home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


4

Да, время шло. Как всегда, незаметно пролетело лето, протянулась слякотная осень, и снова пришла зима. Пришла и принесла с собой новые неприятности.

Все в деревне знали, что у Егора живет волчица, но никто ничем, если не считать Петькиной выходки, не показывал Егору какого-нибудь недовольства или недоброжелательства. Выть волчица давно перестала, и кому какое дело, зачем ее держит Егор. Может, продать кому собирается.

Однако в последнее время Егор заметил перемену в настроении деревенских. Раньше, встречая его на улице, они приветливо здоровались, спрашивали, как жизнь, как дела; теперь же в их поведении появились непонятные сдержанность и настороженность. Женщины при виде Егора начинали шептаться, а мужики смотрели удивленно-недоверчиво, как будто знали о чем-то, но верили и не верили.

Поначалу Егор удивился такой перемене, а потом махнул рукой: что он, святой дух какой, чтобы обо всем догадываться? Если что знают, пускай скажут, а не говорят — их дело. Особой дружбы у Егора ни с кем не водилось, он уж и не помнил, когда заходил в последний раз к кому-нибудь в гости. К матери только да к теще, а так все в лесу да в лесу. Поговорить по душам он любил только с председателем либо с Гошкой, но к председателю заходил лишь по крайней нужде, а с Гошкой много не наговоришься, молчит целыми днями.

Но Гошка-то и открыл Егору глаза на все.

С утра они делали полозья для саней. Пахомова мальчишки в кузне не было, болел который день, и Егору приходилось крутиться за двоих — и мехи качать, и то подносить и это, и там подержать, и тут помочь. Гошка — кузнец. Его дело — главную работу делать, а уж ты успевай поворачиваться.

Пока работали, Гошка по обыкновению молчал, а сели покурить, вдруг сказал:

— Чудное мне давеча баба ляпнула, Егор. Будто бы ты это, ну будто в волка обворачиваешься.

— Это как же? — изумился Егор.

— Так я и сам не знаю. Я бабе так и сказал, чтоб не болтала чего не след, а тебе вот говорю.

Вон оно что, вон откуда ветер-то дует!

— А кто ж твоей Дарье это сказал?

— А леший ее знает! Бабы, они ведь, как пчелы, одна что разнюхает — весь рой туда. Я говорю своей: ну что ты языком мелешь, что я, Егора не знаю? А она знай свое. Видели, говорит, как вечером волк, ты, значит, от бани на огород бежал.

Егор не знал, то ли ему злиться, то ли смеяться. Совсем сдурели! Небось Петька опять выкобенивается. Сказанул кому-нибудь, тот дальше, вот слух и пошел. Попробуй докажи теперь, что я не я и лошадь не моя.

А на следующий день жена подлила масла в огонь. Пришла на обед, села есть, а у самой ложка в руке дрожит.

— Ты что, знобит, что ли? — спросил Егор.

— Зазнобит тут! Наслушаешься, что про тебя говорят, не то станет!

Егор понял, в чем дело.

— Насчет волка поди? Так мне Гошка уже сказал.

— Во-во! Вся деревня лясы точит, а тебе хоть бы что!

— А ты больше слушай! — рассердился Егор.

— Что ж мне, уши теперь заткнуть? Это тебе хорошо: раньше в лесу жил, сейчас из кузницы не вылезаешь, а мне куда деваться? Нынче прихожу на скотный, а Фроська Зуева отзывает в сторону и говорит: уж не знаю, как тебе и сказать, Маш, только про Егора такое говорят! Да что, спрашиваю. А то, что оборотень он, в волка оборачивается и по огороду бегает. Может, волчица, говорю, так она бегать не может, на цепи сидит. Да нет, отвечает Фроська, какая волчица — волк! Потому Егору так и везло на охоте, что он с волками знается.

— Дура набитая твоя Фроська. Ишь чего выдумала: везет Егору! Поуродовалась бы с мое, узнала б, везет или нет.

— У тебя все дураки, один ты умный. Если б только Фроська, а то все говорят.

— Ну и пусть, когда-никогда устанут. Что ты, наших деревенских не знаешь?

— Отпусти ты эту волчицу, Егор. Одни напасти от нее, никакого покоя.

— Да куда ж ее отпускать, Маш? Слабая она еще. Свои могут загрызть или какому охотнику подвернется. Вот покормлю зиму, а весной отпущу.

— Ты уж сто раз обещался, а сам ни с места. Мало тебе все, Егор? Себя не жалеешь, обо мне бы хоть подумал, не жизнь, а одна нервотрепка.

