home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


•••


Глава пятая


•••

Сердце Шейна подпрыгнуло в груди. Помимо воли вспомнилась ему большая, сумрачная комната многоквартирного дома в Милане, куда его привели похитители.

– Нет, наинепогрешимейший господин,- ответил он, ощутив собственную ложь как огромную тяжесть в груди.

Последовала еще одна пауза, которую можно было принять за вздох Лит Ахна.

– Нет,- промолвил командующий пришельцев,- быть может… быть может, если и есть такие, вряд ли они доверились бы тебе или тебе подобным. Твои собратья-звери не любят тех, кто работает на нас,- так ведь, маленький зверушка-Шейн?

– Да,- правдиво ответил Шейн с горечью. Именно это обстоятельство заставляло его надевать плащ и брать с собой посох пилигрима для путешествий по земному шару с поручениями Лит Ахна - и это хорошо знал сам Лит Ахн. Первый Капитан был сегодня в странном расположении духа, озабоченный какой-то проблемой, все еще непонятной Шейну, но явно не относящейся к нему самому. Шейну вдруг пришло в голову, что сейчас может представиться возможность замести следы в менее важном деле из двух, когда он солгал Лаа Эхону в ответ на вопрос этого пришельца о том, какую цену мог бы запросить за него Лит Ахн.

– Если позволит наинепогрешимейший господин,- промолвил Шейн,- стоящему перед вами зверю был задан вопрос господином по имени Лаа Эхон. Вопрос был такой: какую цену мог бы запросить за меня мой хозяин?

– И что же? - откликнулся Лит Ахн, мысли которого явно были по-прежнему заняты своими проблемами, на что сразу обратил внимание Шейн. Ответ Первого Капитана фактически и оказался не ответом, а лишь подтверждением того, что он услыхал сказанное Шейном. Для Шейна это был проблеск надежды.

– Я ответил,- сказал Шейн,- что, насколько мне известно, наинепогрешимейший господин оценивает всех своих переводчиков-зверей в половину земельных владений…- Шейн пытался совладать со своим голосом, но на какую-то долю секунды у него перехватило дыхание…- плюс благосклонность моего господина.

– Так,- проронил Лит Ахн с тем же выражением. Он вроде бы и слышал, но не услыхал. Шейн почувствовал, что слабеет от наступившего облегчения. Он загадал, что Первый Капитан не вспомнит об этом,- и выиграл пари с самим собой.

Одинокий музыкальный звук, исходящий от двери, которая вела в личные апартаменты Первого Капитана, прервал мысли как Шейна, так и Лит Ахна.

Дверь распахнулась, чтобы впустить еще одного алаага. Это была женщина, и Шейн узнал ее с чувством, близким к панике. Это была Адта Ор Эйн, супруга Лит Ахна; паника Шейна проистекала из того, что впервые за долгое время он попал в ситуацию, затрагивающую те нравы алаагов, с которыми он не был знаком.

Раньше, в редких случаях, ему приходилось иметь дело с супругой Первого Капитана, когда та посылала его с частными поручениями. Его встречи с ней были чисто формальными и проходили целиком и полностью в рамках известного кода поведения при общении человекозверя с алаагом. С другой стороны, его частные встречи с Лит Ахном, как и эта, были в основном неформальными. Невозможно было предсказать, как супруга Первого Капитана отреагирует на привычную неформальность, разрешенную Лит Ахном. С другой стороны, может встать вопрос о его неподчинении авторитету Лит Ахна, перейди он вдруг на официальный тон после того, как Лит Ахн, усевшись на диван, фактически повелел ему отказаться от официальности. Совершенно непонятно было, отвечать в официальном тоне или нет, обратись к нему один из них. Любой тон может оскорбить Лит Ахна или Адту Ор Эйн.

Шейн, замерев, стоял в молчании, моля Бога, чтобы оба чужака проигнорировали его. Он изучал Адту Ор Эйн, как недавно Лит Ахна - и по той же причине. В ней всегда чувствовалась какая-то горечь, но она, похоже, держала себя под контролем. А в этот момент контроль, очевидно, ослаб.

Ему продолжало везти еще какое-то время. Лит Ахн поднялся с дивана и пошел навстречу Адте Ор Эйн. Они остановились напротив друг друга, на расстоянии вытянутой руки, глядя друг другу в лицо.

