home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


•••


Глава тридцатая


•••

Пройдя несколько шагов по коридору, он обнаружил нечто новое со времени последнего посещения. Это была стойка с охранником и «книга» для регистрации прихода. Книгой служил экран, вмонтированный в стойку, который идентифицировал Шейна, когда тот прикоснулся к нему пальцем.

Шейн кивнул охраннику, тот кивнул в ответ, не говоря ни слова. Он был одним из самых высоких людей, набранных в этот корпус,- Шейн прикинул, что его рост мог быть по меньшей мере семь футов. Его вытянутая вперед правая нога в гипсе объясняла, почему он занимается этой бумажной работой, когда все товарищи стоят под ружьем. Круглое лицо придавало невинный юношеский вид всему его облику, который показался Шейну несколько бледным и мрачноватым.

Коридоры, по которым проходил Шейн на пути к кабинету Лит Ахна, были пусты. И неудивительно. В нынешней ситуации все алааги в Доме Оружия должны были быть либо при исполнении обязанностей, либо в резерве, готовые выступить. Что касается людей-служащих, то они больше всего стремились не попадаться на глаза хозяевам на тот случай, если кто-то из хозяев разгневается из-за уличных беспорядков и захочет выместить свой гнев на любом попавшемся на пути человеческом существе.

Пока он шел, ему казалось, что стены заключают его в молчание и одиночество, отгораживая от всего, что происходит снаружи. Здесь как нигде чувствовалась изолированность алаагов. В стенах штаба мятеж подчиненной расы всей планеты казался не более чем летней грозой, которая через несколько минут стихнет и пройдет совсем.

Понемногу он попал под знакомую ему магию этого места. В собственном воображении он снова уменьшился в размерах, стал хрупким и менее значительным, чем те, кто называл себя его хозяевами. Он больше не чувствовал незримого присутствия Пилигрима над Домом Оружия, а ощущал только ту небольшую частичку Пилигрима, которую нес с собой. Завернув за угол, он неожиданно столкнулся с небольшой группой молодых офицеров-алаагов, без доспехов, но с надетой поверх обычных рабочих костюмов архаичной сбруей, которая должна поддержать вес доспехов, если потребуется их быстро надеть. Они сгрудились у большого настенного экрана, на котором были видны три шеренги Внутренней охраны снаружи здания и толпа с точки наблюдения, располагавшейся примерно двумя этажами выше, в центре лицевой стены здания. Насколько Шейн мог читать слабые сигналы, обозначающие эмоции алаагов, они проявляли радостное возбуждение, как группа болельщиков на спортивном матче.

Их внимание было целиком приковано к экрану, и Шейн не сомневался, что сумеет проскользнуть за их спинами незамеченным, но едва он сделал полдюжины шагов мимо них, как его остановил низкий голос.

– Зверь! Эй, ты там! Иди сюда. Шейн повернулся и подошел к группе.

– Кто-то из безупречных господ звал меня? - спросил он.

– Я тебя звал.- Необычно высокий молодой офицер с любопытством смотрел на него сверху вниз.- Ты ведь Шейн-зверь, верно? Из Корпуса курьеров-переводчиков?

Шейн почувствовал слабый укол удивления и досады. Повезло же ему натолкнуться на одного из редких алаагов, которые обращают внимание на индивидуальную внешность человеческих существ!

– Этот зверь действительно зовется Шейном,- ответил Шейн.- Чем могу быть полезен безупречному господину?

– Ты можешь разрешить наш спор, Шейн-зверь,- сказал офицер. Большим пальцем он указал на экран.- Скажи нам, считают ли скоты оружием те палки, которые держат в руках? Да или нет?

– Безупречный господин,- сказал Шейн,- это вопрос, на который трудно ответить даже в обычных условиях, а данный момент необычен. Эти одеяния и палки, которые вы упомянули,- традиционное личное снаряжение некоторых зверей в минувшие времена, когда они путешествовали в места, считавшиеся у нас местами великого волшебства. Считалось, что такие паломники могли обрести добродетель. Эти одеяния были их единственной защитой от ненастья, палка помогала им преодолевать труднопроходимую местность, но могла также пригодиться в качестве оружия против других зверей или более мелких животных, мешавших продвижению вперед или угрожавших им. В данном случае палки нужны в основном как возможное оружие.

