его в миланский Губернаторский Блок. Он располагался всего лишь через несколько улиц от здания штаба и удивительно напоминал здание Блока в Лондоне. Как и в Лондоне, ничто не говорило о том, что здание принадлежит пришельцам. Закрытый дворик перед зданием так же использовался в качестве стоянки для автомобилей людей и чужаков.

Несмотря на разницу интерьеров, сходство с лондонским Блоком было поразительным. Там и тут кабинеты людей размещались на нижних этажах, а алаагов - на верхних. Лифтом разрешалось пользоваться только алаагам. Шейн не сомневался, что арсенал находится внизу, в подвальном помещении - либо в том, какое было в здании, либо в специально построенном алаагами.

И так же в первый вечер состоялся торжественный ужин, на котором присутствовали новый губернатор Миланского региона, вице-губернатор и полковник, командующий Внутренней охраной. Поскольку все они были итальянцами, а не англичанами, то ужин больше напоминал митинг, и все трое непринужденно манипулировали настроениями присутствующих.

Тем не менее в конце встречи Шейну пришлось отвечать на вопросы о себе самом, губернаторском проекте в целом и точном объеме помощи центра, на которую могут рассчитывать эти трое во время его будущих официальных инспекционных визитов, если таковые будут иметь место.

Он вернулся в гостиницу в несколько большем подпитии, чем рассчитывал, очень утомленный и необъяснимо подавленный. Ему не стало лучше оттого, что Марии в номере не было. Записка на столике в прихожей сообщала, что она поехала навестить приятельницу, живущую довольно далеко, и вернется поздно. Он скинул ботинки, лег на кровать, которую они вместе занимали,- почему-то она казалась более уютной, чем вторая, теперь свободная,- и поймал себя на том, что засыпает.

Поначалу он намеревался не спать и дождаться возвращения Марии. Он беспокоился о сохранении собственного инкогнито во время ее отсутствия. Но навалившаяся на него усталость была сильнее. Он с трудом поднялся, разделся, снова забрался в постель и мгновенно провалился в глубокий сон.


••• Глава шестнадцатая ••• | Путь Пилигрима | ••• Глава восемнадцатая •••