Адта Ор Эйн была чуть выше, но, помимо этого, не научись Шейн распознавать пол алаагов по небольшим различиям в строении тел, было бы затруднительно различить этих двоих. Их одеяния были одинаковыми. Лишь некоторая индивидуальность черт, та индивидуальность, которую Шейн научил себя выискивать за последние годы, и индивидуальная особенность голосов позволяли отличать одного от другого. Взрослые алаагские женские особи, как и земные женщины, говорили более высокими голосами, чем мужские, хотя различие было едва заметным, особенно для немолодой алаагской женщины вроде Адты Ор Эйн, чей голос с годами загрубел.

И вот эти двое стояли друг напротив друга. Между ними было напряжение, которое Шейн явно ощущал, и с этим чувством пришла следующая волна облегчения. Если они будут и дальше полностью заняты друг другом, он в сущности станет невидимым - не более значимым, чем мебель в комнате, и шанс, что любой из них потребует от него ответа, почти сведется к нулю. В первый раз Шейн дерзнул взглянуть на них скорее как наблюдатель, а не как потенциальная жертва их встречи.

Они не прикасались друг к другу. Тем не менее опыт Шейна в общении с алаагами заставил его увидеть в их конфронтации некую близость - слова «любовь» не существовало в языке алаагов,- а это подразумевало, что, будь они людьми, могли бы коснуться друг друга. В то же время Шейн чувствовал в Адте Ор Эйн печаль и гнев, а в Лит Ахне - нечто вроде беспомощной жалости. Они игнорировали его.

– Может быть,- произнес Лит Ахн,- тебе надо отдохнуть?

– Нет,- сказала Адта Ор Эйн.- В такое время и отдых не в радость.

– Ты себя заставляешь понапрасну страдать.

Она отвернулась и обошла Первого Капитана. Он тоже повернулся и посмотрел ей вслед. Она подошла к стене с большим экраном, и, хотя Шейн не заметил, чтобы она включила его, экран засветился, и на нем возникло изображение, заполнившее собой всю комнату.

Трехмерный экран показывал то, что Шейн вряд ли мог вообразить: взрослого алаага-мужчину, без доспехов, но имеющего при себе всевозможное оружие и заключенного в глыбу какого-то коричневатого полупрозрачного вещества, как насекомое в кусочек янтаря.

Только после того, как первый шок от увиденного прошел и Шейн принялся детально рассматривать изображение, заметил он две необычные вещи. Первое -легкий желтоватый оттенок на концах белых волос закованного в глыбу алаага, и второе - то, что алааг был жив, но совершенно беспомощен.

Шейн видел, как движутся зрачки серых глаз, когда он наблюдал за его лицом. Они смотрели на нечто, находящееся, казалось, за пределами изображенной на экране картины. Другого движения не было заметно - и, видимо, его не могло быть, поскольку лицо, как и остальные части тела, было заключено в окружающее вещество и обездвижено.

– Нет,- произнес Лит Ахн позади него.

Слух Шейна, обостренный за два с половиной года службы, уловил редкую вещь - отголосок чувства в голосе алаага; и хотя он был слаб, Шейн ясно услышал нотку боли. Прошедшие годы, когда он привык настраиваться в лад душевному состоянию Первого Капитана, в конечном итоге создали между ними едва ли не сочувственные отношения; и он совершенно четко ощущал в этот момент эмоции Лит Ахна.

– Я должна посмотреть на него,- сказала стоящая перед экраном Адта Ор Эйн.

Лит Ахн сделал три шага вперед, подходя к ней сзади. Он протянул свои большие руки к ее плечам, а потом беспомощно уронил их.

– Это всего лишь одна из концепций,- вымолвил он.- Модель в натуральную величину. Нет оснований считать ее реальной. Почти наверняка ничего подобного не произошло. Он и его команда, без сомнения, мертвы, полностью уничтожены.

– Но, быть может, он сейчас, там,- сказала Адта Ор Эйн, не поворачивая головы от экрана.- Может, они сделали с ним это и оставят его в таком виде на тысячу жизней. У меня больше не будет детей. У меня есть только он, и, возможно, он страдает.

Лит Ахн стоял, не говоря ни слова. Она повернулась к нему.

– Это ты отпустил его,- вымолвила она.