– Ты слышишь зверя, Нит Мхон? - спросил высокий молодой алааг, оборачиваясь, чтобы посмотреть на стоящего рядом с ним алаага.- Я же говорил, что это оружие и может использоваться как таковое.

– Те, кто взял его с собой, должны быть, в таком случае, не в себе,- возразил другой.- Наши охранники-звери могут убить их всех раньше, чем кто-то успеет пустить в ход подобное оружие. Подумай-ка, им сначала надо дойти до охранников, и нет никакой надежды, чтобы хотя бы одному это удалось.

– Шейн-зверь,- сказал молодой офицер.- Они в своем уме?

– Это не то, что мы, звери, считаем ненормальностью, безупречный господин,- ответил Шейн.

– Тогда думают ли они, что должно быть какое-то волшебство…- У алаагов не существовало слова «религия», а их слово «волшебство» всегда, как и сейчас, произносилось с презрением, как нечто, относящееся только к примитивным видам.-…в этих палках, которое сделало бы их действенными даже против оружия охранников-зверей?

На удивление проницательный и любознательный ала-аг, подумал Шейн.

– Безупречный господин,- сказал он,- это вопрос, на который у меня нет ясного ответа. Могу только сказать то, что думаю. А думаю я, что они ни в коей мере не считают палки волшебными.

– Тогда они должны быть не в себе,- вымолвил другой алааг.- Они либо верят в волшебство, либо они не в себе.

Шейн ничего не сказал.

– Ну что, зверь? - вопрошал только что говоривший алааг.- Отвечай!

– Простите этому зверю, но он не знает ответа на этот вопрос, безупречный господин. Я сказал все, что мог.

– О-о, оставь зверя в покое, Нит Мхон! - вымолвил высокий молодой офицер.- Больше мы от него ничего не добьемся. Пусть идет по своим делам - ты сегодня при исполнении, Шейн-зверь?

– Верно, безупречный господин,- сказал Шейн,- Я иду доложить о своем прибытии Первому Капитану.

– Тогда иди.

– Иди.

– Иди,- разом и торопливо заговорили несколько голосов.

– Благодарю безупречных господ,- сказал Шейн.

Он повернулся и продолжил путь по коридору, встретив несколько других алаагов поодиночке, но по-прежнему никаких людей. Наконец он дошел до знакомой двери в кабинет Лит Ахна и прикоснулся к панели одной створки.

– Входи,- ответил голос алаага, но не Лит Ахна, и дверь распахнулась. Он вошел в кабинет и увидел, что в комнате нет чужаков, кроме адъютанта, сидевшего за столом прямо у двери.

– Цель твоего прихода? - спросил алааг.

– Безупречный господин, я Шейн-зверь из Корпуса курьеров-переводчиков; в настоящее время служу непогрешимому господину Лаа Эхону. Вернулся из Милана, как приказано Первым Капитаном, чтобы поговорить с ним.

Адъютант молча рассматривал его.

– Горячее время,- вымолвил он.- Подождешь здесь в углу. Если хочешь, можешь сидеть или лежать на полу.

– Зверь благодарит безупречного господина. Адъютант вернулся к работе. Шейн пошел в пустой угол комнаты за письменным столом и по привычке сел на пол, скрестив ноги и прислонившись спиной к сходящимся в углу двум стенам.

Он стал ждать. Наблюдая за алаагами, входящими в комнату, чтобы поговорить с адъютантом о том или ином деле, он постепенно составил себе картину того, что происходит в Доме Оружия и аналогичных учреждениях по всему свету.

Очевидно, все принадлежащие алаагам штабы закрылись, выставив Внутреннюю охрану для разрешения проблем, связанных с толпами людей в одежде пилигримов, окружившими каждую цитадель алаагов. Алаагам в каждом регионе также было приказано вернуться в здания штабов, и почти все, за небольшим исключением, уже это сделали. Командующие всех регионов - включая, как полагал Шейн, и Лаа Эхона,- сейчас собрались в Доме Оружия на военный совет, на котором председательствовал Лит Ахн.

Время шло. Посмотрев на часы, Шейн увидел, что уже почти три часа пополудни. Дважды ему пришлось просить разрешения сходить в ближайший туалет для людей. Его воспитанные на западный манер ноги уже несколько раз сводило судорогой от сидения по-турецки, и ему приходилось по-собачьи вытягивать их на полу.

