home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


1

Летние ночи подступали незаметно. В лунном свете растворялись сумерки, и синяя темнота, постепенно густея, соединяла небо и землю. Не за горами был сенокос, и, набираясь сил, ложились спать пораньше. Все затихало в деревне, лишь сторож ударял время от времени в рельс, и протяжный звон катился за околицу, в теплую тишину лугов и полей.

Готовился к сенокосу и Егор. Косовица — дело общее, мирское, и на это время всех, кого только можно, отряжали косить. Людей снимали отовсюду, и даже в кузнице оставался один Гошка.

В один из дней Егор лег пораньше и заснул, по своему обыкновению, быстро, однако ночью внезапно проснулся, словно его подняли какие-то тайные, неслышные другим созвучия. Стараясь не потревожить жену, Егор потихоньку откинул одеяло и спустил ноги на пол. Прислушался, пытаясь понять, что разбудило его. В избе было темно, лишь лунная дорожка тянулась наискосок от окна к печке. В форточку Дул прохладный ночной ветерок, занавеска колыхалась, и у Егора вдруг перехватило дух: ему показалось, что он расслышал тоненькое позвякивание оконного стекла, как будто кто-то надавил на него снаружи.

В один миг Егор оказался у окна. Боясь дышать, потянул в сторону занавеску. Еще секунда — и на него в упор глянут зеленоватые волчьи глаза.

Но за окном никого.

Егор вытер вспотевший от напряжения лоб и присел на лавку. Фу, черт, совсем спятил! Ведь так и думал, что волчица пришла!

Справа, в простенке, оглушительно — словно они висели не в избе, а над всем миром и отмеряли его время — тикали ходики, и, слушая это все заглушающее тиканье, Егор понял, что идет самый глухой час ноче. Он нашарил на столе коробок и зажег спичку. Было начало третьего, спать бы да спать, но сон пропал, как будто его и не было. Ощущение, что он проснулся не сам, а что-то разбудило его, не покидало Егора, перерастая в смутное беспокойство, которое тяготило, как предчувствие близкой беды. Словно кто-то, кто был связан с Егором странным и непонятным образом, подавал ему знак, предупреждал о чем-то, и это предупреждение дошло и подняло среди ночи.

За перегородкой, в другой комнате, зашевелилась во сне дочка, и Егор прошел туда, постоял возле кровати, дожидаясь, пока дочка успокоится, поправил ей одеяло и снова вернулся к окну, не зная, что делать дальше. Ложиться? Все равно не уснешь, будешь только ворочаться с боку на бок. Но и сидеть в темноте и таращиться на окно тоже не хотелось, и Егор, набросив на плечи полушубок и прихватив махорку, вышел на крыльцо.

Короткая летняя ночь шла на убыль, небо над верхушками деревьев посерело, а в кустах уже попискивали ранние птахи. От реки тянуло сыростью, которую перебивали запахи августовских созревших трав. Со сна да на ночном свежачке Егору было зябко, и он плотнее запахнул полушубок и закурил.

Обычно, когда что-то тревожило или раздражало и злило, табак быстро успокаивал Егора — две-три затяжки, и как валерьянки глотнул. Но сейчас беспокойство не проходило. Ему было какое-то объяснение, но сколько Егор ни думал, ничего путного придумать не мог. Решил, что, наверное, заспался, лежал неловко, вот кровь и прилила. А то сразу — волчица! Так она тебе и придет, прямо разбежится!

Егор бросил окурок в кадку с дождевой водой и хотел уже идти в дом, но тут же подумал: а ведь была волчица-то, была! Ведь своими ушами слышал, как стекло зазвенело. Просто спугнул он ее, пока с занавеской возился, и сейчас она дожидается где-нибудь на огороде. Конечно, там, и думать нечего!

Егор торопливо сбежал с крыльца и завернул за угол, уверенный, что вот-вот навстречу ему выскочит из картофельной ботвы волчица. Эх, глупая! И чего испугалась? Домой же пришла!

Так, бормоча под нос разные слова и ругая волчицу за излишнюю осторожность, Егор дошел до калитки. Волчицы нигде не было, но это не обескураживало Егора. Теперь он был уверен, что она ждет его у бани.

За калиткой, где деревья подступали к самому дому, было темнев, чем на огороде, тропинка терялась среди густой тени, но Егор знал каждый ее извив и шел не сбавляя шага, охваченный нетерпеливой радостью, слоено спешил на тайную и сладостную встречу.

