home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


10

19:43

Данросс уже третий раз перечитывал папку в синей обложке. Он прочел её сразу, едва доставили, — как и всегда, — потом ещё раз, по дороге в губернаторский дворец. Закрыв папку, он положил её на колени: голова шла кругом. Сейчас он был в своем кабинете на втором этаже Большого Дома. Дом стоял высоко на Пике, освинцованные эркерные окна выходили в залитый светом сад, а далеко внизу раскинулся город и бескрайний простор бухты.

Старинные дедовские часы пробили без четверти восемь.

«Осталось пятнадцать минут. Скоро приедут гости, начнется прием, и всех нас увлечет и потащит за собой новая бессмысленная суета. А может, лишь продолжится прежняя».

Высокие потолки, панели из старого дуба, темно-зеленые бархатные шторы, ковры из китайского шелка. Комната была мужская: удобная, чуть старомодная, но очень дорогая сердцу. Снизу доносились приглушенные голоса слуг. Одолев подъем, мимо проехала машина.

Зазвонил телефон.

— Да? О, привет, Клаудиа.

— Я так и не дозвонилась Цу-яню, тайбань. В офисе его нет. Он не объявлялся?

— Нет. Ещё нет. Постарайтесь все же дозвониться.

— Хорошо. До скорого. Пока.

Он сидел в глубоком кресле с высоким подголовником, в смокинге, но ещё без галстука, и рассеянно смотрел в окно: этот вид всегда ему нравился. Но сегодня вечером он чего-то ждал, думая о «Севрине», и о предателе, и обо всех дурных предсказаниях, содержащихся в докладе.

«Что делать?»

— Смеяться, — произнес он вслух. — И биться насмерть.

Он встал и легкой походкой двинулся к картине маслом, висевшей на стене над каминной полкой. На полотне был изображен Дирк Струан. Массивная старинная резная рама с облетевшей кое-где позолотой с одного бока была незаметно подвешена на петлях. Он отвел картину от стены и открыл сейф, который она прикрывала. В сейфе хранилось множество бумаг, частью аккуратно перевязанных алыми ленточками, старинных и не очень, а также несколько небольших коробочек, аккуратный, хорошо смазанный и заряженный «маузер» с прикрепленной к нему с одной стороны обоймой, коробка патронов, огромная старая Библия в тисненом переплете из старой кожи с гербом Струанов и семь папок в синей обложке — таких же, как и та, что он держал в руке.

Он задумчиво поставил её к остальным по порядку. Какое-то мгновение он смотрел на папки, потом стал закрывать сейф, но передумал, остановив взгляд на старинной Библии. Пальцы погладили её, потом он взял книгу в руки и открыл. Старинным сургучом к толстому форзацу были прикреплены грубо разломанные половинки двух древних китайских бронзовых монет. Когда-то этих половинок было четыре, потому что на бумаге остались нашлепки такого же красного сургуча с характерными отпечатками. На верху страницы каллиграфическим почерком было выведено: Клянусь Господом Богом, что всякому представившему другую половину любой из этих монет я дарую все, что он ни попросит. Ниже стояла подпись Дирка Струана, датированная 23 февраля 1841 года, а далее завитушки и загогулины, оставленные рукой Кулума Струана и других тайбаней, последним шёл росчерк Иэна Данросса.

Рядом с тем местом, где раньше лепилась одна из половинок, было записано: У Фанчой, оплачено частично, марта месяца 29 числа, года 1841 от Рождества Христова, и снова подпись Дирка Струана. А 18 июня 1845 года Кулум Струан чуть ниже приписал: Оплачено полностью. Рядом с гнездом второй половинки имелась отметка: Сунь Чэнь-ят[82], оплачено полностью, 10 октября 1911 года, и размашистая подпись — «Карга» Струан.

«Ах, какая милая надменность! — воскликнул про себя восхищенный Данросс. — Чувствовать себя настолько уверенно, чтобы подмахнуть это „Карга", а не „Тесс Струан": пусть видят будущие поколения.

Сколько ещё будет этих поколений? Скольким ещё тайбаням придется ставить свою подпись вслепую и обещать перед Богом, что клятва человека, умершего уже полтораста лет назад, будет исполнена?»

Он задумчиво провел пальцем по рваным краям двух оставшихся половинок монет. Через мгновение плотно закрыл Библию, поставил её на место, дотронулся до корешка на счастье и закрыл сейф. Вернув картину на место, он глубоко засунул руки в карманы и, встав перед огромным камином, топку которого заслонял старинный китайский экран, стал смотреть на портрет в массивной резной раме из старого дуба, с гербом Струанов, которая уже кое-где треснула и пообкололась.

Этот портрет Дирка Струана нравился ему больше всего, и, став тайбанем, Иэн перенес его из Долгой галереи и повесил на почетное место в кабинете тайбаня вместо портрета «Карги» Струан, который красовался над каминной полкой со времен основания Большого Дома. Оба полотна принадлежали кисти Аристотеля Квэнса. Дирк Струан был изображен в полный рост на фоне темно-красной занавеси. Широкоплечий и надменный, в черном сюртуке с глубоким вырезом, белом камзоле, белом шейном платке, кипенно-белой рубашке с вырезом и оборками. Густые брови и резко очерченный нос, гладко выбритое лицо, рыжеватые волосы и бачки, презрительно искривленные чувственные губы, зеленые глаза, которые казались ещё зеленее на фоне черного, белого и темно-красного, пронизывали насквозь.

Данросс смотрел на него с полуулыбкой, не устрашенный, не преисполненный зависти, а скорее успокоенный взглядом предка, смотрел, зная, что в какой-то мере одержим Дирком. Подняв бокал с шампанским, он полушутливо обратился к картине, как частенько делал и прежде:

— Твое здоровье!

И ощутил на себе ответный взгляд.

«Что бы, интересно, предпринял ты, Дирк, Дирк-призрак?»

— Ты, вероятно, сказал бы: «Просто найди предателя и убей», — пробормотал Данросс вслух. — И, видимо, был бы прав.

Узнав о «кроте» в полиции, он был потрясен, но далеко не так, как информацией о шпионской сети «Севрин», её связях в Штатах и поразительных тайных завоеваниях коммунистов в Британии. «Где, черт возьми, Грант берет всю эту информацию?» — спрашивал он себя в сотый раз.

Данросс вспомнил их первую встречу в шестидесятом, сразу после того, как он стал тайбанем. Алан Медфорд Грант оказался лысеющим, похожим на эльфа человечком, большеглазым, с крупными зубами. Аккуратный костюм в очень тонкую полоску, котелок. Грант сразу понравился ему.

— Не волнуйтесь, мистер Данросс. Уверяю вас, если я возглавлю вашу исследовательскую группу, не принимая на себя обязательств ограничиться работой на вас, как мы и условились, никакого конфликта интересов с правительством Её Величества не будет. На самом деле это уже обговорено с ними. Я буду предоставлять вам — конечно, конфиденциально, конечно, лично для вас и абсолютно не для печати — секретные материалы, которые, по моему мнению, не затрагивают государственных интересов. В конце концов, у нас интересы одни и те же, не правда ли?

— Думаю, что да.

— Позвольте спросить, откуда вы узнали обо мне?

— У нас есть высокопоставленные друзья, мистер Грант. В определенных кругах ваше имя пользуется большой известностью. Возможно, вас порекомендовал сам министр иностранных дел, — деликатно добавил Данросс.

— Ах да.

— Условия нашей договоренности вас устраивают?

— Да — сначала на год, а затем, если все пойдет хорошо, продлеваем срок до пяти лет. А после пяти?

— Ещё на пять, — уточнил Данросс. — Если мы достигнем результатов, к которым я стремлюсь, ваш гонорар будет удвоен.

— Ах. Это очень щедро с вашей стороны. Но могу ли я спросить, чем вызвана такая щедрость — я бы даже сказал: расточительность — по отношению ко мне и предполагаемой группе?

— У Сунь-цзы сказано: «Мудрому правителю и доброму военачальнику позволяет наступать, и завоевывать, и достигать того, что недоступно обычным людям, предваряющее знание. Предваряющее знание можно получить лишь через лазутчиков. Ничто не имеет такого значения для государства, как хитрость и изворотливость его лазутчиков. В десять раз дешевле платить щедро лучшим лазутчикам, чем скудно даже небольшому войску».

Алан Медфорд Грант просиял:

— Совершенно верно! Мои восемь с половиной тысяч фунтов в год — это действительно щедро, мистер Данросс. О да. Это действительно так.

— Вы считаете, я могу найти своим деньгам лучшее применение?

— Нет, если я буду делать то, что надо, если я и те, кого я подберу, окажемся лучшими из всех. При всем том тридцать с лишним тысяч в год на оплату наших услуг, фонд в размере приблизительно ста тысяч фунтов для субсидирования информаторов и приобретения информации, специальной техники... Ну что ж, надеюсь, вы останетесь довольны вложением своих денег.

— Если вы лучший, я верну их в тысячекратном размере. Я и рассчитываю вернуть их в тысячекратном размере, — объявил он, действительно веря в то, что говорит.

— Я, конечно, сделаю все, что в моих силах. Ну, а какая конкретно информация вам нужна?

