home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


1. Благородный Ферхад иль-Джамидер, прозванный Лев Ич-Тойвина

Первым, кого в тот день встретил Лев Ич-Тойвина – едва взойдя на дворцовые ступени, – был благородный Гирандж иль-Маруни, первый министр императора и тесть его начальника стражи.

– Я слыхал, этой ночью в твой дом звали повитуху? – поприветствовав зятя, спросил министр. – Надеюсь, все прошло благополучно?

– Благодарю, – улыбнулся Ферхади. – У Гилы девочка. А у вас настоящий дар узнавать первым все новости.

– На моей должности иначе нельзя. – Господин иль-Маруни взял зятя под руку и словно невзначай увлек его в сторону от дворцовых дверей, в нишу за спиной каменного льва. – И не всегда, мой дорогой Ферхади, я узнаю только радостные вести. Сегодня ты должен быть осторожен.

– Что стряслось?

– Владыке испортили настроение, и видит Господь, есть чем! Марудж вот-вот примкнет к мятежу, габарский наместник прислал прошение о снижении налогов, дабы умерить народное недовольство, а в Вентале негоцианты объединились в совет и донимают наместника жалобами на высокие пошлины и продажную таможню. А тут еще из Таргалы не приходит добрых вестей…

Господин иль-Маруни помолчал, давая собеседнику время до конца осмыслить сказанное – и недосказанное. И выговорил главное, ради чего он и приложил немыслимые усилия, подгадывая «случайную» встречу с зятем:

– Мой дорогой Ферхади, будь готов оказаться в виноватых. Император в ярости. Лучше бы ты убил тогда этого мятежника… ведь, наверное, можно было успеть?

Можно, согласился Ферхади. В спину, подло нарушив условие встречи.

– Будь моя воля, не его бы я убил! – Гнев прорвался-таки, и хвала Господу, что тесть не принял его на свой счет. – Я снес бы голову наместнику, прямо там, перед воротами Верлы, у мятежников на глазах. Это было бы правильно.

– И сделал бы наместником молодого иль-Виранди, – кивнул министр. – И это, мой дорогой Ферхади, тоже было бы правильно. Даже, я бы сказал, мудро. Но…

Что имеем, то имеем, кивнул Ферхади. С императором не спорят. А уж если он лепит ошибку на ошибке – да такие ошибки, что даже ни пса не разбирающийся в политике начальник стражи их видит так же ясно, как собственную саблю! – тем более. Чревато. Да и толку…

Тесть, как всегда, оказался прав. Разъяренный дурными вестями владыка не преминул напомнить «своему верному льву», как тот заступался за мятежника. Пожалуй, не будь Ферхади предупрежден, сорвался бы. Теперь же – хватило сил покаянно промолчать. Лишь подумал: гляди, благородный Ферхад иль-Джамидер, не вошло бы в привычку без вины каяться! А то вдруг да не заметишь, как ради сохранения владычных милостей не через гонор – через честь переступишь.

Меж тем сиятельный, как видно, вспомнив совет первого министра, объявил вдруг:

– Поедешь в Верлу. Тебя там, небось, помнят и поверят. Морочь им голову, торгуйся, как хочешь время тяни, что хочешь обещай – но чтоб сидели в своей Верле и не высовывались, других не мутили. Мне сейчас не до них, войско в Таргале – так пусть и им не до меня будет. После разберусь. Еще попомнят у меня, как бунтовать! Твоему Альнари отцовский конец завидным покажется!

Лев Ич-Тойвина, как обычно, встретил взгляд императора бестрепетно. Спросил, выслушав до конца:

– Правильно ли я понял слова сиятельного? Я должен соглашаться на любые условия мятежников, но с условием их выполнения лишь после нашей победы в Таргале?

– Не любые, – усмехнулся Омерхад. – В пределах разумного, и за хорошую цену. Иначе что за переговоры? Дерись за каждую уступку, торгуйся за каждую мелочь, им ни к чему знать, как далеко ты имеешь право зайти, понимаешь?

– Слова сиятельного бесценны, – поклонился новоявленный посол. – Я унесу их в своем сердце. Почтит ли сиятельный более подробными указаниями того, кто больше умеет драться, чем договариваться с врагом?

Толстые губы императора разъехались в улыбке:

– Ты себя недооцениваешь, мой верный лев. Вы договоритесь, я не сомневаюсь. Смотри только, рассчитай время правильно: нельзя соглашаться быстро, но нельзя и тянуть сверх меры, иначе ты вызовешь подозрения. Да постарайся вместе с договором привезти сюда того, кто будет его подписывать с той стороны. Его присутствие, – Омерхад пошевелил толстыми пальцами, не иначе как представляя их на горле врага, – добавит церемонии пышности.