— Ей-богу, отпущу, Маш! Потерпи немного, январь уже, всего-то ничего осталось.

Жена безнадежно махнула рукой:

— Я-то потерплю, да ты пока соберешься, опять что-нибудь стрясется…

Нелепый слух, неизвестно кем пущенный по деревне, не особенно трогал Егора. Разве что брала досада: взрослые люди, а как дети, занимаются сказочками.

Но в обоих разговорах, и с Гошкой, и с женой, Егора заинтересовало одно: тут и там говорилось о каком-то волке, который будто бы бегает по огороду. Вряд ли Петька, если это он пустил слух, мог додуматься до этого. В чем же тогда дело? Какой еще волк мог объявиться и почему кто-то видел его, а Егор нет, хотя этот волк бегает по его огороду?

Что-то стояло за всем, какая-то реальность, но Егор не знал, с какого конца к ней подступиться.

Все прояснилось, как всегда, неожиданно.

Как-то, дней через пять после всех волнений, Егор пошел кормить волчицу. Ночью сыпал снежок, покрывший ровным слоем утрамбованную тропинку, и, подойдя к конуре, Егор не поверил своим глазам: на тропинке, как нарисованный, отпечатывался свежий волчий след. Две одинаковые цепочки — к конуре и обратно.

Вот это да! Оборотень-то, оказывается, не сказка, вон какие печатки оставил, даром что нечистая сила!

Егор наклонился и стал рассматривать след. Он был крупным и глубоким, такой мог оставить только матерый волк, и Егор сразу догадался, что за оборотень повадился к нему на огород. Ах, дьявол серый!

Егор повернулся к волчице. Она стояла возле конуры и дожидалась, когда ее накормят.

— Ну ты и штучка! — сказал Егор. — Устроилась! Кормят, поят, а теперь и мужики начали охаживать.

Волчица переступила лапами, и это был как знак нетерпенья: чего, дескать, много говорить, давай корми.

Егор перешагнул через заборчик и тут увидел, что весь снег перед конурой изрыт волчьими следами.

— Повеселились, нечего сказать!

Он наполнил миску, и волчица стала есть.

Дела складывались нарочно не придумаешь. Волчица живет в конуре, а к ней из лесу ходит волк! И, видать, кому-то попался на глаза, а отсюда все и пошло, все эти разговоры про оборотня — кто же поверит, что волк может бегать в деревню не за добычей, а к волчице? Скорее поверят в оборотня. А кто им был на самом деле, Егор знал на все сто процентов — конечно, тот самый волк, которого он выследил на болоте. Волки выбирают друг друга надолго, иногда на всю жизнь, вот и этот на всю жизнь выбрал. Год уже, как волчица живет здесь, а он все не забыл. И надо же какой: знает, что по краешку ходит, а ходит. Подобралась парочка, один другому ни в чем не уступят.

Выло чем удивить жену.

— А ведь не врут бабы-то, Маш, — сказал Егор, вернувшись. — Оборотень-то, ей-ей, завелся. Пойдем-ка, что покажу.

Он привел ничего не понимавшую жену к следам.

— Во, видала!

— Кто же это, Егор? — испуганно спросила жена. — Лапищи-то какие!

— Волк, кто, — ответил Егор и кивнул на конуру, откуда выглядывала волчица. — Ухажер вон ее.

— Да что ты из меня дурочку делаешь! — обиделась жена. — Так я тебе и поверила!

— Вот чудная! — засмеялся Егор. — Говорю же: волк. Сама, что ль, не видишь? Иль, и верно, думаешь, что оборотень?

— Лапищи-то, лапищи! Такие и не бывают у волков!

— Еще как бывают, — сказал Егор. — Я этого дьявола на болоте видел. Веришь, с теленка!

Но жена уже говорила о другом:

— А вдруг они повяжутся, Егор?

— Так и пусть вяжутся, волчата будут.

— То, никак, угорел! Да что мы с ними делать-то станем? С одной волчицей с ног сбились, а тут целый выводок! Ладно, пока маленькие, а как вырастут, тогда что?

— Ну что ты раскипятилась? Может, еще ничего не будет. Год-то для нее какой был: два раза на том свете побывала, а теперь рожать. Попробуй роди, когда душа в чем только держится. Ты глянь на нее: кормлю-кормлю, а ребра все торчат.

Но предположения Егора не оправдались, и скоро он заметил, что волчица в тяжести. Она теперь больше лежала и стала много есть. Если раньше ей хватало на раз одной миски, то в последние дни Егор не успевал кормить волчицу. Она жадно съедала все и настойчивым поскуливанием просила добавки.