Годы службы у алаагов вытравили в нем всякую неловкость, которую он поначалу испытывал, когда приходилось по-собачьи сворачиваться на полу какого-то помещения, где он ожидал разговора с одним из алаагов. Но сейчас, после нескольких часов ожидания, ему пришло в голову, что ему не хочется, чтобы в этот раз Лит Ахн пришел и застал его лежащим на полу. Поэтому он снова уселся, устраиваясь поудобнее со скрещенными ногами и приготовившись ждать в таком положении, пока не состоится его интервью с Первым Капитаном.

Через некоторое время он перестал обращать особое внимание на входящих в офис посетителей и на то, что мог бы услышать от адъютанта, когда тот время от времени отвечал на сообщения, приходящие на устройства связи. Как и в предыдущих случаях, когда приходилось так долго ждать, сознание улетало из тела. Шейн больше не отдавал себе отчета в том, что сидит на твердом полу, что ноги опять начало сводить судорогой, и даже в течении самого времени.

Но, в отличие от прежних случаев, когда сознание просто уходило, оставляя его в состоянии дремоты с широко открытыми глазами, без каких-либо мыслей, на этот раз его сознание где-то блуждало.

К нему пришли воспоминания о моментах важных и не очень. Он вспомнил, как ему сказали, чтобы он не залезал на колени к тете. Он помнил, что проделывал это с матерью, когда она была жива и здорова, а он сам был еще совсем маленьким. После смерти матери тетя терпела его попытки забраться к ней на колени всего несколько дней, но потом настало время, когда она стала отталкивать его.

«Ты теперь большой мальчик,- говорила она ему.- Не надо, чтобы кто-то держал тебя на руках».

В этот момент его душа плакала - он вовсе не был большим мальчиком, не мог еще ходить в детский сад и чувствовал настоятельную потребность прибежать к кому-то, кто мог его приласкать.

Пришли воспоминания и о разных эпизодах его школьной жизни, когда старшие одноклассники оставляли его в стороне, не разрешая участвовать в своих затеях. С большой остротой и силой вспомнился ему тот момент, когда он впервые нацарапал контур Пилигрима на кирпичной стене под распятым на крючьях человеком в Аалборге.

Он вспомнил, как впервые увидел Марию на экране в офисе Лаа Эхона. Он вспомнил, как шел мимо верхового алаагского часового вблизи здания Парламента после того, как нарисовал символ Пилигрима на часах Биг-Бена. Он вспомнил прошедшие с тех пор ночи и дни с Марией - ее близость сильно изменила его. Он только сейчас осознал, насколько глубоки эти изменения.

Когда-то он рассмеялся бы при мысли, что может умереть, чтобы защитить или спасти кого-то. Для него на грани совершенной глупости было всерьез задуматься о том, что он может рисковать своей жизнью, чтобы избавить какого-то человека от смерти или несчастья.

Теперь-то он знал. Его представление о том, как страшна будет такая смерть, не изменилось. Она вызывала в его сознании не меньший ужас; но теперь он знал, что пойдет на смерть вместо Марии - что, по сути дела, он принял решение сделать именно это, хотя и не предполагал этого, увидев Марию в первый раз и уехав из Милана, чтобы отвести от нее подозрения алаагов.

Теперь мысль о ее смерти стала для него непереносимой. Страдания и смерть других людей, которых он узнал, вроде Питера или Иоганна из миланского Сопротивления, ему хотелось бы предотвратить любой для себя ценой. И наконец дошло до того, что он не мог больше терпеть страдания расы, к которой принадлежал, в целом.

Это было странно. Он не ощущал себя более бесстрашным, хотя ради Марии, разумеется, сделал вид, что не только может заставить алаагов покинуть Землю, но и после этого уйти невредимым из Дома Оружия.

Эта последняя надежда - он знал - всегда была и останется самой несбыточной из всех надежд. Вопрос не в том, зачем Лит Ахну надо уничтожить его, даже если соплеменники заставят Первого Капитана уйти с поста. Вопрос будет заключаться в том, какая может найтись у Лит Ахна причина не уничтожать зверя, не только являющегося лидером мятежного скота, но и лично предавшего доверие Лит Ахна и ставшего его врагом.