— Самая разнообразная, коммерческая и политическая, которая поможет «Струанз» планировать свою деятельность, с акцентом на Тихоокеанский пояс, на планы русских, американцев и японцев. О китайцах мы, вероятно, скорее узнаем сами. Чем больше информации, тем лучше. По сути дела, ценным может оказаться все, что угодно, потому что я хочу вывести «Струанз» на международную арену, чтобы компания не зависела всецело от торговли с Китаем.

— Очень хорошо. Первое: я не хотел бы доверять наши доклады почте.

— Я подберу курьера.

— Благодарю вас. Второе: я должен иметь свободу выбора, назначения и смещения остальных членов группы и расходования средств.

— Согласен.

— Пяти членов будет достаточно.

— Сколько вы собираетесь платить им?

— Пять тысяч фунтов в год каждому будет прекрасным гонораром при условии, что каждый волен иметь другие источники доходов. На эту сумму я могу нанять самых лучших. Да. Экспертов для специальных исследований я буду назначать по мере необходимости. Ввиду того что... э-э... большинство наших контактов мы будем поддерживать за границей, в основном в Швейцарии, можно ли получать средства там?

— Скажем, ежеквартально я буду класть всю сумму, о которой мы договорились, на номерной счет в швейцарском банке. Вы можете брать с него деньги по мере надобности, действительна только ваша подпись и моя. Вы отчитываетесь только мне, ежеквартально по остатку. Если хотите установить код, я не возражаю.

— Отлично. Я не смогу называть имен: в отчете я не смогу написать, кому заплачены деньги.

— Хорошо, — согласился Данросс, подумав.

— Благодарю вас. Думаю, мы понимаем друг друга. Не могли бы вы привести пример того, что вам нужно?

— Например, я не хочу попасть в ту же ловушку, в которую мой предшественник угодил после Суэца.

— О! Вы имеете в виду фиаско пятьдесят шестого года, когда Эйзенхауэр снова предал нас и наступление Великобритании, Франции и Израиля на Египет из-за национализации Насером канала провалилось?

— Да. Это нанесло ущерб нашим интересам на Ближнем Востоке. Мы потеряли целое состояние, чуть не обанкротились. Знай предыдущий тайбань о возможном закрытии Суэцкого канала, мы могли бы, напротив, заработать уйму денег, зарезервировав место для груза, увеличив тоннаж флота... Во всяком случае, имей мы заранее хотя бы некоторое представление о планах американцев, в частности о том, что Эйзенхауэр опять выступит против нас на стороне советской России, нам, безусловно, удалось бы сократить потери.

— А известно ли вам, что лишь несколько часов отделяло нас от победы, когда он пригрозил немедленно заморозить авуары Великобритании, Франции и Израиля в Штатах, если мы не выведем войска из Египта? — печально произнес маленький человечек. — Думаю, все наши сегодняшние проблемы на Ближнем Востоке коренятся в этом решении Соединенных Штатов. Да. США первыми непреднамеренно санкционировали международное пиратство и создали прецедент на будущее. Национализация! Просто смешно! Сюда больше подходит слово «грабеж». Да. Эйзенхауэр действовал вопреки здравому смыслу. И уж совсем необдуманно с его стороны было следовать пагубному в политическом плане Ялтинскому соглашению, подписав которое больной Рузвельт и некомпетентный Эттли[83] позволили Сталину проглотить пол-Европы, когда с военной точки зрения даже самого тупому политику или узколобому генералу было ясно, что попустительство абсолютно противоречило нашим национальным интересам, нашим и американским. Думаю, на самом деле Рузвельт терпеть не мог нас, нашу Британскую империю.

Маленький человечек сцепил пальцы и широко улыбнулся:

— Боюсь, что у меня как у работника есть один большой недостаток, мистер Данросс. Я человек абсолютно пробританский, я против коммунистов и особенно против КГБ — основного инструмента советской внешней политики, открыто и постоянно направленного на то, чтобы уничтожить нас. Так что, если желаете, можете не принимать в расчет некоторые мои наиболее желчные прогнозы. Я категорически против лейбористской партии, в которой доминирует левое крыло, и всегда напоминаю тем, кто хочет к этому прислушаться, что гимн лейбористской партии носит название «Красный флаг». — Алан Медфорд Грант улыбнулся лукавой, эльфовской улыбкой. — Лучше определить свою позицию в самом начале. Я — роялист, верноподданный Её Величества и верю в британский парламентаризм. Вы никогда не получите от меня заведомо ложной информации, хотя мои оценки могут быть тенденциозными. Могу ли я спросить, каких политических вглядов придержиеватесь вы?

— Мы, в Гонконге, далеки от политики, мистер Грант. Никаких голосований, никаких выборов. Мы — колония, отчасти вольный порт, а не демократия. У нас правит монарх, а на самом деле от имени монарха деспотически правит губернатор. У него есть законодательный совет, но это совет соглашателей, исторически проводится политика laissez-faire — невмешательства государства в экономику. Членам совета хватает ума никому не мешать. Они прислушиваются к деловым людям, проводят изменения в обществе очень осторожно и позволяют всем зарабатывать или не зарабатывать, строить, расти, разоряться, уезжать или приезжать, витать в эмпиреях или смотреть на вещи трезво, жить или умирать настолько хорошо, насколько у вас получится. Максимальный налог составляет пятнадцать процентов, но лишь на деньги, заработанные в Гонконге. Мы чураемся политики, она нам не нужна, да и Китай не хочет, чтобы мы проводили какую-либо политику. Он тоже выступает за сохранение статус-кво. Что касается моих убеждений, я — роялист, стою за свободу, за фрибутерство[84] и свободную торговлю. Я — шотландец, я за «Струанз», за laissez-faire в Гонконге и за свободу во всем мире.

— Думаю, мы понимаем друг друга. Прекрасно. Я никогда раньше не работал на частное лицо — только на правительство. Это будет для меня новым опытом. Надеюсь не обмануть ваших ожиданий. — Грант на мгновение задумался. — Как Суэц в пятьдесят шестом, говорите? — Вокруг глаз маленького человечка собрались морщинки. — Ну что ж, имейте в виду, что Панамский канал будет потерян для Америки[85].

— Но это просто смешно!

— О, не надо удивляться, мистер Данросс! Это же так просто. Десять-пятнадцать лет кропотливой работы противника, обилие либеральной болтовни в Америке, а также умелая помощь доброхотов, верующих в изначальную чистоту человеческой природы, да добавьте сюда небольшой объем хорошо просчитанной пропанамской агитации, студентов — предпочтительно, ах, всегда эти студенты, — которых исподволь ловко направляют несколько отлично подготовленных, терпеливых, профессиональных агитаторов, а ещё законспирированных умельцев из КГБ с его финансами и долговременным планированием — и пожалуйста, через какое-то время канал может перейти из рук США в руки противника.

— Советы никогда такого не потянут.

— Не потянут, вы правы, мистер Данросс, но попытаются. Ведь если удастся хотя бы блокировать Панамский канал или внести разлад в его работу, разве это не поможет задушить главного, открыто провозглашенного капиталистического врага во время военных действий или даже кризиса? Одно судно, затопленное в подходящем месте (а таких мест сотни), или поврежденный шлюз — и канал перекрыт на годы.

Данросс вспомнил, как, прежде чем ответить, налил ещё Гранту и себе.

— Вы всерьез полагаете, что нам следует подумать о том, как мы будем действовать в таких чрезвычайных обстоятельствах?

— Да, — изрек маленький человечек с чрезвычайным простодушием. — Я к своей работе отношусь очень серьезно, мистер Данросс. Я выбрал её сам, и она состоит в том, чтобы предугадывать ходы противника. Я не против России, или Китая, или Восточной Германии, или любой другой страны социалистического блока. Напротив, я отчаянно хочу им помочь. Я убежден, что мы находимся в состоянии войны, что враг всех людей — член коммунистической партии, будь то британец, русский, китаец, венгр, американец, ирландец — даже марсианин, — и что все они так или иначе связаны между собой, а ещё что КГБ, нравится это вам или нет, находится в самом центре паутины. — Он отпил из рюмки, которую Данросс только что наполнил. — Великолепное виски, мистер Данросс.

— Это «Лох-Вэй», его делают на маленьком заводике рядом с нашими фамильными угодьями в Эршире. Заводик принадлежит «Струанз».

— Великолепно! — Он с удовольствием сделал ещё глоток, а Данросс сделал заметку на будущее: на Рождество послать Алану Медфорду Гранту ящик этого виски — если первые доклады окажутся интересными.

— Я не фанатик, мистер Данросс, и не подстрекатель. Я в некотором роде репортер и составитель прогнозов. Кто-то собирает почтовые марки, а я собираю секреты...

На миг Данросса отвлекли от воспоминаний фары проезжавшей по наполовину скрытому изгибу дороги машины. Он подошел к окну и, наслаждаясь звуком хорошо отрегулированного двигателя, наблюдал за автомобилем, пока тот не пропал в ночи. Потом сел в кресло с подголовником и снова отдался течению своих мыслей. «Да, мистер Грант, вы действительно собираете секреты», — думал он, поражаясь, как и всегда, масштабам осведомленности маленького человечка.