— Ешь, милая, ешь, — говорил Егор, во второй раз наполняя миску.

А через две недели уже всякий, кто взглянул бы на волчицу, мог сказать, что она ждет волчат. Она заметно погрузнела, а весь ее облик стал добрее и мягче.

— Ну, будут у нас волчатки-маслятки? — спрашивал ее Егор, и волчица смотрела ему в глаза и жмурилась, как ласковая кошка.

Деревенские вновь переменились к Егору. Оборотень интересовал их своей таинственностью и жутью, но действительность оказалась куда интересней. Надо же: волк приходит к волчице в деревню, как будто в лесу волчиц не хватает! Об этом судили на разные лады, одни говорили, что волк прибегал не по любовным делам, а по родственным, потому что это, наверное, сын волчицы; другие не соглашались с ними, говоря, что никакой это не сын, а самый настоящий полюбовник, только хитрован: разнюхал, что волчица привязана, вот и наладился, и правильно сделал — чего гоняться за какой-нибудь финтифлюшкой в лесу, когда эта от него никуда не убежит; третьи же заявляли, что волку ничего не нужно было от волчицы и прибегал он только для того, чтобы поесть из ре миски.

Гошка регулярно оповещал Егора о всяких изменениях в общественном мнении, и, слушая кузнеца, Егор посмеивался про себя над горячностью деревенских гадателей. Он-то знал точно, зачем приходил волк, и не обвинял его ни в хитрости, ни в корысти. Егора занимало другое: он прикидывал, как поведет себя волк дальше. По всем законам, он должен был держаться теперь поблизости, и это тревожило Егора. Пусть держится где хочет, а вот что он жрать будет? Наверняка начнет по дворам шарить, и тогда все шишки на Егора посыплются. Скажут: заварил кашу, давай сам и расхлебывай. А как ее расхлебаешь? Разве что выведать, где держится волк, и попробовать турнуть его оттуда.

Ничего другого не оставалось, и в субботу Егор с вечера приготовил лыжи, набил патронташ патронами и впервые за весь год осмотрел и вычистил ружье.

Жена, увидев его приготовления, прямо-таки изумилась:

— Ты, никак, на охоту, Егор?’

— Сразу уж и на охоту! Пойду завтра проветрюсь, а то закис весь.

— Проветрюсь! А ружье-то зачем?

— Так в лес же собираюсь, мало ли что.

Егор видел, что жена не очень-то верит ему, но рассказывать о своей задумке не стал. Заикнись, что собрался волка пугнуть, жена скажет: ну вот, опять за свое взялся, и снова начнутся всякие упреки. Лучше уж все потихоньку сделать.

Искать без всякой разведки одного-единственного волка, когда кругом лес, — дохлое дело, но Егор рассудил, что не обязательно обшаривать всю округу. Волка видели возле бани, вот с этой стороны и надо начать. Места эти волку знакомы, здесь он гнал в тот раз Дымка на засаду, здесь, может быть, дожидался волчицу, когда она приходила под окна; где-нибудь поблизости волк мог обосноваться и сейчас.

И чутье не обмануло Егора: стоило ему немного отойти от бани, как он наткнулся на волчьи следы. Они вели через луг к лесу, и Егор пошел по ним, чувствуя, как в нем просыпается охотничий азарт. Словно бы он и не сидел весь год дома, а только вчера вернулся из леса, и вот идет снова. Похрустывал под лыжами сухой февральский снег, морозный ветерок знакомо обжигал лицо, и Егору казалось, что он идет по следу не одного волка, а всей болотной стаи, что волчица не сидит сейчас на цепи, а где-нибудь на лежке ждет наступления ночи, и что встреча с ней еще впереди.

След вел все глубже и глубже в лес, идти по нему и дальше было пустой тратой времени, и Егор решил сделать то, что всегда делают охотники, когда хотят узнать, там ли зверь, где они думают, или же давно ушел. А для этого следовало обрезать круг, то есть, взяв вправо или влево от следа, описать большую окружность и определить, пересек ее след зверя или остался внутри. Пересек — начинай все сначала, увеличивай окружность, нет — зверь находится в круге.

Нелегкое это дело — идти по целине и двадцать и тридцать километров, смотря по тому, как далеко ушел зверь, но Егор надеялся, что его расчеты верны и волк не станет забираться в самую глушь. Все же круг получился немалым, когда Егор вернулся на то место, откуда начал, солнце заметно передвинулось по небу. Но это уже не заботило Егора. Волчий след нигде не вышел за окружность, волк был внутри, и оставалось нагнать на него страху.

