home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава первая

Новогодний праздник длится пышно,

Влажны стебли новогодних роз.

1914

С Татьяной нам не ворожить...

Пушкин

Новогодний вечер. Фонтанный Дом. К автору, вместо того, кого ждали, приходят тени из тринадцатого года под видом ряженых. Белый зеркальный зал. Лирическое отступление – «Гость из Будущего». Маскарад. Поэт. Призрак.

Я зажгла заветные свечи,

     Чтобы этот светился вечер,

          И с тобою, ко мне не пришедшим,

               Сорок первый встречаю год.

                        Но...

Господняя сила с нами!

     В хрустале утонуло пламя,

          «И вино, как отрава, жжет»[78].

Это всплески жесткой беседы,

     Когда все воскресают бреды,

          А часы все еще не бьют...

Нету меры моей тревоге,

     Я сама, как тень на пороге,

          Стерегу последний уют.

И я слышу звонок протяжный,

     И я чувствую холод влажный,

          Каменею, стыну, горю...

И, как будто припомнив что-то,

     Повернувшись вполоборота,

          Тихим голосом говорю:

«Вы ошиблись: Венеция дожей —

     Это рядом... Но маски в прихожей

          И плащи, и жезлы, и венцы

Вам сегодня придется оставить.

     Вас я вздумала нынче прославить,

          Новогодние сорванцы!»

Этот Фаустом, тот Дон Жуаном,

     Дапертутто{4}, Иоканааном{5},

«Фауст, Дон-Жуан, Дапертутто, Иоканаан, Гланом, Дориан – волшебно оживающие куклы, оставленные Ольгой Глебовой-Судейкиной своей подруге Ахматовой на хранение перед отъездом за границу в 1924 году. Эти куклы хранились в особых коробках и показывались друзьям только в торжественных случаях. Они не только изображали легендарных исторических лиц, но носили черты сходства с некоторыми «знаменитыми современниками», имевшими аналогичные прозвища. (Так, «Фауст» отождествлялся с Вяч. Ивановым, «Иоканаан» – с Шилейко, «Дапертутто» – с Мейерхольдом и т. п.) Образы Иоканаана и Саломеи в контексте петербургской литературной мифологии начала XX века подсказаны трагедией О. Уайльда «Саломея» (1893) и оперой Штрауса на ее текст».

Михаил Кралин. Из примечаний к «Поэме без героя»

           Самый скромный – северным Гланом,

               Иль убийцею Дорианом,

                    И все шепчут своим дианам

                         Твердо выученный урок.

А для них расступились стены,

     Вспыхнул свет, завыли сирены,

          И, как купол, вспух потолок.

Я не то что боюсь огласки...

     Что мне Гамлетовы подвязки,

          Что мне вихрь Саломеиной пляски,

               Что мне поступь Железной Маски,

                    Я еще пожелезней тех...

И чья очередь испугаться,

     Отшатнуться, отпрянуть, сдаться

          И замаливать давний грех?

               Ясно все:

Не ко мне, так к кому же?[79]

     Не для них здесь готовился ужин,

          И не им со мной по пути.

Хвост запрятал под фалды фрака...

     Как он хром и изящен...

                                             Однако

          Я надеюсь, Владыку Мрака

               Вы не смели сюда ввести?

Маска это, череп, лицо ли —

     Выражение злобной боли,

          Что лишь Гойя смел передать.

Общий баловень и насмешник,

     Перед ним самый смрадный грешник —

          Воплощенная благодать...

Веселиться – так веселиться,

     Только как же могло случиться,

          Что одна я из них жива?

Завтра утро меня разбудит,

     И никто меня не осудит,

          И в лицо мне смеяться будет

               Заоконная синева.

Но мне страшно: войду сама я,

     Кружевную шаль не снимая,

          Улыбнусь всем и замолчу.

«Перед ним самый смрадный грешник —

Воплощенная благодать. <...>

Что уж говорить об отношении к Кузмину казенных литературоведов и средней руки эстетов (какая разница – топорные поделки соцреализма или экзотическое имя Черубины де Габриак заставляет их отмахнуться от подлинного искусства), если даже Ахматова, склонная, по ее собственному признанию, писать на чужих черновиках, полуприсвоившая в «Поэме без героя» новаторскую интонацию, строфику и чуть ли не содержание кузминского «Второго удара» («Кони бьются, храпят в испуге, / Синей лентой обвиты дуги, / Волки, снег, бубенцы, пальба!»), не нашла менее страшных слов для того, чтобы помянуть одного из крупнейших поэтов века, кстати сказать, написавшего предисловие к первой книге ее стихов. Даже вообразив себе любую крайнюю степень бытового ужаса во взаимоотношениях этих людей, невозможно, мне кажется, извинить художника, сводящего поэтическое в одну плоскость со «светским» и изображающего литературно-художественный мир 1913 года как театр марионеток и бал теней».

Алексей Пурин. «Двойная тень». 1990

С той, какою была когда-то

     В ожерелье черных агатов

          До долины Иосафата,{6}

               Снова встретиться не хочу...

Не последние ль близки сроки?..

     Я забыла ваши уроки,

          Краснобаи и лжепророки! —

               Но меня не забыли вы.