У бани Егор постоял, прислушиваясь и приглядываясь, потом сел на приступки. Рука по привычке потянулась в карман за табаком, ко Егор спохватился и не стал закуривать, боясь отпугнуть волчицу вспышкой и едким махорочным запахом. Лес был рядом, его близкое дыхание волновало, тени деревьев радовали и пугали. Стараясь утихомирить громко бьющееся сердце, Егор всматривался в темноту, готовый в любой момент увидеть среди кустов волчицу или уловить зеленоватый блеск немигающих волчьих глаз. И хотя по-прежнему ничто не выдавало присутствия вблизи волчицы, Егор не торопился. Замерев, не чувствуя голыми ногами холода росы, он ждал, понимая, о чем думает волчица там, в кустах. Боится. Хоть и жила больше года в доме и родила в нем, а побыла на воле и опять одичала. Небось смотрит сейчас, глаз не сводит, а подойти духу не хватает. Ничего, подойдет. Раз пришла, значит, потянуло, не вынесло сердечко.

Но время шло, светлело все быстрее, а волчица так и не показывалась. Егор порядком продрог, а радостное возбуждение сменилось досадой и обидой на волчицу. И чего прячется? Ведь видит же, не чужой сидит, а все кочевряжится. Зло даже берет!

А между тем деревня просыпалась. Тут и там запели петухи, заскрипели ворота и двери. Вереницей потянулись к полям грачи. Как метелки овса, заколосились над пашнями лучи восходящего солнца, и Егор понял, что ждать больше нечего. Ко и возвращаясь в избу, он то и дело оглядывался и все верил, что волчица совладает с робостью и в последнюю минуту догонит его. А когда и этого не случилось, сомнения вновь овладели Егором. Неужели все показалось, и волчица не приходила? Но ведь с чего-то же он проснулся? Всегда спит как убитый, а тут вскочил. А стекло? Слышал ведь, как зазвенело. В аккурат как тогда, позапрошлым летом.

Проходя мимо кадки с водой, Егор остановился, чтобы сполоснуть ноги, и только тут спохватился: вот охламон, и чего телепается, когда и так все можно узнать, — еле гол-то волчица оставила! Тоже дуреха: думает, если сама спряталась, то и все шито-крыто.

Однако никаких следов не оказалось, сколько Егор ни искал их. Ни на земле, ни на завалинке не было ни одного отпечатка, и у Егора спять ум зашел за разум, и вправду, что ли, спятил? Всю ночь бегал как оглашенный, а чего бегал? Не было волчицы, не приходила. Это ты раскудахтался: соскучилась, проведать пришла, а ей наплевать на тебя сто раз. Нашел, за что ухватиться: в доме, мол, жила, привыкла. Да не жила — на цепи сидела! А вырвалась — и катись ты со своей конурой!

Но ни эти рассуждения и ни отсутствие всяких следов не могли убедить Егора в том, что вся ночная колготня была лишь бредом, сонной одурью. Что-то стояло за всем, но не объяснялось никаким житейским опытом, и оттого утихшее было беспокойство вновь ожило и зашевелилось под сердцем, вгрызаясь в него, как червь в яблоко.

Косить собирались не сегодня завтра, и, чтобы не пороть горячку в самый последний момент, Егор на досуге подремонтировал грабли и отбил косы, а жена наварила квасу и собрала запас на неделю. Так уж повелось издавна: сколько косили, столько и жили в пустошах, как цыгане в таборе.

Словом, все было сделано-переделано, и в назначенный день, чуть взошло солнце, вся деревня, как большое войско, снялась с места и ушла в пустоши. Участки для бригад наметили загодя, никаких проволочек поэтому не было, и по росе еще начали. Косили до обеда, а потом, когда самая жара и слепни, поели и разбрелись кто куда отдохнуть — кто в шалаш, поставленный тут же, на скорую руку, кто под телегу, а кто просто под куст.

Под куст лег и Егор, и здоровая усталость сморила за полминуты так, что, пока другие только устраивались, Егор уже сладко посапывал, обдуваемый ветерком и горьковатым запахом срезанных косами молочаев. Сколько спал — про то не знал, сонный, что мертвый, себе не хозяин, а проснулся оттого, что кто-то звал его по имени. Егор открыл глаза и увидел склонившегося над ним председателя. Это Егора удивило. Председатель сегодня не собирался на покос, его держали в деревне другие дела, да, знать, не утерпел.

— Извиняй, Егор, — сказал председатель, — в другой раз не разбудил бы, но дело такое. С Чертова я. Беда у нас, волки на стадо напали, четырнадцать овец положили, сволочи!