– Ты ведь знаешь, как знаю и я,- отвечал он.- Некоторые из нас должны наблюдать за Внутренней Расой, похитившей наши жилища, в случае, если они опять начнут выступление,- а дело идет к тому. Он был моим сыном - моим, как и твоим - и захотел стать одним из тех, кто стоит на страже.

– Ты мог бы запретить ему. Я просила тебя велеть ему остаться. Ты не сделал этого.

– Как бы я мог?

– Уговорить.

Никогда прежде Шейну не доводилось быть свидетелем эмоций подобного уровня между двумя обычно бесстрастными алаагами, и ему казалось, его подхватил ураган. Уйти он не мог, но остаться и слушать было выше его сил. Помимо воли сочувствие, так болезненно проявляющееся в нем к эмоциям Лит Ахна, захлестнуло его вместе с чужой болью; болью, которую он не мог понять, и поэтому не в силах был помочь.

– За тысячу жизней,- вымолвила она,- за тысячу и больше жизней они не подавали признаков того, что снова выступают. Им нужны были только наши планеты, наши жилища, и, получив их, они успокоились. Мы все знаем об этом. Зачем же посылать наших детей в те места, которые теперь принадлежат не нам, чтобы они могли схватить их и сделать себе игрушки из нашей плоти и крови - сделать игрушку и вещь из нашего сына?

– Не было выбора,- сказал Лит Ахн.- Разве мог я оберегать сына больше остальных - при том, что он просил его отпустить?

– Он был ребенком. Он не знал.

– Это был его долг. Это был мой долг - и наш долг - отпустить его. Чтобы алааги выжили. Ты знаешь свой долг. Скажу тебе опять - ты не можешь знать, что он не находится сейчас в вечном покое. Ты выдумываешь себе кошмар из самой неправдоподобной вещи, которая только может произойти.

– Докажи мне это,- сказала Адта Ор Эйн.- Пошли экспедицию на поиски.

– Ты ведь знаешь, что не могу. Пока нет. Мы удерживаем эту планету только три земных года. Она еще окончательно не покорена. Пока не набрать команду и средства для экспедиции.

– Ты мне обещал.

– Я обещал послать экспедицию, как только удастся набрать команду и материалы.

– Уже три года Прошло, а ты по-прежнему говоришь, что ничего нет.

– Нет - для фантазии, нет - для ночного кошмара, поселившегося в твоем воображении. Как только смогу по долгу службы и чести отрядить людей для такого предприятия, экспедиция состоится. Обещаю тебе. Мы узнаем правду о том, что случилось с нашим сыном. Но не сейчас.

Она отвернулась от него.

– Три года,- проронила она.

– Эти звери не похожи на скот с других завоеванных нами миров. Я сделал на этой планете все, что мог, отдал ей много сил. Никто не мог бы сделать больше. Ты несправедлива, Адта Ор Эйн.

Она молча повернулась, пересекла комнату и вышла за дверь. Дверь закрылась за ней.

Лит Ахн постоял еще с минуту, потом взглянул на экран, который снова стал серым и пустым. Он повернулся и пошел за свой стол, включая терминал и, очевидно, возвращаясь к работе, которую выполнял, когда вошел Шейн.

Шейн продолжал неподвижно стоять. Он стоял, и минуты шли. Ничего не было необычного в том, что человек должен стоять неопределенное время, дожидаясь внимания со стороны алаага; Шейн к этому привык. Но на этот раз он был озадачен и взволнован. Он жаждал, чтобы Первый Капитан вспомнил о нем и что-то предпринял.

Казалось, прошла целая вечность до того момента, когда Лит Ахн наконец поднял голову от стола и заметил присутствие Шейна.

– Можешь идти,- сказал он. Не успели эти слова слететь с губ, как взгляд его вернулся к настольному экрану.

Шейн повернулся и вышел.

Он пошел обратно по длинному коридору, мимо офи-цера-алаага, все так же сидящего за стойкой дежурного, и скоро подошел к двери своей ячейки. Открыв наконец дверь, он увидел человеческую фигуру в единственном кресле у узкой кровати. Это была одна из переводчиц, молодая женщина с темными волосами, Сильви Онджин.