– Я полагаю, о сиятельный, мятежник побоится испытывать судьбу столь нагло.

– Нет так нет, – пожал плечами Омерхад. – Но если ты изыщешь способ…

Если это не приказ убить, мрачно подумал Ферхад иль-Джамидер, то я безмозглый ишак, а не лев. Торопливо поклонился, скрывая внезапную злость:

– Желание сиятельного – путеводная звезда для недостойного. Будет ли мне дозволен еще один вопрос?

– Спрашивай, мой верный лев.

– Если тот, кто прежде звался Альнар иль-Виранди, не оставил дерзкой мысли о власти над Диарталой, должен ли я обещать ему и это? Могу ли я говорить, что к нему вернутся имя и честь?

– Говори, почему нет, – равнодушно ответил Омерхад, и Ферхади уверился окончательно: его посылают лгать. А император добавил: – Да не тяни, сегодня же отправляйся. Ах да, сотню пока Амиджаду передай: там твои удальцы без надобности, не драться едешь, а здесь вдруг да пригодятся. Двух десятков такому храбрецу, как ты, хватит для охраны.

Щит императора ответил спокойно, ничем не выдав, что заметил проблеск торжествующей ухмылки на гордом лице соперника:

– Воля сиятельного будет исполнена.

– И вот еще что, – задержал владыка готового уйти посланца. – Если ты там разузнаешь что про эту их магию… понял, да?

– Сиятельный получит демонские чары. Уж хотя бы образец я добуду.

– Да сможешь ли? – мягко, медовым голосом встрял брат провозвестник, заменяющий нынче приболевшего (не иначе, по случаю дурного настроения владыки!) Главу Капитула.

И этот святоша лживый будет прилюдно сомневаться в словах Льва Ич-Тойвина?!

– Или, вернувшись, я положу к ногам владыки подземельную магию, или погибну. Клянусь!

А самое мерзкое, что клятва-то – беспроигрышная. Если рассудить здраво, живым его оттуда все равно вряд ли отпустят: уж если даже сам он понял, чего стоят обещания владыки, Альнари тем более поймет, никогда дураком не был. А посчастливится – что ж, гномье зернышко сьера Барти так и лежит в тайнике. Вот и не верь после этого, что все случайности – не что иное, как прямое проявление воли Господней! Разве сам он оставил бы у себя хоть самую малость из вещей Марианиного рыцаря? А оно, видно, из кармана выпало – счастье, что нашедшая поутру служанка не имеет привычки ссыпать мусор в печку!

Его провожали как смертника – взглядами. Лишь тесть открыто пожелал удачи – вслед за императором. Отъехав от дворца красивой парадной рысью, Лев Ич-Тойвина скомандовал: «Домой!» – и отпустил поводья. Соль-Гайфэ трусил по улицам лениво, словно какая-нибудь кляча водовозная. Не иначе, чувствовал настрой хозяина: прежде чем сказать Гиле, куда и зачем отправил его венценосный родич, Ферхади хотел хорошенько подумать.

Гила спала. Ферхади полюбовался на новорожденную, расцеловал ее сестренок и посулил зайти на чай. Попрощался с Юланной и сыном, пообещал Анните обязательно вернуться к тому времени, как ей пора будет рожать. Остальных обходить не стал: кто захочет попрощаться, знают, где его искать. Вот разве с Марианой поговорить…

Перестав трястись от страха перед «мужем», девица стала для него еще желанней. Иной раз трудно было удержать себя с ней в дружеских рамках; но что сказано, то сказано. Зато она оказалась занимательной собеседницей; Гила любила слушать ее рассказы о Таргале, о гномах, о королевских рыцарях, и Ферхади в такие часы с удовольствием присоединялся к жене и гостье.

Комната северянки была пуста. Ферхади поймал служанку, спросил, где госпожа. Выслушал растерянное «наверное, в саду» и пошел искать сам.

Девица обнаружилась в деннике Соль-Гайфэ. Лев Ич-Тойвина уже знал, что в лошадях она разбирается и ладить с ними умеет; вот и норовистый диарталец млел, хрумкая морковкой.

– Хороший Солька, – ворковала северянка, – красавчик ты наш…

Ферхади рассмеялся; Мариана обернулась, спросила:

– Покатаемся?

– Нет, – Ферхади оглянулся на конюха, приобнял «жену» за талию. – Пойдем-ка в беседку.