Удивительно, но определенность собственного конца была ему безразлична. На его пороге появился лев, но появления этого льва он рано или поздно ожидал. А между тем он нашел человека, которого можно любить и который любил его. И кое-что он успел совершить и не дал своей жизни бесследно исчезнуть. Все люди в конце жизни надеются, что их существование не было бесполезным, и его жизнь была именно такой. Это было таким чувством, по поводу которого могли бы прийти к согласию даже люди и алааги, если бы только алааги появились на Земле не как завоеватели.

Он совершил-таки нечто, и предстоящее ему уже не имело большого значения. Его воображение не то чтобы отказывалось, но было не в состоянии нарисовать картину того, что последует после его разговора с Лит Ахном. Как будто какая-то комната существовала в его воображении, но была заполнена бетоном, и не удалось бы войти в нее, даже если бы захотелось.

Он думал о том недолгом времени, когда они с Марией принадлежали друг другу. Воспоминания о проведенных вместе днях и ночах пришли к нему как необычайно ценные сокровища, которые хочется рассматривать вновь и вновь. Он вспоминал их последние несколько дней в Лондоне. Вспомнил, как остановился в дверном проеме, ведущем на маленький балкон в их миланской квартире, и как увидел ее и Питера - наклоненные друг к другу головы, сплетенные кисти рук, как будто в обещании чего-то или молитве.

Тогда к нему, не вызвав эмоций, пришло понимание того, о чем он мог бы догадаться уже давно,- что она и Питер когда-то любили друг друга. Возможно, что все еще любят - и сплетенные их руки были доказательством этого. Шейн не сомневался, что все последние несколько месяцев она искренне любила именно его. Они были слишком близки, чтобы он мог предъявлять к ней какие-то претензии.

Но, возможно, прежде Мария была близка с Питером - может быть, именно поэтому Питер оказался в Милане в то время, когда Шейна схватила и допрашивала группа Маротты.

Ничего невозможного не было в том, что Мария могла быть все еще влюблена в Питера, несмотря на свое чувство к Шейну.

Шейн внезапно испытал чувство огромного облегчения, когда наконец понял это. В конце концов, Мария с Питером будут снова вместе - и если Шейн победит, они будут вместе в мире людей. Если алааги покинут Землю и не разрушат ее, Мария с Питером смогут жить нормальной жизнью, пожениться и иметь детей, как это было с людьми в прошлом и может быть снова. Если же алааги разрушат Землю, покидая ее, тогда, конечно… Но если не произойдет ни того ни другого и алааги нанесут поражение Пилигриму и преодолеют все сопротивление человеческой расы, даже тогда Питер с Марией смогут под другими именами спрятаться среди миллионов зверей, населяющих этот мир, и все же вести совместную жизнь. И Шейн отчасти обеспечит им такое будущее.

Было облегчением думать, что к этому времени они должны были оказаться на безопасном расстоянии от штаба. Люди из организации не стали бы оставаться вблизи штаба, где могли неожиданно открыть огонь из оружия чужаков и выжечь Землю повсюду до самого горизонта. Питер должен знать, что они с Марией тоже подлежат эвакуации, как люди, имеющие отношение к организации.

Много времени прошло с тех пор, как ему было приказано ждать в углу офиса. Шейн уже не смотрел на часы. Он не мог бы даже сказать, сколько точно прошло времени. Сменился дежурный адъютант Лит Ахна, и после этой смены миновало несколько часов. Смотреть на часы желания не было. Время стало нематериальным. Очевидно, наступило уже ранее утро - по меньшей мере. Возможно, снаружи уже рассвело.

Шейн с сочувствием подумал о стоящих на холоде перед Домом Оружия. Сам он давно позабыл неудобства собственного положения. Даже его визиты в туалет почти прекратились. Кабинет Лит Ахна и все, в нем происходящее, стало ему безразлично. Его сознание жило в мыслях, а мысли были о счастливых мгновениях с Марией.

Странно, но он чувствовал, что освободился от самоуспокоительных иллюзий; и эта свобода делала его более счастливым, а не угнетала. Поняв, что Мария все это время должна была хранить в себе любовь к Питеру, он понял и то, что она совсем не обманывалась по поводу исхода его дела: раз уж он вошел в Дом Оружия, то почти наверняка не вернется оттуда. Итак, она дала ему смелость пойти туда, сделав вид, что верит в его притворство, будто в этой опасной ситуации у него неплохие шансы спастись. А между тем она отдала ему все, что имела, пытаясь сделать отпущенный ему короткий жизненный срок стоящим того, чтобы жить.