«„Севрин"... Боже всемогущий! Если это правда... Насколько вы точны на этот раз? Насколько я могу довериться вам и рискнуть?»

На сегодня получили подтверждение два прогноза из предыдущих докладов Гранта. За год до того он предсказал, что де Голль воспрепятствует вступлению Великобритании в ЕЭС, что позиция французского генерала будет все отчетливее приобретать антибританскую, антиамериканскую и просоветскую окраску, что под влиянием извне и по рекомендации одного из своих ближайших советников — невероятно засекреченного агента КГБ — де Голль поведет долговременную атаку на экономику США с помощью золотовалютных спекуляций[86]. Данросс тогда не принял во внимание прогноз, посчитав, что он притянут за уши, и упустил возможность заработать целое состояние.

Недавно, за шесть месяцев до того, как все произошло, Грант предсказал ракетный кризис на Кубе: Кеннеди бросит перчатку, установит блокаду Кубы, окажет необходимое давление и выдержит балансирование на грани войны, а Хрущев отступит. Поставив на то, что расчеты Гранта по времени верны — хотя в момент выдачи прогноза Карибский кризис казался весьма маловероятным, — Данросс заработал для «Струанз» полмиллиона фунтов, купив фьючерсы[87] на гавайский сахар, ещё шестьсот тысяч на бирже плюс шестьсот тысяч для секретного фонда тайбаня и разработал долговременный план инвестиций в гавайские плантации сахарного тростника, чтобы задействовать его, как только будет найден механизм финансирования. «И теперь он есть, — радостно говорил он себе. — „Пар-Кон"».

— Почти есть, — уточнил вслух Данросс.

«Насколько можно верить докладу? Пока что группа Гранта была супервыгодным вложением, несмотря на отдельные отклонения. Да. Но это почти то же, что иметь собственного астролога. Если несколько прогнозов оказались точными, это не значит, что такими же будут все остальные. Свой астролог имелся у Гитлера. И у Юлия Цезаря. Будь мудрее, будь осторожнее, — напоминал себе Данросс. — Что делать? Получается, или сейчас, или никогда. „Севрин"».

Алан Медфорд Грант писал:


В представленных нам документах, которые подкреплены показаниями француженки Мари д'Орлеан, задержанной французской полицией 16 июня, указывается, что Пятое управление КГБ (Дезинформация — ДАЛЬНИЙ ВОСТОК) располагает доселе не известной, глубоко законспирированной разведывательной сетью под названием «Севрин» по всему Дальнему Востоку. О назначении «Севрина» четко говорится в выкраденном документе о его формировании.



Цель: ослабление ревизионистского Китая, который официально признан Центральным Комитетом Коммунистической партии Советского Союза основным противником после капиталистов США.

Действия: Постоянное разрушение Гонконга, как бастиона капитализма на Дальнем Востоке и наиболее значительного источника всей иностранной валюты, иностранной помощи, технического и производственного содействия самого различного рода.

Метод: Долговременное внедрение контролируемых Центром лояльных иностранцев в средства массовой информации, правительство, полицию, экономику и сферу образования, но только с соблюдением особых процедур, по всей Азии.

Начало исполнения: Немедленно.

Продолжительность операции: Условно тридцать лет.

Срок исполнения: 1980-1983.

Классификация: Красный 1.

Финансирование: Максимальное.

Утверждаю: Л. Б. 14 марта 1950 года.


Интересно отметить, что данный документ подписан инициалами Л. Б., что, вероятно, означает «Лаврентий Берия», в 1950 году, когда советская Россия официально была союзником коммунистического Китая, но и в тот период неофициально Китай считался врагом номер два. (См. наш предыдущий доклад 3/62 «Россия против Китая».)

Исторически для России с её имперскими и гегемонистскими устремлениями Китай всегда был и будет вожделенным трофеем. Обладание Китаем или разделение его на мелкие и враждебные друг другу зависимые государства всегда составляло краеугольный камень внешней политики России. Этому, конечно, должно предшествовать уничтожение Западной Европы, потому что потом, как считают в России, Китай можно будет проглотить когда угодно.

В соответствии с этими документами гонконгская ячейка «Севрина» состоит из резидента-контролера (кличка «Артур») и шести агентов. Об «Артуре» нам известно только, что он был агентом КГБ со времени его вербовки в Англии в тридцатые годы (неизвестно, родился ли он в Англии, англичане ли его родители, но сейчас ему должно быть около пятидесяти или чуть за пятьдесят). Его задание, конечно, заключается в долговременной, глубоко законспирированной деятельности.

Дополняющие картину совершенно секретные разведывательные документы, похищенные из чехословацкой Эс-тэ-бэ (государственной службы безопасности) и датированные 6 апреля 1959 года, переведены частично.


...По информации, предоставленной резидентом «Артуром», в период с 1946 по 1959 год завербовано шесть основных, глубоко законспирированных агентов: по одному в колониальной администрации Гонконга (кличка «Чарльз»), министерстве финансов (кличка «Мейсон»), на военно-морской базе («Джон»), в Банке Лондона и Китая («Винсент»), Гонконгской телефонной компании («Уильям») и «Струан и компания» («Фредерик»). По обычным правилам личности остальных агентов известны только резиденту. Организовано семь конспиративных квартир. В том числе в Синклер-тауэрс, на острове Гонконг, и отеле «Девять драконов», в Коулуне. У контакта «Севрина» в Нью-Йорке кличка «Джулио». Он очень важен для нас из-за его связей с мафией и ЦРУ.


Полагаем, что «Джулио» — это Винченцо Банастасио, крупный рэкетир и теперешний дон семьи Саллапионе. Эти сведения проверяются через наши источники в США. Мы не знаем, является ли частью «Севрина» глубоко законспирированный агент противника, внедренный в полицию (смотри подробную информацию в следующем разделе), но считаем, что да.

По нашему мнению, Китай будет стремиться к постоянному увеличению торговых контактов с Западом, чтобы противостоять советской гегемонии и заполнить пустоту и хаос, возникшие из-за внезапного прекращения в полном объеме советского финансирования и отзыва технических специалистов в 1960 году. Китайские вооруженные силы весьма нуждаются в модернизации. Урожаи были плохие. Поэтому на многие годы вперед будет иметь место устойчивый спрос на все виды стратегических материалов и военную технику, а также на продукты — основные виды продовольствия. Рекомендуется на перспективу приобретать американские фьючерсы на рис.

Имею честь быть, сэр, вашим покорным слугой, А. М. Г., Лондон, 15 августа 1963 года.


«Реактивные самолёты, танки, болты и гайки, ракеты, двигатели, грузовики, бензин, шины, электроника, продовольствие, — вихрем проносилось в мозгу Данросса. — Безграничный спектр товаров, которые не представляет труда закупить, легко отправить, и никаких войн за прибыль, если умеешь торговать. Но Китай сейчас ничего не покупает, в чем бы он ни нуждался и что бы ни говорил Грант.

Кто может быть „Артуром"?

Кто агент „Севрина" в „Струанз"? Господи боже! Джон Чэнь и Цу-янь, контрабандное оружие, а теперь ещё агент КГБ в компании. Кто? А что, если...»

Раздался негромкий стук в дверь.

— Войдите. — Он узнал, кто это: обычно так стучала его жена, Пенелопа.

— Иэн, уже почти восемь. Я подумала, что лучше сказать тебе.

— Да.

— Как у тебя сегодня? Это ужасно — то, что случилось с Джоном Чэнем, правда? Думаю, ты читал газеты? Спускаешься?

— Да. Шампанского?

— Спасибо.

Он наполнил её бокал и долил свой.

— О, кстати, Пенн, я пригласил одного человека, с которым познакомился днем, бывший летчик королевских ВВС. Похоже, приличный парень — Питер Марлоу.

— Истребитель?

— Да. Летал на «харрикейнах» и «спитфайрах». Это новое платье?

— Да.

— Красотка.

— Спасибо, но какая я красотка? Такой старухой себя чувствую, но все равно спасибо. — Она присела в другое кресло с подголовником. Аромат духов был таким же тонким, как её черты. — Питер Марлоу, говоришь?

— Да. Бедолагу схватили на Яве в сорок втором. Провел в плену три с половиной года.

— О, бедняжка. Его сбили?

— Нет, японцы уничтожили аэродром, прежде чем он смог взлететь. Возможно, ему повезло. «Зеро»[88] расстреляли два самолёта на земле, а ещё два — сразу после взлета: пилоты сгорели. Похоже, эти четыре «харрикейна» были последними из «Немногих» — все, что оставалось из противовоздушной обороны на Дальнем Востоке. Какой там был кавардак!

— Ужасно.

— Слава богу, мы воевали в Европе. — Данросс наблюдал за ней. — Он рассказывал, что год пробыл на Яве, а потом в составе рабочей команды японцы отправили его в Сингапур.

— В Чанги? — спросила она изменившимся голосом.

— Да.

— О!

— Он провел там два с половиной года. — По-малайски «чанги» — «вьющаяся лоза». Так называется место на окраине Сингапура, где во время Второй мировой войны японцы устроили один из своих печально знаменитых лагерей для военнопленных.