Мариана, умничка, не отстранилась: поняла. Они прошли по саду так, что всякий бы с одного взгляда понял, чем господин и госпожа собираются заняться. Лишь отгородившись от любопытных глаз и ушей, девица спросила тревожно:

– Что-то случилось?

– Да.

Лев Ич-Тойвина помолчал, собираясь с мыслями. Мариана села, не отрывая от него вопрошающего серьезного взгляда.

– Я уезжаю, – начал он.

– Надолго?

– Может случиться так, что навсегда. Я еду на переговоры с мятежниками. Им я верю, но… все, что я должен им наобещать, выполнено не будет. Это точно. Если войско императора пойдет на штурм Верлы, когда я буду там… не знаю, как они поступят. Я бы на их месте не простил.

А уж распознав обман, добавил про себя, точно бы оставил в заложниках до штурма.

– Ваш император не знает чести, – прошипела Мариана.

– Может быть, – Ферхади равнодушно пожал плечами. – Я бы на его месте… А, что говорить! Пока что я на своем месте и должен исполнять приказы владыки.

– Даже подлые?

– У меня нет выбора, Мариана.

Я покупаю ваши жизни. Но тебе об этом знать необязательно, да и остальным тоже.

Девушка промолчала, но молчание ее было настолько неодобрительным, что Ферхади с трудом сдержал гнев. Уж будто ему нравятся бесчестные поручения!

– Я не затем тебя звал, чтобы обсуждать свою поездку. Я обещал отпустить тебя. – Ишь, как вперед подалась! Ждет свободы… А ты бы хотел, чтоб не ждала, верно? – Я не могу объявить наш развод сейчас, потому что это оставит тебя беззащитной. Но если я погибну… как моя вдова, ты можешь остаться здесь, а можешь вернуться к отцу – у нас так принято. И еще ты имеешь право на вдовью часть от имущества. Я скажу Гиле, она поможет тебе сделать все правильно.

– Зачем ты все это говоришь? – тихо спросила Мариана. – Я не желаю тебе смерти.

– Просто я хочу, чтобы ты не боялась за свою судьбу.

Мариана покачала головой.

– Спасибо, но лучше уж развод. И… ты правда собрался сказать Гиле, что едешь на смерть? Ты понимаешь, что ей сейчас нельзя пугаться?

– Ей я скажу, что владыка послал меня в Габар – проследить, чтобы самая хлебная провинция не переметнулась к мятежникам. В таком задании нет ничего опасного. И ты смотри не проговорись. Иди, Мариана, я хочу подумать.

Девушка поднялась, заправила за ухо выбившуюся прядь. Такой я ее и запомню, кольнула трусливая мысль.

– Ферхади…

– Что?

– Удачи тебе.

Северянка вышла, и почти тут же в беседку просочился привратников мальчишка:

– Господин, письмо.

Ферхади разодрал плотный пакет, развернул лист дорогой бумаги.

«Зайди перед отъездом».

Небрежный росчерк подписи, известная всей империи печать. Благородный Гирандж иль-Маруни никогда не унижался до по-настоящему тайных свиданий. Что же еще хочет тесть ему сказать? Новые вести?… Было б что серьезное, пригласил бы не перед отъездом, а немедля… или нет? Ладно, потерпим до вечера…

Остаток дня прошел в суете. Проверить оружие, написать несколько писем, решить, какого коня брать заводным, достать из тайника гномье зерно… и лишь одно окошко покоя: Гила. Он смотрел, как любимая жена кормит малышку, и думал не о том, что будет с ними, если он ошибется – а о том, как они прекрасны. Гила, звездочка – и кроха Наддиль, мышонок.

Уходя, сказал:

– Ты совсем меня с ума свела: я еще не уехал, а уже мечтаю вернуться.

– Ну так возвращайся скорей, – рассмеялась Гила.

У него нашлись силы улыбнуться, как ни в чем не бывало, и поцеловать жену так, как всегда целовал перед не слишком опасными отлучками.

– Вернусь, моя звездочка. Обязательно вернусь!

Подумал, выезжая за ворота: три года назад, когда усмиряли тот, первый мятеж, тоже ведь мог не вернуться. Так почему тогда не было этого щемяще-горького чувства утраты? Уезжал с улыбкой – и вернулся всего лишь раненый, зато обласканный спасенным владыкой. Что же предстоит в этот раз?

Подлость, прозвучал в голове звенящий голос Марианы.

Возразить ему Лев Ич-Тойвина не смог.


4.  Вольный город Себаста | Меч войны, или Осужденные | 2.  Благородный Гирандж иль-Маруни, первый министр сиятельного императора