– Мне сказали, ты вернулся,- были первые ее слова. Он заставил себя улыбнуться. Не имеет значения, как она узнала об этом. Среди всех людей в Доме Оружия действовала система сообщений с помощью сигналов, причем независимо от того, были ли передающий и принимающий информацию в хороших отношениях. Как можно больше знать о деятельности как алаагов, так и людей - чтобы использовать это на благо всех людей в Доме.

Возможно, весть о его возвращении была передана через цепочку внутренней охраны, либо прямо в Корпус переводчиков, или через одну из других групп специалистов-людей, которыми персонально владел и пользовался Первый Капитан.

А имело значение то, что сейчас совсем не тот момент, когда он хотел бы видеть ее - или любого другого. Потребность в уединении была настолько велика, что он чувствовал, что готов взорваться, не останься он в одиночестве. Но не мог он так вот легко попросить женщину уйти.

Поскольку люди в пользовании Лит Ахна были отобранными животными хорошего качества, то им разрешалось общаться и даже спариваться и по желанию иметь потомство. Но только Внутренняя охрана приветствовала идею сделаться родителями в этих условиях. Ни один из переводчиков не имел желания увековечивать свой род в качестве рабов пришельцев. Но все же сильное физическое и эмоциональное влечение притягивало людей друг к другу.

Сильви Онджин и Шейн были как раз такой парой. Они не испытывали друг к другу настоящей страсти или любви в обычном смысле слова. Они лишь считали друг друга более совместимыми по сравнению с другими представителями противоположного пола из Дома Оружия. В том мире, который существовал до прихода алаагов, думал теперь Шейн, доведись им встретиться, они бы расстались почти сразу без большого желания увидеться вновь. Но в таком месте, как нынешнее, они инстинктивно льнули друг к другу.

Однако мысль о присутствии Сильви сейчас, когда в голове все бурлило и эмоции захлестывали, была выше его сил. В лучшем случае все это напоминало спектакль, в котором они вместе участвовали, некое притворство, приподнимавшее для обоих серое, хрупкое и неустойчивое существование над миром чужаков, бестрепетной рукой направлявших ход их жизней и каждодневные деяния. Притом теперь, после встречи Шейна с другой молодой женщиной по имени Мария, что-то в Сильви почти отталкивало его - так прирученное животное проигрывает в сравнении с диким, но свободным.

Узкое лицо Сильви доверительно улыбнулось ему в ответ. Ее улыбка была лучшей ее чертой, а в доалаагские времена она могла бы подчеркнуть другие свои сильные стороны косметикой и сделаться привлекательной, если не соблазнительной. Однако пришельцы отождествляли губную помаду и другие косметические средства с неопрятностью, которую они непреклонно искореняли во всех подвластных им мирах. Для любого алаага женщина с косметикой была женщиной с запачканным лицом. Обычные люди в частной жизни могли дать себе волю в подобных вещах, но не те служащие, которых алааги видели ежедневно.

Итак, не тронутое косметикой лицо Сильви выглядело совершенно бледным в обрамлении коротко подстриженных темных волос. Это было лицо с мелкими чертами. Росту в ней было метр пятьдесят четыре сантиметра (чуть больше пяти футов, автоматически прикинул Шейн в уме), узкая кость, даже для такого роста. Фигура ее не была ничем примечательна, но совсем недурна для женщины двадцати с небольшим лет. Как и Шейн, она заканчивала университет, когда на Землю высадились алааги.

Она сидела со скрещенными ногами, и юбка черного выходного платья из тафты слегка задралась, обнажив колени. На коленях у нее лежал тяжелый на вид цилиндрический предмет длиной около десяти дюймов, завернутый в белую канцелярскую бумагу и обвязанный вокруг горлышка узкой полоской той же бумаги, которая была выкрашена в красный цвет, вероятно, каким-то домашним средством, ибо вещь вроде красной ленты не была тем предметом, который алааги разрешили бы к производству.

– Счастливого возвращения! - Она протянула ему сверток.

Он автоматически сделал шаг вперед и взял сверток, заставляя себя улыбнуться в ответ. Через бумагу он чувствовал, что это полная бутылка чего-то. Он почти не пил, как она знала,- слишком велика была опасность совершения ошибки на глазах хозяев в случае неожиданного вызова на работу,- но это был едва не единственный подарок, который можно вручать друг другу. Он взял его, понимая всю очевидную фальшь своей улыбки. Между ними по-прежнему стоял образ Марии, но потом вдруг он пропал, и Шейн увидел Сильви, как будто неожиданно смывшую с себя все наносное, представшую перед ним в обнаженности всех своих надежд, а также страхов, которые она стремилась победить.