На миг она задумалась, а потом спросила с чуть нервной улыбкой:

— А он не был там знаком с Робином? — Робин Грей, её брат, был единственным оставшимся в живых родственником Пенелопы: её родители погибли во время налета на Лондон в сорок третьем году, незадолго до того, как Пенн вышла за Данросса.

— Марлоу сказал, что помнит Робина, но было видно, что ему не хочется говорить о тех временах, и я не стал расспрашивать.

— Могу себе представить. Ты не сказал ему, что Робин — мой брат?

— Нет.

— А когда Робин должен вернуться сюда?

— Точно не знаю. Через несколько дней. Сегодня днем губернатор сказал, что делегация сейчас в Пекине.

Делегация из членов британского парламента от трех партий — консервативной, либеральной и лейбористской — была приглашена в Пекин для обсуждения перспектив торговли. Две недели назад она прибыла в Гонконг и проследовала напрямую в Кантон, где и проходили все переговоры. Редко кто удостаивался приглашения китайцев, не говоря уже о парламентской делегации. Тем более мало кого приглашали в Пекин. Робин Грей был одним из членов делегации: он представлял лейбористскую партию.

— Пенн, дорогая, как ты думаешь, может, нам признать Робина, устроить ему прием? В конце концов, мы не виделись с ним годы, он первый раз в Азии. Не пора ли вам зарыть топор войны и помириться?

— Его не будет в моем доме. Ни в одном доме, где я живу.

— Может, настало время отпустить поводья? Что было, то прошло.

— Нет. Я знаю его, а ты — нет. У Робина своя жизнь, у нас — своя, на этом мы с ним сошлись много лет назад. Нет, у меня нет желания видеть его снова. Он — дурной и опасный человек, сквернослов и жуткий зануда.

Данросс усмехнулся:

— Согласен, человек он неприятный, и я не разделяю его политических взглядов, но он лишь один из полудюжины членов парламента. Это очень важная делегация. Я должен оказать ей гостеприимство, Пенн.

— Пожалуйста, оказывай, Иэн. Но желательно не здесь. Или предупреди меня заранее, чтобы я смогла испариться и отослать детей. Это вопрос достоинства, и все на этом. — Пенелопа вскинула голову и стряхнула с себя дурное настроение. — Господи! Давай не дадим ему испортить нынешний вечер! Что этот Марлоу делает в Гонконге?

— Он — писатель. Говорит, что работает над книгой о Гонконге. Сейчас живет в Америке. Он будет с женой. О, кстати, я пригласил ещё и этих американцев — Линка Бартлетта и Кейси Чолок.

— Ох! — рассмеялась Пенелопа Данросс. — Ну и что, ещё четверо или ещё сорок — какая разница? Все равно большинства из них я не знаю, а Клаудиа все организовала, как всегда, отменно. — Она подняла бровь. — Подумаешь! Торговец контрабандным оружием среди пиратов! Да этого никто и не заметит.

— Он что, занимается контрабандой оружия?

— Все так говорят. Ты не читал, что написано в сегодняшней «Миррор», Иэн? А Тат убеждена, что американец — плохой джосс, она рассказала об этом всей прислуге, детям и мне, так что это уже официально. А Тат объявила Адрион, что её астролог настоятельно советует тебе остерегаться плохого влияния с востока. А Тат уверена, что он имел в виду янки. Она тебе ещё все уши не прожужжала?

— Пока нет.

— Боже, вот бы мне так болтать по-кантонски, как ты и дети. Я бы сказала этой старой гарпии, чтобы она держала свои суеверия при себе: она сама плохое влияние.

— Она за детей жизнь отдаст.

— Я знаю: она твоя ганьсунь, почти что вырастила тебя и считает, что послана клану Данроссов Богом. А по-моему, она сварливая, противная старая сука, и я терпеть её не могу. — Пенелопа мило улыбнулась. — Я слышала, эта американка красивая.

— Не красивая, а привлекательная. Дает Эндрю прикурить.

— Могу себе представить. Леди, рассуждающая о бизнесе! Куда мы идем в этом нашем огромном мире? Ну и как она, ничего?

— Пока трудно сказать. Но человек очень неглупый. Она... несомненно, с ней будет кое в чем неловко.

— Ты сегодня вечером видел Адрион?

— Нет, а что такое? — По тону он сразу понял: что-то не так.

— Она опять залезла ко мне в шкаф: половины моих лучших нейлоновых чулок как не бывало, остальные разбросаны, все шарфики перемешаны в кучу, моей новой блузки нет, и новый пояс исчез. Стащила даже мои лучшие туфли от Эрме... Этот ребенок просто беда!

— Девятнадцать лет — это уже совсем не ребенок, — устало проговорил он.

— Она просто беда! Сколько раз я ей уже говорила!

— Я побеседую с ней ещё раз.

— Это ничего не даст.

— Я знаю.

Пенелопа рассмеялась вместе с ним:

— Она такая зануда.

— Вот. — Он вручил ей изящную коробочку. — Поздравляю с двадцатилетием!

— О, спасибо, Иэн. Твой подарок внизу. Тебе... — Она остановилась и открыла коробочку. Внутри лежал резной яшмовый браслет. Яшма, оправленная в серебряную филигрань, очень изящная, очень старинная, коллекционная работа. — О, какая прелесть, спасибо тебе, Иэн. — Она надела браслет на руку поверх тонкой золотой цепочки, но, как он ни прислушивался, в её голосе не прозвучало ни подлинного восхищения, ни настоящего разочарования. — Красота. — Наклонившись, она коснулась губами его щеки. — Спасибо тебе, дорогой. Где ты его достал? На Тайване?

— Нет. Здесь на Кэт-стрит. У Вонг Чунькита, он да...

Дверь распахнулась, и в комнату влетела девушка. Высокая, стройная и невероятно красивая, она проговорила, задыхаясь:

— Надеюсь, ничего, что я пригласила сегодня одного молодого человека. Он позвонил и сказал, что придет. Он будет попозже, но я думаю, это ничего. Он классный. И очень клевый.

— Боже милостивый, Адрион, — мягко проговорил Данросс, — сколько раз я просил тебя стучаться, прежде чем ты врываешься сюда, и нельзя ли говорить по-английски? Что это ещё, черт возьми, за «клевый»?

— Хорошо, здорово, круто, клево. Извини, папа, но ты на самом деле здорово отстал, потому что «крутой» и «клевый» в ходу даже в Гонконге. Ну, до скорого, пора лететь, после приема поеду гулять — буду поздно, так что не...

— Постой мин...

— Это же моя блузка, моя новая блузка! — не выдержала Пенелопа. — Адрион, сними её сейчас же! Я сто раз тебе говорила, чтобы ты не залезала ко мне в шкаф, черт возьми.

— Ну мама, — так же резко отвечала Адрион, — она же тебе не нужна. Неужели нельзя взять на один вечер? — И тут же сменила тон: — Пожалуйста? Ну пожалуйста? Пап, ну поговори с ней. — Она перешла на прекрасный кантонский, на котором говорят ама: — Досточтимый Батюшка... прошу помочь вашей Первой Дочери достичь недостижимого, или я буду плакать, плакать, плакать, о-хо... — Потом, на одном дыхании, опять по-английски: — Мама... она же тебе не нужна, а я буду аккуратна, правда. Пожалуйста?

— Нет.

— Ну ладно тебе. Я буду аккуратна, обещаю.

— Нет.

— Мама!

— Ну, если ты об...

— О спасибо. — Девушка просияла, повернулась, вылетела из комнаты, и дверь с шумом захлопнулась.

— Господи боже мой, — мрачно сказал Данросс, — ну почему, черт возьми, всегда получается, что дверь за ней так хлопает!

— Ну, сейчас, по крайней мере, это было сделано не специально, — вздохнула Пенелопа. — Думаю, ещё одну такую осаду мне не выдержать.

— Мне тоже. Слава богу, Гленна благоразумна.

— Это лишь временное явление, Иэн. Она вся в отца, как и Адрион.

— Хм! Неужели у меня такой скверный характер? — нахмурился он. — А раз уж мы затронули этот предмет, то я молю Бога, чтобы Адрион нашла кого-нибудь поприличнее, а не какого-нибудь кретина, как обычно! Кого она собирается привести?

— Не знаю, Иэн. Я об этом тоже впервые слышу.

— Всегда просто ужас какой-то! Её выбор мужчин потрясает. Помнишь этого болвана с головой как дыня и руками питекантропа, в которого она была «безумно влюблена»? Господи Иисусе, ей тогда было всего пятнадцать и...

— Ей было почти шестнадцать.

— Как его звали? Ах да, Байрон. Боже мой, Байрон!

— Но зачем было угрожать, что ты оторвешь ему голову, Иэн? Это была лишь щенячья любовь.

— Это была, черт побери, гориллья любовь, ей-богу. — Данросс помрачнел ещё больше. — Он был просто горилла, черт бы его побрал... А этот другой, помнишь, до этого чертова Байрона, — этот психованный ублюдок... как бишь его?

— Виктор. Да, Виктор Хоппер. Это был... о да, помню, тот, что спросил, мол, ничего, если он переспит с Адрион.