Она сделала его счастливым. Это было удивительно. Он поймал себя на размышлении о том, испытывали ли люди в прошлом, знающие о близкой смерти, но имеющие избыток жизненных сил, те же чувства, что и он,- смирение и чувство завершенности. И более всего ощущение покоя…

Открылась дверь, и в кабинет вошел Лит Ахн.

– Сейчас я буду отдыхать,- сообщил он адъютанту за стойкой.- Совещание Совета закончено, и командующие также собираются отдохнуть в отведенных для них помещениях. Разумеется, если возникнет необходимость, позови меня. Есть ли что-то срочное или важное, требующее моего участия, прежде чем я пойду отдыхать?

– Нет, непогрешимый господин,- сказал адъютант.- Ничего - если только вы не сочтете важным повидать курьера-переводчика, который недавно приехал из Милана, чтобы поговорить с вами.

– Курьера…- Лит Ахн замолчал, скользнув взглядом мимо адъютанта в угол, где сидел Шейн, совершенно проснувшийся, отдающий себе отчет в происходящем, но молчаливый и неподвижный.- Я не заметил его у тебя за спиной. Шейн-зверь?

– Непогрешимый господин…- Шейн попытался подняться на ноги, но его конечности от долгого сидения онемели. Два алаага молча наблюдали, как он поднимается с помощью ладоней, опираясь на стены.- Непогрешимый господин, этот зверь сообщает о своем прибытии, как было приказано.

– Пойдем,- вымолвил Лит Ахн.

Он повернулся на каблуках и прошел дальше по кабинету, чтобы сесть за свой письменный стол. Шейн пошел за ним нетвердой походкой в сторону дальнего конца стола, а Лит Ахн, как будто что-то вспомнив, повернулся к своему адъютанту.

– Сьор Элон,- сказал он,- я буду слушать рапорт этого зверя в обстановке секретности.

– Разумеется, непогрешимый господин,- сказал адъютант, вставая из-за стола.- Надо ли мне позаботиться, чтобы вас не прерывали?

– Да. Предоставляю это на твое усмотрение.

– Польщен, непогрешимый господин. Адъютант вышел.

Лит Ахн встал из-за стола и подошел к большому экрану, на котором Шейн однажды видел изображение сына Лит Ахна, как оно представлялось матери, в руках тех, кто захватил родные планеты алаагов.

И снова без видимого сигнала от Лит Ахна экран ожил. Но теперь он показывал то, что происходит внизу, около здания, как и на экране в коридоре, мимо которого Шейн проходил несколько часов тому назад. Была видна площадь внизу с толпой на ней и шеренги вооруженных охранников.

– Иди сюда,- велел Лит Ахн.

Шейн неловко подошел и встал слева от алаага. Эффект был сверхъестественный. Экран перед ними простирался от верха стены почти до пола и давал трехмерное воспроизведение того, что происходило снаружи. Шейну казалось, будто они стоят в одном шаге от ничем не огороженного края пола, на высоте примерно пяти метров над головами последней шеренги охранников. Вся сцена была ярко освещена искусственным светом, непонятно откуда исходящим, но оставляющим в темноте отдаленные здания вокруг площади. Хотя и яркий, свет не усиливал черноту безоблачной и холодной ночи в вышине. Взглянув наверх, Шейн легко различил звезды. Луны не было видно. Он наконец-то взглянул на часы и с удивлением обнаружил, что уже почти пять часов утра.

Лит Ахн бросил на Шейна мимолетный взгляд.

– Очень интересно снова увидеться с таким зверем, как ты,- мягко произнес Лит Ахн.- Ваша порода скота в последнее время требует от нас усиленного внимания - такого внимания, которое мы не должны были вам уделять на данной стадии Экспедиции. Ты узнаешь кого-нибудь из тех, кто находится сейчас на площади?

Шейн воззрился на море капюшонов и мелькающие лица, не останавливаясь ни на одном.

– Я не знаю никого из этих зверей, непогрешимый господин,- сказал он,- и они вряд ли знают такого, как Шейн-зверь.