Сердце в нем забилось сильнее. Ощущение было физическим, сродни осязаемому движению в груди. Впервые он ясно увидел ее и понял, что никогда не предаст ее, не откажется помочь в этот или другой схожий момент. Несмотря на то что между ними не было и тени настоящей любви, он чувствовал, что его улыбка при взгляде на нее становится более искренней и нежной; и ощущал - не истинную любовь, которой жаждала она, и даже не притворство, с которым примирилась бы, а привязанность одного человека к другому в этом чуждом месте.

Не понимая причин, но инстинктивно принимая нахлынувшие на него эмоции, она резко поднялась и бросилась в его объятия; на него сильной волной нахлынула нежность, ни разу не испытанная за долгие месяцы в Доме Оружия и заставившая его крепко прижать ее к себе.

Позже, в темноте, лежа на спине рядом с безмятежно спящей хрупкой Сильви, он вдруг ощутил неожиданный прилив одиночества и пустоты, грозивший затопить его.

Его отец и мать умерли, когда он был таким маленьким, что едва помнил их. Потом его воспитывали обеспеченные тетя и дядя; они давали ему все необходимое в материальном и социальном плане, но не пытались скрыть того, что считали его воспитание скорее своим долгом, нежели питали любовь к нему. Будь у них выбор, они предпочли бы не обременять себя детьми.

Он с облегчением покинул их, как только смог поступить в колледж; но ему никак не удавалось отделаться от чувства, что для него нет настоящего места среди людей. В глубине души он завидовал способности Сильви находить удовлетворение и облегчение в их кратких встречах. Если не считать минутного забвения мира, в котором он был пленником, и редкого всплеска эмоций, как в тот момент, когда он увидал всю обнаженность ее надежд и страхов, им опять завладело чувство собственной никчемности.

Он пытался побороть в себе этот упадок духа и, когда это ему удалось, наконец заснул.

Шейн был вырван из глубокого сна громким треском стоящего на тумбочке телефона. Он протянул руку, отчего загорелась лампочка над пультом, на котором был размещен квадратный монитор телефона. Едва он прикоснулся к его экрану, как на нем появилось лицо дежурного офицера-алаага.

– Тебе приказано посетить Первого Капитана, зверь,- произнес низкий отдаленный голос офицера.- Представь ему отчет в конференц-зале Совета.

– Слушаю и повинуюсь, безупречный господин,- услыхал Шейн собственный голос, все еще охрипший от сна.

Экран погас, демонстрируя теперь лишь плоскую серебристо-серую поверхность. Шейн встал и оделся, начиная испытывать тошноту. Каков бы ни был повод для неслыханного случая вызова зверя в конференц-зал Совета, состоящего из региональных командующих-алаагов, это не сулило зверю ничего хорошего. Сильви уже ушла, и хронометр у постели показывал, что едва наступил рассвет.

Двадцать минут спустя, выбритый, умытый и одетый, он коснулся бронзовой поверхности двери конференц-зала Совета.

– Войди,- послышался голос Лит Ахна.

Дверь автоматически открылась, и он вошел в зал, где вокруг плавающей в воздухе мерцающей поверхности, служащей столом, сидели двенадцать алаагов - пять мужчин и семь женщин. Лит Ахн сидел у дальнего конца. Справа от него - Лаа Эхон, командующий, с которым Шейн совсем недавно расстался в Милане. У Шейна пересохло в горле при мысли о совершенных им тайных преступлениях против этого офицера и его команды. Он говорил себе, что ни одну важную ассамблею не стали бы созывать только для рассмотрения криминальных деяний простого животного; однако в горле по-прежнему стоял ком. Он посмотрел в сторону Первого Капитана, ожидая приказаний. По привычке он остановился в двух шагах от открытой двери, и двенадцать чужаков с внушительными лицами изучали его, как львы могли бы изучать какое-нибудь мелкое животное, забредшее в середину их прайда.


••• Глава четвертая ••• | Путь Пилигрима | ••• Глава шестая •••