home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


•••


Глава двадцать третья


•••

Шейн оделся, но в не плащ пилигрима, а в повседневный костюм, засунув в карман личный пропуск, с помощью которого они прошли полицейский пикет в Каире и который позволит избежать столкновений с представителями власти на улицах. Он спустился вниз на лифте и попал в широкий сверкающий вестибюль.

Вестибюль был пуст, если не считать заспанного клерка, который тупо взглянул на Шейна, когда тот проходил мимо него в сторону вращающихся стеклянных входных дверей. В конце концов клерк, видимо, решил, что раз этот уроженец запада выходит, то он, по-видимому, достаточно знает улицы, чтобы в столь поздний час самостоятельно позаботиться о себе. Как бы то ни было, в обязанности персонала за стойкой не входило предупреждать гостей по собственной инициативе.

Шейн почти не заметил клерка. В тот момент он едва бы заметил ураган, проносящийся в полуквартале от него. Он был одурманен мыслью о том, что рассказал Марии самое худшее из того, что можно было рассказать о себе, и что она - невероятно - не отшатнулась немедленно от него в отвращении.

На улице прохладный воздух овеял лицо и руки Шейна; никого не было видно. Рассвет еще не наступил, но серый свет от серого неба слабо освещал пустые тротуары и молчаливые фасады зданий. Алааги, время от времени совершавшие странные вещи и никогда не объяснявшие своих действий, буквально сровняли с землей часть делового центра Пекина и на сетке прямых улиц настроили множество отелей, магазинов, аптек и других учреждений сферы обслуживания для иностранных посетителей. Они сделали то же самое во всех больших городах от Калькутты до западного побережья Северной Америки, включая такие невероятные места, как Сидней, Гонолулу, Гавайи, где сметенные с лица Земли здания были практически неотличимы от тех, которыми их заменили.

Улицы были пустынны - вот о чем клерк мог бы предупредить уходящего постояльца, надумай он сделать это. Но в случае с Шейном предостережение было лишним. Алааги в ходе своей жесткой антикриминальной кампании деспотично постановили, чтобы на улицах таких кварталов, как этот, не было несанкционированного движения между полуночью и шестью часами утра. И действительно, через пару кварталов перед Шейном предстала женщина в униформе со сжатым кулаком согнутой в локте левой руки, что являлось введенным алаагами международным жестом востребования личных документов.

Шейн достал свой пропуск. Женщина быстро кивнула и отступила в сторону. В последующие несколько минут его останавливали и проверяли еще два раза.

Но он столь же мало отдавал себе отчет в этих паузах в своей прогулке, как и во внимании к себе со стороны служащего при выходе из отеля. Он не сомневался, что останавливающие не станут его задерживать, и его мысли были слишком заняты другим, чтобы обращать внимание на этих людей.

Невероятно было, что Мария так хорошо его понимает и знает о нем гораздо больше других - больше, чем он сам знает о себе,- проведя с ним совсем мало времени. Как она смогла так изучить его? Единственные знакомые с Шейном люди, с которыми она встречалась во время пребывания с ним в Доме Оружия, были членами корпуса - и большую часть этого времени она проводила одна в своей комнате.

Или не одна? Разумеется, были какие-то посетители. Он это помнил. Но она в подобных случаях мало говорила, предоставив ему возможность вести разговор, о чем он ее просил из опасения, что она допустит какую-нибудь оплошность. Остальную часть времени, в его отсутствие, она была одна.

Или все-таки не одна? В корпусе она вызывала большое любопытство, и он вспомнил, что действительно приходило много посетителей. Марика, лишившаяся своей комнаты, заходила несколько раз под предлогом потерянных мелочей, возможно, забытых во время переезда. Мария часто болтала с ней - больше, чем с другими гостями.

Ничто не мешало Марике прийти в гости, когда Шейн бывал на службе и Мария оставалась одна. Или прийти кому-то другому, пока его нет. Мария никогда не говорила ни о каких посетителях; но если уж она собиралась выведать о нем, то, вероятно, не хотела, чтобы он узнал об их посещениях.

Она, в сущности, могла многое узнать у таких людей. В целом члены корпуса были умными и восприимчивыми. Они, без сомнения, заметили в нем многое, и это дало Марии возможность сделать свои выводы.

Но даже при наличии исходной информации она должна была обладать аналитическими способностями настолько развитыми, каких он не встречал ни в ком, кроме себя самого; а в его случае именно абсолютный и грубый инстинкт самосохранения позволил ему сделать то, что он совершил. Ее способность должна происходить из других источников.

Каковы бы ни были эти источники, она оказалась права во всем, что сказала ему,- не считая, пожалуй, лишь ее неподкрепленной веры в то, что он сможет найти выход из создавшейся в мире ситуации, которая и возникла благодаря его действиям. Он начал приходить в себя после испытанного восторга, вспоминая ту часть разговора. Она понуждала его найти именно то, что он пытался безуспешно отыскать на протяжении всех этих месяцев. Дело заключалось в том, что человечество и алааги противостояли друг другу и каждая из рас находилась в абсолютном неведении по поводу истинных возможностей другой; и ничего с этим было не поделать.