– Это разумно,- произнес Лит Ахн. И опять бросил беглый взгляд на Шейна.- Я и не предполагал, что ты такой же, как те внизу. Как бы то ни было, нам надо обсудить другие вопросы. Ты был у Лаа Эхона с тех пор, как я видел тебя в последний раз.

– Так и есть,- откликнулся Шейн.

– Тогда я хочу задать тебе несколько вопросов. Не сообщай мне ничего, кроме того, о чем я спрашиваю. Понятно?

– Зверь понимает.

– Хорошо.- Лит Ахн выдержал одну из алаагских пауз в течение примерно двадцати секунд.- Шейн-зверушка, тебе разрешили приблизиться к механизму алаагского принятия решений ближе, чем разрешается обычно зверю. Поэтому, чтобы правильно ответить на вопросы, которые я собираюсь задать, тебе надо бы постараться понять своим маленьким умишком, что именно ставится на карту этими вопросами и твоими ответами.

Он помолчал - на этот раз недолго.

– Ты понимаешь? - спросил он.

– Зверь думает, что понимает Первого Капитана. Непогрешимый господин хочет, чтобы в своих ответах про непогрешимого господина Лаа Эхона я был полностью правдивым, но и беспристрастным - по веским причинам, которые могут быть выше понимания этого зверя.

– Действительно,- сказал Лит Ахн.- Поэтому ты должен понять, как важна всегда была и будет для нас необходимость вернуть себе родные планеты, украденные у нас. Это нечто, волнующее всех алаагов каждую минуту их жизни. Те, кто по слабости или извращенности не тревожатся на этот счет, угрожают самой Великой Цели. Мы называем таких «нехорошими». Ты, возможно, слышал, как это слово широко используется даже в отношении вашей породы, когда один из вас начинает отличаться от того, что должно быть. Но, строго говоря, зверь не может быть «хорошим» или «нехорошим», поскольку не принимает участия в осуществлении той великой цели, которая движет алаагами и которой мы все - нормальные алааги - подчиняемся без вопроса и не размышляя.

– Зверь полагает, что близок к пониманию того, что только что сказал Первый Капитан.

– Хорошо. Тогда спрошу тебя вот о чем,- промолвил Лит Ахн, все еще наблюдая за охранниками, которым было тепло в их одежде с температурным контролем, и постоянным, беспокойным перемещением на площади толпы в плащах, не спасающих людей от холода, даже несмотря на теплую одежду, надетую у каждого под плащом.- Спрошу тебя, говорил ли когда-нибудь господин Лаа Эхон о Великой Цели в твоем присутствии?

– Нет, непогрешимый господин,- ответил Шейн.

– Говорил ли он с тобой когда-нибудь так, что можно было бы расценить это как противодействие Великой Цели?

– Нет, непогрешимый господин.

– Видел ли ты - или, быть может, слышал об этом от его служащих или зверей,- чтобы он вел себя таким образом, что его поступки казались противоречием Великой Цели?

Шейн замялся.

– Я жду ответа, Шейн-зверь.

– Непогрешимый господин,- вымолвил Шейн,- я не знаю наверняка, какого рода поведение расценивалось бы как противоречащее Великой Цели.

– Расскажи мне о том, что могло бы быть таковым, и я решу.

– Непогрешимый господин, Лаа Эхон хочет организовать собственный Корпус курьеров-переводчиков, и меня он одолжил у вас для того, чтобы я их обучал.

– Ты прав,- сказал Лит Ахн,- это противодействие, но само по себе не является выпадом против Великой Цели. Есть еще какие-нибудь моменты, которые вызвали у тебя сомнение?

– Но, непогрешимый господин, господин Лаа Эхон хотел, чтобы я не просто обучал зверей, которых он отобрал, на курьеров-переводчиков вроде меня или других из моего корпуса в вашем Доме Оружия.

– Тогда каким образом хотел бы он, чтобы ты их обучал?

– Чтобы их можно было прежде всего использовать, как сказал господин, в его новых Губернаторских Блоках.

Взгляд Лит Ахна сфокусировался на лбу Шейна.

– Когда он говорил об этом?

– Он говорил со мной об этом около недели тому назад.