Достав из-за спины ружье, Егор двинулся внутрь круга и начал палить в белый свет как в копеечку. Он знал, что других людей в лесу нет, но все равно стрелял поверху, и картечь, смачно срезая ветки, усиливала производимый шум, что и нужно было Егору. Никакой волк не мог устоять под таким напором, и, расстреляв весь патронташ, Егор посчитал дело сделанным. Пусть этот умник катится теперь куда подальше, а попробует еще сунуться, попугаем и пострашнее. Егор вынул из стволов гильзы и наконец-то остановился и огляделся. Разазартившись стрельбой, он перестал замечать, куда идет, палил, лишь бы навести побольше треска, и теперь увидел, что забрел на гарь. Место это было знакомо Егору; но раньше он не любил заходить сюда, где мертвые деревья стояли, как кресты на кладбище, навевая беспокойство и тоску. И вот, не хотел, да занесло.

Впереди виднелась поляна, и Егор пошел сквозь кусты к ней. Хотелось посидеть и покурить, а то как вышел из дома, так ни разу табачком и не захватился.

Егор подивился виду поляны: на ней не росло ни деревца, ни кустика, лишь посередке торчал занесенный снегом пень. И то хорошо, подумал Егор, хоть есть где посидеть. Не сметая снег, он сел на пень и свернул цигарку. Целый день на воздухе — от первой же затяжки у Егора закружилось в голове; как от вина. Но это опьянение быстро прошло и он, утолив табачный голод, стал с интересом разглядывать поляну. Она была, ей-богу, чудная — вся голая, будто кто-то нарочно свел на ней кусты и деревья, оставив неизвестно зачем торчащий, как пуп, пень. Неужели здесь и не росло ничего? А пень, пень-то от чего остался?

Егор встал и варежкой очистил пень от снега. Осина, лет полета, видать, простояла, сердцевина-то черная вся, гнилая И тут Егора словно толкнули. Из дальних далей памяти выплыло зыбкое, ускользающее воспоминание о какой-то поляне, каком-то пне и о чем-то другом, что то ли уже, было или чему только предстояло быть. Но что, что же такое было? Где и когда? С какой-такой стати втемяшилось, что в я дел и эту поляну, и этот пен.? Силясь понять, почему какая то поляна кажется знакомой, Егор перебрал в уме все известные ему места, которые хоть как-то подходили бы к этому, но ничего похожего не вспомнил. Но ведь с чего-то пошла эта блажь? Не мог же он ни с того ни с сего признать полян, на которой ни разу не был! Погоди-ка, погоди-ка… Пень Точно, пень. Осиновый. Да провалиться на месте, если он придумал его! Был пень, был! Вспомнить только…

Но вспомнить не удавалось. Мелькнувший было просвет в памяти загораживало, как загораживает глаза отведенная в сторону ветка, стоит лишь отпустить руку.

Всю обратную дорогу Егор думал о чертовщине, приключившейся с ним, но так ни до чего и не додумался. А дома рассказал обо всем жене. Сначала она было посмеялась над Егором, но, услышав про пень, вдруг спохватилась:

— Гляди-ка! Ты ведь и бредил когда, все про какой-то пень говорил. И про Буяна тоже.

— Про какого Буяна? — удивился Егор.

— Нешто я знаю, про какого? Говорил, и все.

Тут Егор окончательно запутался. Пень, поляна, а теперь какой-то Буян. При чем здесь Буян? И кто это такой? Лошадь, что ли? Так жеребец у них Мальчик, а кобылу Ласточкой звали…

Под конец жена не утерпела-таки, спросила:

— А где ж добыча, охотник? Ходил-ходил, а убил ноги и время? — Она явно вызывала Егора на откровенность, но он держался стойко.

— Да где ж добыча? В лесу бегает. Говорю же: проветриться ходил, а она не верит. Ты думаешь, легко всю неделю в кузнице торчать? Одна копоть кругом.

— А как же Гошка? Он всю жизнь там торчит.

— Гошка! Гошка привык, ему эта копоть вроде как на пользу.

— Ой, не ври ты уж лучше, Егор! Не знаю, зачем ты в лес ходил, но только не проветриваться. Как будто я не вижу, что у тебя патронташ пустой. Патроны-то куда дел?

— Выбросил, — не моргнув глазом, ответил Егор.

Эта ложь рассмешила жену.

— Врал бы, да не завирался. А то, как маленький: выбросил! А ружье для какого рожна оставил? Выбрасывал бы и его.

— Ружье жалко, Маш, — сказал Егор.


предыдущая глава | Искатель 1987 #03 | cледующая глава