— Он что?..

— О да. — Она взглянула на него с таким невинным видом. — Я тогда не сказала тебе... подумала, что лучше не стоит.

— Он что?..

— Ну, не заводись, Иэн. Это было по меньшей мере четыре года назад. Я сказала ему: «Нет, не сейчас. Адрион только четырнадцать, а вот когда ей исполнится двадцать один — тогда пожалуйста». Ещё один, у кого ничего не вышло с самого начала.

— Господи Иисусе! Он спросил, можно ли ему...

— По крайней мере, он спросил, Иэн! Это уже что-то. Все это настолько обычно. — Она встала и подлила шампанского ему и немного себе. — Ещё примерно лет десять этого чистилища — и уже пойдут внуки. Поздравляю с годовщиной и всего тебе наилучшего из британского! — Она рассмеялась, чокнулась с ним, выпила и улыбнулась.

— Ты снова права, — улыбнулся он в ответ: она ему очень нравилась. Столько лет прошло, добрых лет. «Мне повезло. Да. Мне было благословение в тот первый день».

Это случилось на аэродроме королевских ВВС в Бигган-Хилл теплым солнечным августовским утром сорокового года во время «Битвы за Англию»[89]. Она служила в женском вспомогательном корпусе ВВС, и её перевели туда недавно. У него это был восьмой день на войне, третий вылет в тот день и первая победа. Весь «спитфайр» был изрешечен пулями, часть крыла оторвана, хвост словно в татуировке. По всем законам джосса он должен был погибнуть, но он выжил, а погиб «мессершмитт» и его пилот, а он вернулся и ещё не отошел от горячки боя, опьяненный чувством страха, и стыда, и облегчения, оттого что вернулся, а юноша в кабине другого самолёта — противник — заходился в крике, объятый пламенем, и падал по спирали вниз.

— Привет, сэр, — сказала Пенелопа Грей. — Добро пожаловать домой, сэр. Прошу вас. — И она подала ему кружку горячего сладкого чая и больше не произнесла ни слова, хотя обязана была тут же потребовать отчета о выполнении задания: она была связистом. Она молча улыбалась, ожидая, когда он вернется с небес, где караулила смерть, на землю — жить. Он даже не поблагодарил её, а лишь пил и пил, и это был лучший чай в его жизни.

— Я сбил «мессершмитт», — сообщил он, когда смог говорить. Голос у него дрожал, колени тоже. Он не помнил, как отстегивал парашют, как вылезал из кабины, как забирался в грузовик вместе с остальными оставшимися в живых. — Это был «Ме-109».

— Да, сэр. Командир эскадрильи Миллер уже подтвердил, что самолёт сбит, и просил приготовиться: в любую минуту могут снова дать команду на взлет, сэр. На этот раз цель другая. Благодарю за сбитого немца, сэр, теперь этих дьяволов на одного меньше... О, как бы я хотела попасть туда вместе с вами, чтобы помочь сбивать этих монстров...

«Какие же они монстры? — подумал он. — По крайней мере, пилот первого сбитого мной самолёта никакой не монстр. Просто молодой парень, как и я. Может, мой ровесник. И он кричал, когда горел, кричал, когда умирал, — охваченный пламенем падающий лист, — а сегодня днем, или завтра, или скоро настанет мой черед. Их слишком много, а нас слишком мало».

— А Томми вернулся? Том Лейн?

— Нет, сэр, простите, сэр. Он... Командир эскадрильи сказал, что капитана Лейна сбили над Дувром.

— Так страшно, что сгоришь, что тебя собьют.

— О, вас не собьют, сэр, только не вас. Они не собьют вас. Я знаю. Вас — нет, сэр, нет, только не вас. Они никогда не доберутся до вас, никогда, никогда, никогда, — говорила она. Бледно-голубые глаза, светлые волосы и красивое лицо. Ей не исполнилось и восемнадцати, но она уже была сильная, очень сильная и очень уверенная.

Тогда он поверил ей, и с этой её верой прожил ещё четыре месяца воздушных боев — бывало, по пять вылетов в день — и сбивал ещё, и, хотя она ошиблась и потом его всё-таки сбили, он остался жив и лишь слегка обгорел. А после вышел из госпиталя, приземлившись навсегда, и они поженились.

— И не скажешь, что двадцать лет прошло, — проговорил он, сдерживая рвущееся наружу ощущение счастья.

— Плюс два года до того, — сказала она, сдерживая свое.

— Плюс два года до...

Дверь открылась. Пенелопа вздохнула, потому что в комнату величаво вступила А Тат, тараторя без остановки по-кантонски:

— Айийя, сын мой, разве ты ещё не готов? Наши уважаемые гости будут здесь с минуты на минуту, а у тебя даже галстук не завязан. А ещё в нашем доме зачем-то появился этот не знавший матери чужак из северного Гуандуна, чтобы готовить на стол сегодня... Вонючий отпрыск однодолларовой шлюхи из северного Гуандуна, откуда родом все самые ловкие воры и самые последние проститутки, а ещё воображает, что умеет готовить...

Ха!.. Этот человек и его такие же жалкие заморские подручные только оскверняют нашу кухню и лишают нас покоя. О-хо, — продолжала маленькая сморщенная старушка без передышки, а её похожие на когти пальцы автоматически потянулись к галстуку и умело повязали его. — И это ещё не все! Вторая Дочь... Вторая Дочь просто не желает надевать платье, которое выбрала ей Досточтимая Первая Жена, и разошлась так, что слышно даже на Яве! И-и-и, эта семейка! Вот, сын мой. — Вынув из кармана конверт с телексом, она передала его Данроссу. — Ещё одно варварское послание, ещё одно поздравление с этим счастливым днем, и с этим посланием твоя бедная старая Матушка должна была сама подниматься по лестнице на своих бедных старых ногах, потому что остальные слуги — никуда не годные лоботрясы... — Она остановилась на секунду, чтобы перевести дыхание.

— Благодарю вас, Матушка, — вежливо сказал он.

— Во времена твоего Досточтимого Отца слуги работали и знали, что им делать, и твоей старой Матушке не приходилось терпеть грязных чужаков в Большом Доме! — Она вышла, продолжая бормотать проклятия в адрес кейтеринговой[90] компании. — Ну, смотри не опаздывай, Сын мой, не то... — Даже закрыв дверь, она не переставала говорить.

— Ну, а с ней-то что? — устало спросила Пенелопа.

— Да все трещит о работниках кейтеринговой компании, не любит посторонних — ты же знаешь, какая она. — Он открыл конверт и достал оттуда сложенный телекс.

— Что она говорила насчет Гленны? — Его жена поняла слово и-чат — Вторая Дочь, — хотя по-кантонски знала самый минимум.

— Только то, что Гленна выходит из себя по поводу выбранного тобой платья.

— А чем оно плохо?

— А Тат не сказала. Слушай, Пенн, может, Гленне следует лечь спать? Пора бы уже...

— И не мечтай! Ничего не выйдет, пока весь этот бедлам не уляжется. Даже «Карге» Струан не удалось бы не пустить Гленну на её «первый взрослый прием», как она это называет! Ты ведь согласился, Иэн, ты согласился, ведь так, верно?

— Да, но разве ты не считаешь...

— Нет. Она уже достаточно взрослая. В конце концов, ей тринадцать, а скоро уже будет тридцать. — Пенелопа спокойно допила свой бокал. — Ничего, я сейчас разберусь с этой юной леди, будьте уверены. — Она встала. Потом обратила внимание на выражение его лица. Он не отрываясь смотрел на телекс.

— Что случилось?

— Убит один из наших людей. В Лондоне. Грант. Алан Медфорд Грант.

— О, я, наверное, не знакома с ним, верно?

— Думаю, один раз вы встречались, в Эршире. Маленький такой человечек, похожий на эльфа. Он был у нас на приеме в Эйвисъярд-Касл, в наш прошлый отпуск.

— Не помню, — нахмурилась она и взяла предложенный телекс. В нем было написано: С прискорбием извещаю, что А. М. Грант погиб сегодня утром в дорожном происшествии, управляя мотоциклом. Подробности сообщу, как только узнаю. Извините. Ваш Кернан. — Кто такой Кернан?

— Его помощник.

— Грант... он был твоим другом?

— В каком-то смысле.

— Он важен для тебя?

— Да.

— О, прими мои соболезнования.

Данросс заставил себя пожать плечами и не повышать голос.

— От этого не уйдешь. Джосс. — В душе он ругался самыми грязными словами.

Она хотела посочувствовать, сразу поняв, насколько он потрясен. Было видно, что он сильно обеспокоен, хотя старается это скрыть, и ей не терпелось тут же выяснить все об этом неизвестном человеке. Но она сдержалась.

«Такая у меня работа, — напомнила она себе. — Не задавать вопросов, сохранять спокойствие и быть рядом — чтобы собирать осколки, но только когда будет позволено».

— Ты спускаешься?

— Через минуту.

— Постарайся недолго, Иэн.

— Да.

— Ещё раз спасибо за браслет. — Браслет ей очень понравился. Он ответил:

— Не за что. — Но она знала, что на самом деле Данросс не слушает. Он уже снял телефонную трубку и заказывал международный звонок.