– Неделю назад,- задумчиво произнес Лит Ахн.- Уже в течение нескольких недель Губернаторские Блоки, которые он предложил организовать, представляют отчеты не об увеличении, а, напротив, об уменьшении производства в тех регионах, которые контролируют. И все же ты говоришь, что только восемь дней тому назад он говорил о создании Корпуса курьеров-переводчиков, в котором они будут заняты. Говорил ли он, что именно эти новые курьеры-переводчики должны делать в Губернаторских Блоках?

– Нет, непогрешимый господин, но он, правда, сказал, что однажды может стать Первым Капитаном.

– Действительно, может,- откликнулся Лит Ахн. Фокус его взгляда сузился еще больше.- Но я велел тебе не добавлять информацию от себя.

– Зверь просит прощения за то, что позабыл это распоряжение,- сказал Шейн.- Но…

– Исключений быть не может. Офицер не вправе запятнать свою репутацию, выслушивая предположения зверя. В том, что ты сказал, я не нахожу ничего, что подтверждало бы сомнения в нормальности господина Лаа Эхона. Мы прекращаем говорить об этом офицере.

– Зверь просит прощения, непогрешимый господин,- сказал Шейн. Он испытывал настоятельную потребность говорить, как будто его подталкивала сзади чья-то рука.- Я понимаю, что мне запрещено добавлять информацию от себя, но чувствую себя обязанным сказать, что считаю Лаа Эхона ненормальным.

– Твое мнение не имеет сейчас значения,- сказал Лит Ахн. Его взгляд был ужасен.- Если только я не спрошу, но я этого не сделал.

– В таком случае ответственность переходит от зверя,- вымолвил Шейн,- к его хозяину.

Он знал, какую реакцию вызовут слова, прозвучавшие как обвинение Лит Ахна в том, что по соображениям чести тот сделает все возможное, чтобы признать Лаа Эхона нормальным. Но понимал он также и то, что теперь не только он сам, но и Лит Ахн оказались перед неизбежным фактом, и нельзя забыть сказанного.

Лит Ахн стоял молча, глядя на разворачивающуюся перед ним на экране картину, примерно с минуту, которая показалась Шейну вечностью.

– Ну так скажи мне, почему ты считаешь господина Лаа Эхона не совсем нормальным,- наконец произнес Лит Ахн, снова в упор глядя на Шейна.

– Потому что он говорил об изменении установленных между зверями и алаагами отношений.

Последовала еще одна длительная пауза. Потом Первый Капитан снова взглянул на экран.

– Ты зверь необыкновенной храбрости,- медленно произнес он наконец.- Я снимаю с тебя обвинения в дерзости и невыполнении моих приказов. Задам тебе вопрос. Лаа Эхон говорил об этих изменениях. С кем?

– Со мной, непогрешимый господин,- сказал Шейн.- Я был достаточно самонадеянным и говорил о том, каким образом можно использовать его Корпус курьеров-переводчиков, когда я обучу их. Он остановил меня и сказал, что не мне заниматься планированием их использования, что у него есть собственные планы. Потом он сказал то, что я только что упомянул.

– Можешь идти,- вымолвил Лит Ахн.

Шейн повернулся и пошел через комнату, а Лит Ахн продолжат стоять, не сводя взгляда с экрана. На полпути к двери Шейн замедлил шаги и остановился. Он набрал в легкие побольше воздуха и вдруг ясно представил себе все, что надо делать. Прежде он надеялся найти верный путь, но никак не ожидал той определенности, с которой этот путь предстанет перед ним. Он остановился и уставился в спину Лит Ахна.

Прошло несколько секунд. Потом Лит Ахн медленно повернулся и посмотрел на него.

– Ты не ушел еще,- вымолвил он, и в его голосе прозвучала нотка грусти.

Шейн знал, чем вызвана грусть. Единственный случай неповиновения строгим приказам хозяина мог заслужить одобрение - если это открытое неповиновение было вызвано желанием зверя лучше послужить господину. Два случая открытого неповиновения подряд могли означать лишь, что сам Шейн не в себе - и что все сказанное им до сих пор нельзя принимать всерьез, а его самого надо уничтожить.

– Шейн-зверь ушел,- вымолвил Шейн.- Теперь здесь я. Вы перед собой видите только тело Шейна-зверя - тело, которое я, Пилигрим,- он употребил английское слово, поскольку в алаагском языке не было подобного,- использую для того, чтобы говорить с вами.


••• Глава двадцать девятая ••• | Путь Пилигрима | ••• Глава тридцать первая •••