Весь сон слетел с Егора. Четырнадцать! Такого еще не бывало. Резали, конечно, и раньше, без потрав разве обойдешься, но чтобы сразу четырнадцать…

— Собирайся, Егор, поедем. Ты человек в этих делах опытный, на месте покумекаем, что да как.

— Да мне чего собираться, Степаныч. Махорку только возьму в шалаше да квасу глотну, а то в горле все пересохло по этой жарище.

— Давай. Я тебя у дороги подожду.

И только теперь Егор увидел в стороне жеребца, запряженного в двухколесные рессорные дрожки, на которых председатель ездил летом.

До Чертова, давно заброшенного, местами заболоченного луга, где из года в год пасли колхозное стадо, по прямой было километра три; по дороге же набиралось раза в два больше, и у Егора было время, чтобы кое о чем подумать.

Еще не зная подробностей волчьего нападения, Егор о многом уже догадывался — и о том, что за волки напали, и о том, почему они зарезали столько овец. Но пока что он не лез ни с какими разговорами к угрюмо молчавшему председателю, сейчас Егора занимала не столько свалившаяся беда, сколько необъяснимая, но явно обнаружившаяся связь между случившимся сегодня и тем, что произошло с ним самим неделю назад, ночью. Егор давно не верил ни в чих, ни в сон, однако чем другим можно было объяснить эту связь? Тут и там одно цеплялось за другое и тянулось друг за другом, как нитка за иголкой. С чего, спрашивается, проснулся в тот раз? Всегда спал как убитый, хоть из ружья над ухом стреляй, а тут вскочил. Будто позвал кто. А дальше пошло-покатилось — то показалось, что волчица за окном, то на огород кинулся. И сердце все дни ныло. И вот — сошлось. Но как, почему сошлось, Егор даже представить не мог. Конечно, многое можно было свалить и на то, что заспался тогда и что сам вдолбил в голову, будто волчица пришла, ну а с другим-то как? Душа-то ведь болела? Ведь всю неделю ходил и знал: какая-нибудь напасть, да стрясется. Тут-то на что валить? Не на что. Что было, то было, подавался знак. Вот только кем? Не волчицей же! Как она могла его подать? А хоть бы и могла, то зачем? О нем, что ли, думала, о Егоре? Смех, ей-богу!

Однако как ни противился Егор такой мысли, а только этим и можно было хоть как-то объяснить ночные чудеса. Как и многие охотники, Егор был убежден: звери умеют отгадывать чужие мысли. А уж волки в особенности. Ту же волчицу взять: ведь сколько раз, незаметно наблюдая за ней, он наталкивался на такой осмысленный волчий взгляд, что ему становилось не по себе от этой жутковатой звериной проникновенности. Так мог смотреть лишь тот, кто читал в чужой душе, от кого нельзя было спрятать малейших ее движений.

Но как все это перенести на то, что случилось? Тут выходила полная чертовщина, в какую и захочешь, да не поверишь. Не могла волчица ни о чем предупреждать, не могла. Просто совпало одно с другим, и больше ничего. А уж как совпало, кто его знает…

Еще не доезжая до Чертова, они услышали рев и мычание взбудораженного стада, а когда сошли с дрожек, Егору показалось, что мертвыми овцами завален весь луг. Они лежали повсюду, и не верилось, что их только четырнадцать, а не тридцать или пятьдесят. Но председатель ничего не преуменьшил, просто овцы, спасаясь от волков, кидались в разные стороны и теперь лежали там, где их настигли звери.

Переходя от одной туши к другой, Егор везде видел одну и ту же картину: шеи овец были располосованы так, словно по ним прошлась коса, а не звериные зубы. Егор не раз видел этот страшный волчий укус. Опытный, матерый волк за один мах разрывает до кишок бок лосю, а тут какая-то овца.

— С ума посходили, сволочки! Скольких положили, а хоть бы одну сожрали! — недоуменно сказал председатель, и это недоумение было простительно ему, человеку, далекому от знания волчьих повадок и привычек; что же касается Егора, то он с самого начала понял, в чем тут все дело. Волки не охотились. Молодых учили. Август — самое время для натаскивания, и в эту пору волки режут жуть сколько скота. Четырнадцать это еще хорошо, бывает, кладут и больше двух десятков. И не жрут при этом. Навалят как на бойне, а ты потом как хочешь, так и разбирайся.