Она вышла, тихонько прикрыв за собой дверь, и остановилась в длинном коридоре, который вел в восточный и западный флигели. Она чувствовала себя несчастной, сердце колотилось. «Будь прокляты все эти телексы, все эти телефоны, будь проклята компания „Струанз", будь проклят Гонконг, будь прокляты все приемы и все прихлебатели. Как бы мне хотелось, чтобы мы уехали отсюда навсегда и забыли про Гонконг, забыли про работу, Благородный Дом, большой бизнес, Тихоокеанский пояс, биржевой рынок и всё...»

— Мама-а-а!

Вопль донесся из глубины комнаты Гленны за дальним углом восточного флигеля, и Пенелопа тут же подобралась. По голосу Гленны чувствовалось, что пыл угас и угрозы нет, поэтому Пенелопа неторопливо отозвалась:

— Иду, иду... Что случилось, Гленна?

— Где ты-ы-ы?

— Иду, дорогая, — крикнула она, переключившись на вещи важные. «Гленна будет выглядеть красивой в этом платье. О, вот что! — сказала она себе, довольная тем, что придумала. — Одолжу-ка я ей свою маленькую нитку жемчуга. С ним будет то, что надо».

И она ускорила шаг.


А на другой стороне бухты, в Коулуне, Великий Дракон, главный сержант Тан-по из департамента уголовного розыска, поднялся по шаткой лестнице и вошёл в комнату. Там уже собрались основные члены его тайной триады.

— Вбейте себе в костяшку, которую кое-кто из вас носит промеж ушей: Драконы хотят, чтобы Благородный Дом Чэнь был найден, а эти сифилитические пожиратели дерьма Вервольфы пойманы так быстро, что даже боги зажмурятся!

— Да, Господин, — хором ответили его подчиненные, пораженные тем, каким тоном это было сказано.

Они собрались в конспиративной квартире Тан-по, маленькой, серенькой, трехкомнатной, за неприметной входной дверью, на пятом этаже такого же неприметного многоквартирного дома с ничем не выделяющимися лавками на первом этаже, в одном из грязных переулков всего в трех кварталах от главного управления полиции района Цимшацуй. Этот район расположен на южной оконечности полуострова Коулун, откуда открывается вид на гавань и Пик. Собравшихся было девять: сержант, два капрала, остальные констебли — все детективы в штатском из уголовного розыска, все кантонцы, отобранные по одному и поклявшиеся на крови в верности и соблюдении тайны. Это был тайный тун, братство Тан-по, и под его защитой находился весь уличный игорный бизнес в районе.

— Ищите везде, опрашивайте всех подряд. В нашем распоряжении три дня, — говорил Тан-по, плотно сбитый китаец пятидесяти пяти лет, густобровый, с начинающими седеть волосами. Он носил самое высокое, унтер-офицерское, звание. — Это мой приказ — всех моих Братьев-Драконов и самого Великого Дракона. Кроме того, — мрачно добавил он, — если мы оплошаем, Большая Куча Дерьма обещал понизить всех в звании и отправить на границу или в другие места, и это первый раз, когда он грозится сделать подобное. Да помочатся все боги с великой высоты на всех заморских дьяволов, особенно на тех безродных блудодеев, которые не берут положенный им откат и не ведут себя как цивилизованные люди!

— Аминь! — истово возгласил сержант Ли. В нем иногда просыпался католик, потому что в юности он ходил в католическую школу.

— Сегодня днем Большая Куча Дерьма поставил вопрос ребром: или результаты, или на границу, где нет ни горшка, куда можно помочиться, ни отката на двадцать миль вокруг. Айийя, да уберегут нас боги от неудачи!

— Есть, — ответил за всех капрал Хо, человек с резкими чертами лица, сделав пометку в записной книжке. Он учился в вечерней школе на бухгалтера и вел бухгалтерию и протоколы собраний братства.

— Старший Брат, — вежливо начал сержант Ли, — назначено ли вознаграждение, которое мы можем предложить нашим информаторам? Какая-либо минимальная или максимальная сумма?

— Да, — ответил Тан-по. И осторожно добавил: — Великий Дракон назвал сумму в сто тысяч гонконгских долларов, если в течение трех дней... — Огромный размер вознаграждения заставил всех в комнате замолчать. — Половина за то, что Благородный Дом Чэнь будет найден, и половина за похитителей. И премия в десять тысяч тому Брату, чей информатор даст сведения о том или другом, — и повышение.

— Десять тысяч за Чэня и десять за похитителей? — уточнил капрал. «О боги, даруйте мне это вознаграждение», — молил он, как и все остальные. — Так, Старший Брат?

Цзю ни ло мо, я так и сказал, — резко бросил Тан-по, попыхивая сигаретой. — У тебя что, уши полны гноя?

— О нет, прошу прощения, досточтимый сэр. Прошу извинить.

В голове у всех было только вознаграждение. «И-и-и, — думал сержант Ли, — десять тысяч и повышение, если за три дня! Ах, если бы за три дня... Ведь как раз будут скачки, и тогда... О все боги, большие и малые, ниспошлите мне благословение на этот раз и ещё раз на двойной кинелле в субботу».

Тан-по справился в своих записях.

— Теперь о другом. Благодаря Дневному Чжану и Досточтимому Суну братство может ежедневно пользоваться душем в «Ви энд Эй» с восьми до девяти утра, а не с семи до восьми, как раньше. Жены и наложницы по списку. Капрал Хо, проверить список.

— Послушайте, Досточтимый Господин, — подал голос один из молодых детективов, — вы слышали про Золотистый Лобок?

— Что?

Юноша рассказал о том, что слышал сегодня утром от Дневного Чжана, когда зашел позавтракать на кухню отеля. Все загоготали.

— Айийя, подумать только! Как золотые, хейя!

— А у вас когда-нибудь была заморская женщина, Досточтимый Господин?

— Нет, никогда. Нет. Айийя, только представишь себе это... брр!

— А я хотел бы разик, — засмеялся Ли, — просто посмотреть, что это такое!

Все рассмеялись вместе с ним, и кто-то заметил:

— «Нефритовые врата», они и есть «нефритовые врата», но говорят, у некоторых заморских женщин они перекошены!

— А я слышал, что у них щель сбоку!

— Вот ещё что, досточтимый сэр, — произнес тот же молодой детектив, когда смех стих. — Дневной Чжан просил передать, что у Золотистого Лобка есть миниатюрный приёмник-передатчик — лучший из всех, что он когда-либо видел, лучше, чем у нас, даже в особой службе. Она носит его с собой.

Тан-по пристально посмотрел на него:

— Любопытно. Зачем заморской женщине такая штука?

— Может, это имеет отношение к винтовкам? — предположил Ли.

— Не знаю, Младший Брат. Женщины с трансиверами? Интересно. Вчера вечером, когда наши люди просматривали её вещи, его там не было, значит, она держит его в сумочке. Хорошо, очень хорошо. Капрал Хо, после собрания оставь подарок для Дневного Чжана — пару красненьких. — Красной была купюра достоинством в сто гонконгских долларов. — Что бы мне, конечно, хотелось знать, так это кому предназначались винтовки, — задумчиво добавил он. — Постарайтесь довести до сведения всех наших информаторов, что в этом я тоже очень заинтересован.

— Есть ли связь между похищением Благородного Дома Чэнь, винтовками и этими двумя заморскими дьяволами? — спросил Ли.

— Думаю, что есть, Младший Брат. Думаю, есть. Да. Любопытно и то, что присылать ухо нецивилизованно, да ещё когда прошло так мало времени. Абсолютно нецивилизованно.

— А, значит, вы считаете, что Вервольфы — заморские дьяволы? Или эти блудливые получеловеки? Или португальцы?

— Не знаю, — мрачно изрек Тан-по. — Но это случилось в нашем районе, так что для всех нас это вопрос чести. Большая Куча Дерьма просто взбешен. Его честь тоже задета.

— И-и-и, — вздохнул Ли, — у этого блудодея такой скверный характер.

— Да. Возможно, информация о трансивере его ублажит. Думаю, я попрошу всех моих Братьев на всякий случай установить наблюдение за Золотистым Лобком и её приятелем, контрабандистом оружия. Так, у нас было что-то ещё... — Тан-по снова справился в записях. — Ах да, почему поступления с ночного клуба «Хэппи хостесс» снизились на тридцать процентов?

— Только что сменился владелец, досточтимый сэр, — отрапортовал сержант Ли, ведавший зоной, где располагался клуб. — Одноглазый Пок продал его одному шанхайскому блудодею по имени Ван — Счастливому Вану. Счастливый Ван говорит, что размер «ароматной смазки» очень высок, бизнес идет плохо, очень плохо.

Цзю ни ло мо на всех шанхайцев. Это действительно так?

— Доходы клуба упали, но не настолько.

— Это правда, досточтимый сэр, — подтвердил капрал Хо. — Я был там в полночь, чтобы получить аванс за эту, ети её, неделю: это вонючее, ети его, место было заполнено лишь примерно наполовину.

— А заморские дьяволы там были?

— Два-три человека, Досточтимый Господин. Никого из важных персон.