Как в прошедшем грядущее зреет,

     Так в грядущем прошлое тлеет —

          Страшный праздник мертвой листвы.

Б Е Л Ы Й  З А Л

Звук шагов, тех, которых нету,

По сияющему паркету

И сигары синий дымок.

И во всех зеркалах отразился

Человек, что не появился

И проникнуть в тот зал не мог.

Он не лучше других и не хуже,

Но не веет летейской стужей,

И в руке его теплота.

Гость из Будущего! – Неужели

Он придет ко мне в самом деле,

Повернув налево с моста?

С детства ряженых я боялась,

     Мне всегда почему-то казалось,

          Что какая-то лишняя тень

Среди них «б е з  л и ц а  и  н а з в а н ь я»

     Затесалась...

                         Откроем собранье

          В новогодний торжественный день!

Ту полночную Гофманиану

     Разглашать я по свету не стану

          И других бы просила...

                                                  Постой,

Ты как будто не значишься в списках,

     В калиострах, магах, лизисках{7},

          Полосатой наряжен верстой, —

Размалеван пестро и грубо —

     Ты...

          ровесник Мамврийского дуба{8},

               Вековой собеседник луны.

Не обманут притворные стоны,

     Ты железные пишешь законы,

          Хаммураби, ликурги, солоны{9}

               У тебя поучиться должны.

Существо это странного нрава.

     Он не ждет, чтоб подагра и слава

          Впопыхах усадили его

               В юбилейные пышные кресла,

                    А несет по цветущему вереску,

                         По пустыням свое торжество.

И ни в чем не повинен: не в этом,

     Ни в другом и ни в третьем...

                                                       Поэтам

          Вообще не пристали грехи.

«Появляющийся среди гостей первой главы Поэт («Ты как будто не значишься в списках»), на роль которого с одинаковым правом могут претендовать Маяковский, Хлебников, Гумилев, Сологуб,– это прежде всего поэт «движения», путешественник. И кто более Данте «износил сандалий» «за время поэтической работы, путешествуя», согласно восторженной реплике Мандельштама, «по козьим тропам Италии» – по «цветущему» лугу Земного Рая, по огненным и болотистым «пустыням» Ада! И не он ли поэтому в Поэме «полосатой наряжен верстой», похожей на «переливающуюся кожу змеи»?»

Анатолий Найман. «Русская поэма: четыре опыта»

Проплясать пред Ковчегом Завета{10}

     Или сгинуть!..

                           Да что там!

                                     Про это

          Лучше их рассказали стихи.

Крик петуший нам только снится,

     За окошком Нева дымится,

          Ночь бездонна – и длится, длится

               Петербургская чертовня...

В черном небе звезды не видно,

     Гибель где-то здесь, очевидно,

          Но беспечна, пряна, бесстыдна

               Маскарадная болтовня...

Крик:

          «Героя на авансцену!»

     Не волнуйтесь: дылде на смену

          Непременно выйдет сейчас

               И споет о священной мести...

Что ж вы все убегаете вместе,

     Словно каждый нашел по невесте,

          Оставляя с глазу на глаз

Меня в сумраке с черной рамой,

     Из которой глядит тот самый,

          Ставший наигорчайшей драмой

                    И еще не оплаканный час?

Это все наплывает не сразу.

Как одну музыкальную фразу,

Слышу шепот: «Прощай! Пора!

Я оставлю тебя живою,

Но ты будешь м о е й вдовою,

Ты – Голубка, солнце, сестра!»

На площадке две слитые тени...

После – лестницы плоской ступени,

Вопль: «Не надо!» и в отдаленье

Чистый голос:

                         «Я к смерти готов».

Факелы гаснут, потолок опускается. Белый (зеркальный) зал{11} снова делается комнатой автора

Слова из мрака:

Смерти нет – это всем известно,

     Повторять это стало пресно,

          А что есть – пусть расскажут мне.

Кто стучится?

                         Ведь всех впустили.

     Это гость зазеркальный? Или

          То, что вдруг мелькнуло в окне...

Шутки ль месяца молодого,

     Или вправду там кто-то снова

          Между печкой и шкафом стоит?

Бледен лоб и глаза открыты...

     Значит, хрупки могильные плиты,

          Значит, мягче воска гранит...

Вздор, вздор, вздор! – От такого вздора

     Я седою сделаюсь скоро

          Или стану совсем другой.

Что ты манишь меня рукою?!

За одну минуту покоя

Я посмертный отдам покой.

«Кто-то из читателей заметил, что стихи «Или вправду там кто-то снова / Между печкой и шкафом стоит?» перекликаются с «Бесами», со сценой перед самоубийством Кириллова, когда он прячется в углу между стеной и шкафом. Ахматова многим об этом совпадении рассказывала, не уточняя, случайное оно или задуманное, а, как казалось, преследуя цель сколь можно большему числу непосвященных открыть метод Поэмы.

Это магическое ее свойство – прятать в себе больше, чем открывать,– одно из главных, но не единственное».

Анатолий Найман. «Рассказы о Анне Ахматовой»


Часть первая Девятьсот тринадцатый год Петербургская повесть | Я научила женщин говорить | Через площадку Интермедия