Сегодня был тот самый случай, а уж кто разбойничал, об этом Егор догадался сразу — волчица со своими. Другой стаи в округе не было, и хотя соседняя деревня стояла ближе к болоту, волки не изменили своему правилу, не стали следить у соседей, а пришли сюда. Чем это грозило стае, можно было понять, глядя на решительное и злое лицо председателя, наверняка строившего планы, как отомстить волкам. Нехитрые рассуждения должны были неминуемо привести председателя к выводу, к которому пришел бы всякий, кто знал историю волчицы, и Егор с беспокойством ждал, что председатель вот-вот спросит: а не твои ли это волки, Егор? Пришлось бы отвечать по правде, потому что врать хоть кому Егор не любил. Но и выкладывать все по совести тоже не хотелось. Егор не собирался брать волчицу под защиту — чего защищать, когда наломала дров, однако выдать ее с головой язык не поворачивался. Поэтому он искренне обрадовался, увидев подходившего к ним пастуха — неприятный разговор с председателем на время отдалялся.

Пастух, старик лет под семьдесят, весь изломанный многолетней тяжелой работой, видно, чувствовал себя виноватым во всем и смотрел так жалобно, что председатель не выдержал:

— Да не смотри ты так, дед Иван! Ты-то тут при чем? Расскажи лучше, как дело было.

Пастух, убедившись, что никакое наказание ему не грозит, стал рассказывать.

Выходило, что он сидел вон там и плел из прутьев корзину. Подпаска не было, дед послал его поискать грибов, а стадо паслось, и все было спокойно. А потом из кустов вдруг выскочили волки и бросились на овец. Пастух сначала растерялся, а потом вспомнил, что у него в шалаше ружье, и побежал за ним. Но пока он добежал на своих колченогих ногах до шалаша да пока вытаскивал из сумы патроны, волки уже разорвали невесть сколько овец. Пастух стал стрелять, но не по волкам, потому что боялся попасть в скотину, а вверх, и волки убежали. По словам старика, волков было так много, что он не успел сосчитать их. А потом на выстрелы прибежал подпасок, и старик велел ему что есть духу бечь в деревню, а сам стал собирать разбежавшееся стадо.

— А собака? — спросил председатель. — Неужель ничего не учуяла?

— Кутька-то? Не, ничего. Со мной рядом лежала, а когда волки, значит, выскочили, Кутька-то хвост поджала да и деру. Паршивая собачонка, Степаныч. Курей только по огороду знай гоняет, а чуть что — сразу под крыльцо.

— На кой черт тогда держишь? Завел бы другую.

— А откуда волки выскочили? — спросил Егор.

— Волки-то? Да вон оттель, — показал старик на кусты, и Егору стало ясно, почему Кутька не учуял стаю: волки, как всегда, подобрались против ветра.

— Ну ладно, дед Иван, иди, — сказал председатель. — Я конюху велел, приедут за овцами.

Старик, переваливаясь, как утка, из стороны в сторону, пошел к шалашу, а председатель, достав папиросу и прикурив, повернулся к Егору:

— Видал, какие дела? Полтонны, считай, мяса наворотили, а хоть бы чем попользовались!

— Не для того резали, Степаныч. Молодых учили.

— Ну да! — не поверил председатель.

— Верно говорю. Смотри, как было: подошли вон оттуда, чтоб ветер, значит, в морду был. Сами все чуют, а их — никто. Постояли, посмотрели, что к чему. Видят: дед Иван сидит, ружья нету, ну и кинулись. Сначала матерые, это уж точно. Двух-трех овец завалили, а там волченятам голос подали. А те только и ждали. Ну и пошла потеха. Волк с волчицей рвут, а молодые и того пуще. Скажи спасибо, что так еще обошлось, могли и больше зарезать.

— Скажи спасибо! — возмутился председатель. — Вот будет им зимой спасибо! Нынче же Семену накажу, чтоб к облаве готовился. А то и охотники есть, а волки что хотят, то и делают.

Семен Баскаков, или просто Баскак, был бригадиром охотников. Мужик еще не старый, он, как и Егор когда-то, спал и видел одну только охоту, но для полного марьяжа ему не хватало характера. Семена частенько подводили азарт и нетерпеливость. С ними на волчьей охоте мало чего добьешься, и эти Семеновы недостатки грозили неприятностями, которые Егор предвидел для себя в будущем. Их не мог не учитывать в своих планах и председатель, и Егор подумал, что тот, раз уж речь зашла про облаву, не пропустит момент и теперь-то спросит, чьи же это волки напали на стадо, не Егоровы ли?

Но председатель не спросил ни о чем. Наобещав волкам всяких страхов, он наконец успокоился и пошел к дороге, где, отбиваясь от мух и слепней, фуркал и лягался привязанный к кустам жеребец.


предыдущая глава | Искатель 1987 #03 | cледующая глава