— Передайте от меня Досточтимому Счастливому Вану: у него три недели, чтобы наладить бизнес. А там посмотрим. Капрал Хо, шепни кое-кому из девочек в «Грейт нью ориентал», пусть рекомендуют «Хэппи хостесс» месяц или около того — у них там полно клиентов из заморских дьяволов... И скажи Вану, что послезавтра сюда приходит ядерный авианосец «Коррехидор» на «эр энд эр»... — Он произнес это сокращение по-английски, но все знали — ещё со времен корейской войны, — что это значит «на отдых и восстановление сил». — Я спрошу у своего Брата-Дракона в Ваньчае и в районе доков, можно ли Счастливому Вану прислать туда визиток. Около тысячи варваров из Золотой Страны — это, конечно, подспорье! Они пробудут здесь восемь дней.

— Досточтимый сэр, все будет сделано сегодня же вечером, — пообещал капрал Хо.

— Мой приятель из морской полиции известил, что скоро ожидается много заходов военных кораблей: увеличивается численность американского Седьмого флота. — Тан-по нахмурился. — Говорит, вдвойне. На континенте ходят слухи, что много американских солдат будут отправлять во Вьетнам: по крайней мере, у них там уже налажен авиамост, — добавил он. — Этим занимается их триада, ЦРУ.

— И-и-и, для бизнеса это хорошо! Нужно будет ремонтировать их корабли. И развлекать солдат. Хорошо! Очень хорошо для нас.

— Да. Очень хорошо. Но с их стороны это большая глупость. Досточтимый Чжоу Эньлай месяцами слал им вежливые предупреждения, что Китай против их присутствия там! Почему они не послушались? Ведь Вьетнам — наша область внешних варваров! Какая глупость выбрать эти вонючие джунгли и этих мерзких дикарей, чтобы воевать с ними. Если Китаю веками не удавалось покорить внешних варваров, неужели им это удастся?[91] — Тан-по усмехнулся и закурил ещё одну сигарету. — А куда делся Одноглазый Пок?

— Этот старый лис получил постоянную визу и на первом же самолёте улетел в Сан-Франциско — он, жена и восемь детей.

Тан-по повернулся к своему бухгалтеру:

— Он нам не должен?

— О нет, досточтимый сэр. Он полностью расплатился до настоящего времени, об этом позаботился сержант Ли.

— И во сколько это встало старому блудодею? Получить визу?

— С выездом ему помогли за подарок в три тысячи гонконгских долларов капралу Сэк Пуньсо из иммиграционной службы по нашей рекомендации — и нам выплачены проценты. Мы также помогли ему найти торговца бриллиантами, чтобы он мог конвертировать свое состояние в самые лучшие камни, с голубоватым отливом. — Он справился в своем гроссбухе. — Наша комиссия — два процента — составила восемь тысяч девятьсот шестьдесят гонконгских долларов.

— Молодец старик Одноглазый! — похвалил довольный Тан-по. — Внакладе не остался. А что это за работа указана в его визе — «уникальные услуги»?

— Повар в одном из ресторанов чайнатауна, — ответил сержант Ли. — Заведение называется «Гуд итинг плейс». О-хо, я как-то пробовал его стряпню у него дома: старина Одноглазый совсем не умеет готовить.

— Наймет кого-нибудь, чтобы работал вместо него, а сам займется недвижимостью, игорным бизнесом или купит ночной клуб, — прокомментировал кто-то. — И-и-и, какой джосс!

— А во сколько ему обошлась виза в США?

— Ах, золотое подношение в Рай! — вздохнул Хо. — Я слышал, он заплатил пять тысяч американских долларов, чтобы его фамилию поставили в верху списка.

— Айийя, больше, чем обычно! А в чем дело?

— Похоже, ему ещё обещали выправить американский паспорт сразу по истечении пяти лет и решить проблему с английским: вы ведь знаете, старина Одноглазый не говорит по-английски...

— Эти мне блудодеи из Золотой Страны — комиссионные берут, а чтобы толком поставить дело, так нет. И вкуса нет, просто никакого, — презрительно фыркнул Тан-по. — Ну что такое одна-две визы время от времени, когда всем известно, что визу можно купить, если в нужное время подсуетишься с требуемой суммой? Почему не делать этого как следует, цивилизованно? Виз двадцать в неделю — или сорок, — совсем они без ума, эти заморские дьяволы!

Цзю ни ло мо, как же вы правы! — проговорил сержант Ли. У него даже голова пошла кругом, когда он прикинул, сколько мог бы заработать на комиссионных, будь он вице-консулом США в Гонконге и работай в визовом отделе. — И-и-и!

— Имей мы человека цивилизованного на этой должности, жили бы как мандарины и контролировали Сан-Франциско! — рассудил Тан-по, и все загоготали вместе с ним. Потом он с отвращением добавил: — По крайней мере, посадили бы туда мужчину, а не такого, который только и мечтает залучить в свою «отвратительную лощинку» чей-то «взмыленный стебель», или наоборот!

Все засмеялись того пуще.

— Эй, — вставил кто-то, — я слышал, с ним якшается молодой заморский дьявол Смердящий Нос Свиное Брюхо из департамента общественного строительства. Наверняка знаете, тот, что незаконно продает разрешения на строительные работы!

— Это уже все старо, Чань, очень старо, — отозвался Тан-по. — И тот и другой лезут туда, куда им лезть не след. По последним слухам, у нашего дьявола вице-консула связь с одним молодым человеком... — И деликатно добавил: — Сыном известного бухгалтера, который к тому же не менее известный коммунист.

— И-и-и, это нехорошо. — Сержант Ли тут же понял, о ком речь.

— Нехорошо, — согласился Тан-по. — Особенно потому, что, как я вчера выяснил, у этого молодого человека есть квартира для встреч за углом. В моем районе! А в моем районе самая низкая преступность.

— Это верно, — с гордостью подтвердили все.

— Поговорить с ним, Старший Брат? — спросил Ли.

— Нет, просто установите особое наблюдение. Я хочу знать все об этой парочке. Все. Даже если они лишь рыгнут. — Вздохнув, Тан-по дал сержанту Ли адрес и сделал рабочие распоряжения. — Раз уж вы все здесь, я решил произвести выплаты не завтра, а сегодня. — Он открыл большую сумку, полную банкнот. Каждый получил столько, сколько получал в полиции, плюс на согласованные затраты.

Месячного заработка в триста гонконгских долларов констеблю не хватало даже на то, чтобы прокормить небольшую семью и иметь маленькую квартирку, хотя бы из двух комнат с одним водопроводным краном и без удобств, даже на то, чтобы отдать ребенка в школу; или на то, чтобы послать денег в родную деревню в Гуандуне нуждающимся отцам, бабушкам, матерям, дядьям и дедушкам, многие из которых в свое время пожертвовали накопленными за всю жизнь сбережениями, чтобы отправить его по протоптанной дорожке в Гонконг.

Тан-по был одним из них. Он очень гордился тем, что шестилетним мальчиком в одиночку прошел этот путь, что отыскал родственников и, когда ему исполнилось восемнадцать, устроился работать в полицию — тридцать шесть лет назад. Он служил королеве хорошо, полиции — безупречно, врагам-японцам во время оккупации не служил совсем и теперь возглавлял ключевой полицейский участок в колонии Гонконг. Он был уважаем и богат, один сын учился в колледже в Сан-Франциско, другой владел половиной ресторана в канадском Ванкувере, он помогал своей семье в Кантоне, и, самое главное, за его участком — Цимшацуй — числилось меньше всего нераскрытых грабежей, дел о нанесении ран и увечий и войн между триадами, чем за любым другим. Всего три убийства за четыре года, и все раскрыты, и все виновные арестованы и осуждены, и один из них — заморский дьявол, моряк, убивший другого моряка из-за девицы из дансинга. И почти никакого мелкого воровства, и ни одного случая приставания к заморскому дьяволу-туристу нищих или мелких воришек. И это в самой обширной туристской зоне, где нужно было также обеспечивать порядок среди людей цивилизованных, которых насчитывалось около трехсот тысяч, и защищать их от злоумышленников и от них же самих.

«Айийя, да, — говорил про себя Тан-по. — Если бы не мы, эти тупоголовые крестьяне, ети их, давно бы уже держали друг друга за горло, скандаля, грабя, проливая кровь, а потом неизбежно раздался бы крик толпы: убить заморских дьяволов! И они попытаются это сделать, и у нас снова будут беспорядки. Ети их со страшной силой, всех этих злоумышленников и смутьянов!»

— Значит, так, — добродушно сказал он, — встречаемся через три дня. Я заказал ужин из десяти блюд от ресторана «Грейт фуд Чжан». А до этого пусть каждый приникнет глазом к отверстию богов и даст мне ответы. Мне нужны Вервольфы, и мне нужно вернуть Джона Чэня. Сержант Ли, останься на минуту. Капрал Хо, составь протокол, и жду отчет по бухгалтерии завтра в пять.

— Да, Досточтимый Господин.

Все толпой устремились на выход. Тан-по закурил ещё одну сигарету. Закурил и сержант Ли. Тан-по закашлялся.

