home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


1. Поющая гора

Полная луна заливала тропу слепяще-ярким серебром. Серые свечи кипарисов шелестели под ветром, рассыпались искрами звона цикад, и до странности неуместно звучало среди мелодии полнолуния одышливое пыхтение. Но на Поющую гору должно подниматься пешком. Всем, даже императору.

Тем более императору, поправил себя Ферхади. Где это видано, чтобы к могиле предка конным подъезжать?

Ферхад иль-Джамидер, Лев Ич-Тойвина, шел по тропе первым. У подножия горы, где оставили коней, император пропустил своего начальника охраны вперед: мол, зовешься щитом, так и будь им. С кем другим это выглядело бы неуместно, но в данном случае могло трактоваться как особая милость: все же святой Джамидер Строитель, предок сиятельного владыки, был и предком Ферхади тоже. Впрочем, Лев Ич-Тойвина понимал, что о милости речи нет, и подозревал, что дело также не в трусости (осторожности, дурень!) владыки. Скорее, сиятельному просто приятно любоваться, как прогневивший его наглец идет босой, безоружный и с непокрытой головой, – пусть даже эти знаки покаянного смирения предназначены не самому сиятельному, а его святому предку.

Сам император не пожелал оставить у подножия священной горы ни единого из признаков своего достоинства; сопровождавшие владыку первый министр, военный министр и свеженазначенный Меч императора в Таргале не сочли возможным казаться набожнее помазанника господнего. А уж Амиджад с десятком стражи и вовсе: у охранителей свои заботы, им не до молитв и покаяний. Поэтому и в смирении благородный Ферхад иль-Джамидер выглядел вызывающе. И осознание этого вызывало у Льва Ич-Тойвина злую улыбку, которую, к его счастью, никто сейчас не мог видеть.

Еще час назад Ферхади совсем не был уверен, что спустится вниз живым. Накануне он долго беседовал с отцом Гилы. Бывший судья, хоть и отошел от дел, не растерял ни здравомыслия, ни хитрости; он и посоветовал зятю именно так, без явного унижения, однако наглядно, показать сиятельному владыке раскаяние и смирение. Первый же взгляд императора убедил Ферхади – тесть оказался прав. Повинную голову сабля не рубит; впрочем, о полном прощении тоже говорить рано. Обострившееся за последние дни чутье Льва Ич-Тойвина подсказывало: наверху, у гробницы предка, что-то случится. Щит императора готовился к схватке с владетельной рукой.

Тропа свернула и пошла резко вверх. Ферхади замедлил шаг: не стоит намекать сиятельному на его слабость. Мысли свернули вслед за тропой: впереди, на плоской, как саблей отхваченной, вершине возвышался купол гробницы, и полная луна сияла на нем венцом небесным. Здесь предписывалось отринуть суетное и сосредоточиться на главном; но разве не главное занимало все мысли Льва Ич-Тойвина вот уж десять дней? Об удаче в войне пусть молит владыка; он же попросит у предка иной милости. Ты построил этот город, чтобы твой народ жил здесь счастливо, думал Ферхади, глядя на увенчанный луной купол. Прости, благородный Джамидер, что нет мне нынче дела до войны и славы. Об одном тебя молю: пусть не случится беды с теми, кто от меня зависит. Они не виноваты; пусть я один отвечу за свои ошибки: хоть полной мерой, хоть сверх того, но один. Пусть гнев сиятельного остановится на мне и не затронет моих близких. Тебе в Свете Господнем ведомы наши помыслы; я грешен и признаю это, я готов расплатиться за свои грехи.

Гробница росла, близилась, свет луны сиял все ярче, все требовательней, и Ферхад иль-Джамидер открыл душу навстречу, позволил святому покровителю Ич-Тойвина читать в ней, не прикрываясь словами. Слова лживы; Лев Ич-Тойвина не станет лгать предку. Пред ликом Господа глупо распускать хвост; смотрите, каков я есть, и судите, я готов, я приму…

Он не заметил, как тропа выбежала на вершину; остановился, лишь уткнувшись в изразцовый бок гробницы. Опустился на колени, прижался лбом к стене, за которой спал вечным сном его великий предок. Да будет воля твоя…

Ферхади вышел из транса резким толчком; словно любящий родич, обняв и прижав к сердцу, замер на долгий миг и оттолкнул, сказав: «Иди!» Луна померкла; над Ич-Тойвином занимался рассвет. Щит императора поднялся на ноги; рядом, покряхтывая и опираясь рукой о стену, вставал с колен владыка. Остальные не смели подойти к гробнице, их место было на краю площадки, как у обычных паломников, не связанных со святым узами крови.

– Ну что же, мой верный лев, – произнес император, – я поговорил с предком, теперь хочу поговорить с тобой. Доволен ли ты новой женой? Научил ли ее целоваться?

Пробный укол, и упаси Господь отвести атаку или ответить выпадом! Только отступление, только покорность. Ты безоружен.

– Милость владыки безгранична. Подаренного сиятельным времени хватило на многое.

– Мне докладывали, ты гонял свою сотню. Воистину я рад, что красота молодой жены не заставила тебя позабыть о доблести.

Улыбнись. Нет, усмехнись: эдак по-мужски, с законной гордостью за свое место у трона.

– Жена должна сразу привыкнуть, что удел мужа – бой, а первая обязанность его – служба владыке.

– И она отпустит тебя, мой верный лев, если я дам тебе опасное поручение вдали от Ич-Тойвина?

Вопрос, граничащий с прямым оскорблением, но на владык не обижаются.

– Она станет ждать меня, смиренно, как и подобает послушной жене. Если у сиятельного владыки найдется для меня достойное дело, это будет знаком его величайшей милости.

– Найдется, – небрежно кинул сиятельный. – Для тебя и твоей сотни. Ступай, попрощайся с теми, кто останется ждать тебя, подними своих удальцов. За час до полудня придешь в малый кабинет – там ты узнаешь, какая служба нужна мне от тебя, мой лев.


3.  Луи, король Таргалы, и Радислава, его королева | Меч войны, или Осужденные | 2.  Благородный Ферхад иль-Джамидер, прозванный Лев Ич-Тойвина