Но Мария хотела, чтобы он попробовал еще раз. И почему-то ее уверенность в какой-то степени передалась и ему. Возможно, что-то еще можно предпринять. Проходя по пустынным улицам Пекина, он снова сосредоточился на этой проблеме.

Возможно, под влиянием убежденности Марии он вдруг вспомнил одно из своих правил, временно позабытых. Правило заключалось в том, что в ситуации, которая кажется неразрешимой, когда ходишь и ходишь кругами в поисках путей, а они оказываются каждый раз бесполезными, настает время применить динамит.

Короче говоря, правило учило отбросить все и начать с нуля. Отбросить все неудачные решения, даже те, которые кажутся пригодными, и сызнова атаковать проблему со стартовой точки чистого неведения.

И первый шаг заключался в том, чтобы выбросить саму проблему из окна. Забыть о ней.

Просто забыть о мире, который готов воспламениться? Он криво усмехнулся.

Но сознательная часть рассудка может по-настоящему сконцентрироваться только на одной вещи одновременно. Он заставил себя думать об аргументации своих побуждений.

Решения бывают творческими. Творчество определяется подсознательной частью разума, над которой властвует сознание в ситуациях, подобной этой. Представим себе две эти части разума в виде человека верхом на лошади, затерявшегося в пустыне, отчаявшегося в поисках воды. Лошадь может учуять воду на расстоянии, как в данный момент и происходит. Если ей дать свободу, она приведет к воде их обоих. Наездник, однако, чувствуя, что должен всегда направлять лошадь, посылает ее сначала в одном направлении, ошибочном, потом - в другом, таком же, пока наконец не начинает ездить по кругу. А между тем они уже едва не умирают от жажды, и необходимая им вода где-то за горизонтом.

Выход для наездника - набраться смелости и отпустить поводья, дать лошади свободу, и она приведет обоих к воде и жизни.

Сознание Шейна было наездником. Подсознательная часть его разума - лошадь - не останавливалась, чтобы доискиваться причин, почему повинуется запаху, но просто знала, что это необходимо для поддержания жизни. Роль наездника состояла втом, чтобы довериться лошади.

Это была и вправду трудная роль. Он и раньше заставлял себя играть ее в подобных ситуациях и мог это сделать сейчас. Некоторое время, пока шел, он боролся с собой, но наконец сознание ослабило свой контроль и его мысли разбрелись в беспорядке. Прошлый опыт научил его, что в конце концов избранный ими маршрут окажется на пути к решению, которого он доискивался.

Сейчас, когда он наугад шел по улицам, в его голове мелькали образы, явно не связанные друг с другом. Начать с того, что эти образы в основном имели отношение к его детству, когда умерли мать и отец, оставив его одного с дядей и тетей. При жизни матери он был довольно близок с тетей, но, оставшись один, почувствовал, что у него мало общего и с тетей, и с дядей - в особенности с дядей, которого он видел мельком после длительного отсутствия, когда тот возвращался домой с работы или из деловых поездок, связанных с текущей работой или с поисками следующей.

Часы, проведенные в классной комнате, не были ни приятными, ни наоборот - он вспоминал о них как о какой-то пустоте. Он получал хорошие оценки, не делая ничего, помимо слушания на уроках. Изредка он заглядывал в учебник для самопроверки, но многолетняя привычка к чтению выработала у него такую скорость чтения, что он просматривал интересующие его страницы очень быстро, моментально схватывая информацию.

Его настоящая жизнь проходила с книгами в местной библиотеке. Его завораживали полки с книгами на иностранных языках, и он научился читать по-французски, по-немецки, по-испански и по-итальянски сначала таким методом, который осознал много позже,- подсознательное распознавание латинских и германских корней в словах того или иного языка, родственных английским словам приблизительно того же значения - потом со словарем иностранного языка в руках. Он рано смог оценить, насколько больше можно прочувствовать и понять, например, в характерах романа Дюма «Три мушкетера», если читать его в оригинале, на французском, нежели в английском переводе.

Это привело к тому, что он избрал многочисленные языковые курсы еще в средней школе; его способности привлекали внимание учителей. В конце концов его способности привели его на лингвистический факультет университета. Все эти отрывочные воспоминания о прошлых годах вспыхивали в памяти, и впервые начал он понимать, насколько права была Мария, как основательно он выстроил жизнь для себя, отгородившись от семьи, от любых друзей, которых мог бы приобрести, даже от учителей и студентов-однокурсников.

Но как попал он оттуда сюда - в данный момент времени, в китайскую метрополию, стоящим перед лицом надвигающейся катастрофы, которую сам подготовил для человеческой расы?