— Вам бы надо бросать курить, Старший Брат.

— И тебе тоже! — пожал плечами Тан-по. — Джосс! Если мне суждено умереть, то я и умру. Джосс. Хотя, чтобы не было скандалов, я сказал Главной Жене, что бросил. А то все пилит и пилит, пилит и пилит.

— Покажи мне ту, что не пилит, и окажется, что это мужик с «отвратительной лощинкой».

Оба рассмеялись.

— Это верно. Хейя, на прошлой неделе настояла, чтобы я показался врачу, и представляешь, что сказал этот безродный блудодей? Он сказал: «Ты бы лучше бросал курить, приятель, а то не проживешь и двадцати лун и от тебя останется лишь горстка пепла в погребальной урне. Тогда могу гарантировать, что твоя Главная Жена потратит все твои деньги на беспутных юнцов, а твоя наложница будет пробовать плоды другого!»

— Свинья! Ох и свинья!

— Да. Он на самом деле напугал меня: я просто своим «тайным мешочком» ощутил его слова! Но, может, он и правду сказал.

Он вынул платок, высморкался, дыша с присвистом, громко прочистил горло и сплюнул в плевательницу.

— Послушай, Младший Брат, наш Великий Дракон говорит, что пришла пора объединиться с Контрабандистом Юанем, Белым Порошком Ли и его родственником Четырехпалым У.

Пораженный сержант Ли смотрел на него во все глаза. Эту троицу в Гонконге считали Великими Тиграми торговли опиумом. Они его вывозили и ввозили. Для местного потребления, а также, как утверждала молва, для экспорта в Золотую Страну, где крутятся большие деньги. Тайно ввозимый опиум превращали в морфий, а потом в героин.

— Плохо, очень плохо. Мы этими делами никогда не занимались.

— Да, — тактично согласился Тан-по.

— Это может быть очень опасно. Отделение по борьбе с наркотиками настроено очень серьезно. Сам Большая Гора Дерьма наисерьезнейшим образом заинтересован в том, чтобы поймать этих троих, — очень, ети его, серьезно.

Тан-по сидел, уставившись на потолок. Потом заговорил:

— Великий Дракон объяснил так. Тонна опиума в Золотом треугольнике стоит шестьдесят семь тысяч американских долларов. Если опиум превратить в морфин, ети его, а потом в героин, а чистый героин развести до пяти процентов — именно в такой концентрации его обычно продают на улицах Золотой Страны — с доставкой туда, то получишь почти шестьсот восемьдесят миллионов американских долларов. С одной тонны опиума. — Тан-по кашлянул и закурил ещё одну сигарету.

На спине у Ли выступил пот.

— А сколько тонн может пройти через руки этих трех блудодеев?

— Мы не знаем. Но, как ему сказали, во всем Золотом треугольнике — на границе китайской провинции Юньнань, Бирмы, Лаоса и Таиланда — получают около трехсот восьмидесяти тонн в год. Большая часть поступает сюда. По его словам, им по плечу тонн пятьдесят. Насчет пятидесяти тонн он уверен.

— О-хо!

— Да. — Тан-по тоже прошиб пот. — Наш Великий Дракон говорит, что нам нужно вложиться в этот бизнес сейчас. Он будет расти и расти[92]. Он планирует взять в долю морскую полицию...

Цзю ни ло мо, этим ублюдкам морякам никак нельзя доверять!

— Я тоже так сказал. Но, по его словам, эти ублюдки моряки нам нужны, и некоторым избранным доверять можно. Кто ещё сможет при необходимости перехватить символические двадцать процентов, даже пятьдесят, чтобы ублажить Гору Дерьма? — Тан-по снова ловко сплюнул. — Заполучить морскую полицию, департамент по борьбе с наркотиками и Банду Трех, и тогда сегодняшний сян ю покажется нам струйкой ребенка в водах залива.

В комнате воцарилось серьезное молчание.

— Придется набирать новых членов, а это всегда небезопасно.

— Да.

Протянув руку к чайнику, Ли налил себе жасминового чая. Пот уже лил с него градом, в комнате висел табачный дым, и было невыносимо душно. Он ждал.

— Что скажешь, Младший Брат?

Они не были родственниками, но, следуя правилам китайского этикета, говорили «брат», потому что доверяли друг другу более пятнадцати лет. Ли спас своему начальнику жизнь во время беспорядков пятьдесят шестого года. Сейчас ему было тридцать шесть, и за проявленный во время волнений героизм его наградили полицейской медалью. У него была жена и трое детей. В полиции он прослужил шестнадцать лет, а все его жалованье составляло восемьсот сорок три гонконгских доллара в месяц. На работу он ездил на трамвае. Если бы не левые доходы, которые он получал как член братства, ему по большей части пришлось бы ходить пешком или ездить на велосипеде. На трамвае надо было ехать два часа.

— Думаю, затея эта никуда не годится, — сказал он. — Наркотики, любые наркотики — это, ети его, плохо, да, очень плохо. Опиум — плохо, хотя он полезен для стариков, «белый порошок», кокаин — плохо, но не так плохо, как «смертоносная струйка». Было бы плохим джоссом торговать этой «смертоносной струйкой»...

— Я ему сказал то же самое.

— Ты собираешься подчиниться?

— Что хорошо для одного Брата, должно быть хорошо и для всех, — задумчиво произнес Тан-по, уйдя от ответа.

Ли снова стал выжидать. Он не знал ни как выбирают Дракона, ни точного числа Драконов, ни кто Великий Дракон. Он знал лишь, что его Дракон — Тан-по, что он мудр, осторожен и болеет за интересы братства.

— Он сказал также, что парочку наших начальников из заморских дьяволов начинает разбирать геморрой насчет их етической доли от денег игрального бизнеса.

Ли с отвращением сплюнул.

— Что делают эти блудодеи за свою долю? Ничего. Лишь закрывают свои, ети их, глаза. Кроме Змеи. — Так называли старшего инспектора Дональда С. С. Смита, который открыто «организовал» свой участок в Восточном Абердине и на глазах подчиненных-китайцев предоставлял за деньги услуги и защиту на всех уровнях.

— А, этот! Этого блудодея нужно бы спустить в канализацию. Скоро те его начальники, от которых он откупается, не смогут больше скрывать его вонь. А вонь от него перейдет и на нас.

— Через пару лет он должен уйти в отставку, — мрачно заметил Ли. — Может, ему удастся до ухода прикрыть себе зад пальцем перед всеми этими «шишками» и они не смогут с ним ничего сделать. Говорят, у него друзья на самом верху.

— Ну, так и что? — спросил Тан-по. Ли вздохнул:

— Мой совет, Старший Брат, быть осторожнее, не делать того, чего можно избежать. Если нельзя... — Он пожал плечами. — Джосс. А это решено?

— Нет ещё. Об этом упомянули на нашем еженедельном собрании. Чтобы подумали.

— А на Банду Трех уже выходили?

— Насколько я понимаю, Младший Брат, на них вышел Белый Порошок Ли. Похоже, все трое собираются объединиться.

Ли даже рот раскрыл.

— Поклявшись на крови?

— Похоже, что так.

— Они собираются работать вместе? Эти дьяволы?

— Так говорят. Держу пари, что Великим Тигром станет старик Четырехпалый У.

— Айийя, этот тип? Говорят, он полсотни человек убил своими руками, — мрачно сказал Ли и даже содрогнулся. — У них, должно быть, три сотни бойцов на содержании. Для нас всех было бы лучше, если бы эти трое сдохли — или сели за решетку.

— Да. Ну, а пока, по словам Белого Порошка Ли, они готовы расширяться и за небольшое сотрудничество с нашей стороны могут гарантировать гигантскую выручку. — Тан-по вытер лоб, прокашлялся и закурил ещё одну сигарету. — Послушай, Младший Брат, — негромко начал он. — Ли божится, что им предложили очень крупный источник американских денег, наличными и в банке, и очень крупную точку, чтобы торговать там их товаром в розницу в месте под названием Манхэттен.

Ли почувствовал, как на лбу выступает пот.

— Точка для розничной торговли там... айийя, это же миллионы. Они гарантируют?

— Да. И мы очень мало что должны делать. Лишь закрывать глаза, и обеспечить перехват морской полицией и департаментом по борьбе с наркотиками некоторых отправок, и отводить им глаза, когда нужно. Не так ли написано в древних книгах: «Если не берешь отступных, молния поразит тебя»?

Снова молчание.

— Когда это решение... когда будет приниматься это решение?

— На следующей неделе. Если оно будет принято, ну, чтобы наладить поток товара, понадобятся месяцы, а то и год. — Глянув на часы, Тан-по встал. — Нам пора принять душ. А потом Ночной Сун организовал для нас ужин.

— И-и-и, очень хорошо. — Ли вывинтил единственную лампочку над головой. — А если будет решено, что нет? — никак не мог успокоиться он.

Тан-по загасил сигарету и закашлялся.

— Если нет... — Он пожал плечами. — Жизнь у нас одна, да оборонят нас боги, так что наш долг подумать о семьях. Один из моих родственников — капитан у Четырехпалого У...


предыдущая глава | Благородный дом. Роман о Гонконге | cледующая глава