Подсознание явно подсказывало ему, что его одиночество - это и есть ключ для решения проблемы с алаагами. Но почему так, в данный момент, на данном месте?

Вопрос вернул его назад, к окружающей действительности. Он поймал себя на том, что уже некоторое время наблюдает наступление рассвета. Все еще серый, но ясный свет озарил окружающие предметы. В этом свете он увидел, что на тротуаре, на каждом из четырех углов перекрестка, который он проходил, сидели или стояли по одной-две кошки, которые глазели на кошек, находящихся напротив.

Они посмотрели и на него, когда он проходил мимо, но лишь мельком. Он почти не удостоился их внимания, как будто они были алаагами. Они ничего не делали и не производили никакого шума. И уж никак не были они вместе. Даже когда на углу было больше одной, они находились на отдалении друг от друга и вели себя так, будто других кошек рядом с ними не было.

Возможно, они заявляли нечто вроде территориальных притязаний. Но в таком случае не было заметно, чтобы какую-то территорию захватывали или защищали. Только молчаливое выжидание и наблюдение.

Может быть, подумал он, скорее, не они похожи на алаагов, а он, а они все напоминают людей - занятых каким-то ритуалом, непостижимым для алаага, и который он, алааг, игнорировал, потому что для него не было резона вникать или вмешиваться.

Как Марии могло прийти в голову, что он восхищается алаагами и хочет быть похожим на них? Он всегда считал, что ненавидит алаагов тайной ненавистью, до которой далеко даже его коллегам-переводчикам. Он ненавидел их больше других, потому что боялся больше; и он боялся их больше, потому что изучал их более вдумчиво и лучше понимал. О-о, были вещи, за которые он воздавал алаагам по заслугам,- более выраженная, чем у людей, страсть к порядку, чистоте, честности и моральной прямоте. Но не может быть правдой, будто он подсознательно хочет быть похожим на них, что он подражает им в каком-то смысле.

Насколько он себе представлял, это было то же самое, с чем он столкнулся когда-то в школе. Он никогда не сможет стать частью алаагского общества, потому что они не примут его. Он просто не был алаагом и никогда им не станет. Он выжил рядом с ними благодаря своему уму, как сказала Мария. И стараясь как можно чаще быть незаметным; и избавляя их от необходимости демонстрировать свое превосходство над ним. Именно в этих хитростях он был силен…

Его вдруг осенило, где он научился таким трюкам. Это было в старших классах школы, когда его перевели на два класса вперед и ему пришлось общаться с подростками обоего пола двумя годами старше его. По отношению к нему они вели себя как алааги. Ни за что не хотели принять его. Два года в этом возрасте означали огромное различие. Ни один не хотел водить компанию с мальчишкой на два года младше. Такая дружба приклеила бы к ним ярлык непохожести на остальных в том возрасте, когда все хотят быть похожими друг на друга. Притом за стенами школы он мог соперничать с ними в физическом, социальном или эмоциональном плане не более, чем с алаагами в их специальных зонах.

И он в то время ненавидел за это одноклассников, как сейчас ненавидит алаагов,- так ему казалось.

Но нет - устало шагая по освещенным восходом пустым улицам с кошками на каждом углу, он должен был признать, что ненавидит вовсе не их. Мария была права. Он жаждал быть признанным алаагами, стать одним из них, поскольку не мог получить признания в собственном народе. Но как у него не было признания со стороны одноклассников, так же невозможно было получить признание со стороны алаагов. В каждом из случаев он делал вид, что ему все равно, хотел отгородиться от этого - в то время как в душе одновременно ненавидел их и жаждал быть с ними.

Он ощутил неожиданное родство с кошками.

«Они похожи на меня,- подумал он о кошках,- живут поодиночке и умирают поодиночке».

Он остановился как вкопанный.

Он сделал неожиданное открытие, что вот сейчас совершил то, в чем обвинял людей из Сопротивления в Лондоне и других вроде них. Он отчитывал их за антропоморфизм - интерпретацию различных действий представителей другой расы в виде действий человека, что приводило к ошибочным выводам и надеждам.

Так получается сейчас и у него с кошками.

Как человеческое существо в кошачьем обличье он мог бы жить один и в одиночестве встретить смерть. Но что дает ему право предполагать, что одиночество для кошки то же самое, что для человека? Может, одиночество для кошки значит совсем другое. Может, это непостижимая вещь, не умещающаяся в кошачью вселенную,- нечто такое, к чему кошки слепы и на что не реагируют, потому что для них это не так. Его будто пронзило молнией. Он внезапно остановился и стоял неподвижно, осмысливая пришедшее на ум. У алаагов должна все-таки существовать ахиллесова пята, которую он может отыскать, если хорошенько постарается; действительно, она должна найтись. Это вытекало из осмысления того, на что он только что натолкнулся в случае с кошками.

Он почувствовал необычайное возбуждение.


••• Глава двадцать вторая ••• | Путь Пилигрима | ••• Глава двадцать четвертая •••