home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


25

18:20

Капитан Григорий Суслев весело помахал рукой полицейским у ворот дока в Коулуне. В пятидесяти ярдах за ним следовали два копа в штатском. Одетый в хорошо пошитый гражданский костюм, он постоял немного у обочины, наблюдая за движением, потом остановил проезжавшее такси. Такси отъехало, а за ним резко тронулся небольшой серый «ягуар» с сержантом Ли и ещё одним человеком из уголовного розыска в штатском за рулем.

Такси двигалось по Чатэм-роуд вдоль железной дороги на юг среди обычного оживленного транспортного потока. Потом свернуло на запад по Солсбери-роуд на южной оконечности Коулуна и миновало железнодорожный вокзал около терминала «Голден ферриз». Там машина остановилась. Суслев расплатился и взбежал по ступенькам отеля «Виктория энд Альберт». Сержант Ли последовал за ним, а другой полицейский припарковал «ягуар».

Легкой походкой Суслев шагал по огромному, заполненному людьми холлу с высокими потолками, прелестными, изысканно украшенными, со старомодными электрическими вентиляторами, потом остановился и стал искать среди множества столиков свободный. В зале слышались оживленные разговоры, побрякивали кусочки льда в бокалах с коктейлями. В основном европейцы. Несколько китайских пар. Побродив среди толпы, Суслев нашел столик, громко заказал двойную порцию водки, сел и стал читать газету. Рядом остановилась девушка.

— Привет, — сказала она.

— Джинни, dorogaya! — Он расплылся в улыбке и прижал её к себе, оторвав от пола, чем вызвал неодобрение всех присутствующих женщин и тайную зависть мужчин. — Давненько не виделись, golubchik.

— Айийя. — Она тряхнула головой, так что её короткие волосы разлетелись во все стороны, и села, ощущая на себе пристальные взгляды, наслаждаясь ими и ненавидя. — Ты поздно. Зачем ты заставлять меня ждать? Леди не нравится ждать в «Виктория» одна, хейя?

— Ты права, golubchik! — Суслев вынул тонкий пакет и подал ей, снова широко улыбнувшись. — Вот, прямо из Владивостока!

— О! Как благодарить тебя?

Джинни Фу было двадцать восемь, по вечерам она обычно работала в баре «Хэппи дринкерз» — «Счастливые выпивохи» — в одном из переулков Монкока, около полумили к северу отсюда. Иногда отправлялась в дансинг «Гуд лак». Днем в основном подменяла подружек за прилавком небольших магазинчиков в больших торговых центрах, когда те удалялись с клиентом. Белые зубы, блестящие чёрные глаза, блестящие чёрные волосы и золотистая кожа, яркий чунсам с высоким разрезом, открывающим длинные ноги в туго натянутых чулках. Она восторженно разглядывала подарок.

— О, спасибо, Грегор, спасибо большое!

Она положила пакет в свою большую сумочку и ухмыльнулась, глядя на него. Потом её взгляд упал на официанта, принесшего водку для Суслева. Всем своим видом наглый малый выражал презрение, которым его соотечественники награждают молодых китаянок, якшающихся с гуйлао. Они, конечно же, третьеразрядные шлюхи. Кто ещё будет сидеть с гуйлао в публичном месте, тем более в холле «Вик»? Поставив напиток, официант с привычной бесцеремонностью уставился на неё.

Цзю ни ло мо на всех твоих провонявших помоями для свиней предков, — прошипела она на грязном кантонском. — Мой муж — 489 в полиции. Одно мое слово — и через час после того, как ты закончишь работу сегодня вечером, он раздавит эти твои ничтожные арахисовые орешки, которые ты называешь яйцами!

Официант побледнел.

— Что?

— Горячего чаю! Горячего чаю, ети его, принеси! А если плюнешь в него, я скажу мужу, чтобы завязал узел на соломинке, которую ты именуешь своим «стеблем»!

Официанта как ветром сдуло.

— Что ты ему сказала? — спросил Суслев, который знал лишь несколько слов на кантонском, хотя по-английски говорил очень хорошо.

Джинни Фу мило улыбнулась:

— Я лишь попросила его принести чаю.

Она знала: официант теперь плюнет в чай просто автоматически или, скорее всего, для безопасности попросит сделать это своего приятеля.

Так что чай она пить не будет и таким образом унизит его ещё больше. «Грязная собачья кость!»

— Следующий раз не нравится встречать здесь. Много неприятный людей, — величественно произнесла она, оглядевшись. Потом сморщила нос, раздосадованная группой англичанок среднего возраста, которые таращились на неё. — Слишком много вонючий тело, — громко добавила она, снова тряхнув волосами, и ухмыльнулась про себя, увидев, как они, залившись краской, отвернулись. — Этот подарок, Греги. Благодарю столько очень!

— Не за что, — ответил Суслев. Он знал, что Джинни не откроет пакет сразу же — или в его присутствии, — следуя мудрому китайскому обычаю. Ведь если подарок ей не понравится и она, не стерпев разочарования, выругается вслух: мол, подарок не того размера или не того цвета, подаривший — скупердяй, у него нет вкуса, то он потеряет лицо и она тоже. — Очень разумно!

— Што?

— Ничего.

— Хорошо выглядишь.

— Ты тоже.

Прошло три месяца со времени его прошлого визита, и хотя во Владивостоке у него имелась любовница-евразийка (мать у неё была русская, а отец — китаец), Джинни Фу ему нравилась.

— Греги, — начала она, а потом понизила голос, игриво улыбаясь: — Допивай. Мы начинать праздник! У меня есть водка... у меня есть кое-что ещё!

— Это у тебя есть, golubchik! — улыбнулся он в ответ.

— Сколько у тебя дней?

— По крайней мере три, но...

— О! — Она пыталась скрыть разочарование.

— ...мне нужно иногда возвращаться на судно. У нас есть сегодняшний вечер, почти весь, и завтра, и вся завтрашняя ночь. И звезды будут сиять!

— Три месяца — долгое время, Греги.

— Я скоро вернусь.

— Да. — Джинни Фу прогнала разочарование и снова стала прагматичной. — Допивай, и мы начинать! — Она заметила спешившего официанта и, когда он поставил перед ней чай, впилась в него глазами. — Ха! Ясно, что холодный и спитой! — с отвращением сказала она. — За кого ты меня принимаешь? За грязный кусок падали для заморского дьявола? Нет, я цивилизованный человек из Четырех Провинций, и мой богатый отец, проиграв все деньги, продал меня в наложницы, и я стала Женой Номер Два этого начальника полиции заморских дьяволов! Так что иди и помочись в свою шляпу! — Она встала.

Официант отступил на шаг.

— Что случилось? — спросил Суслев.

— Не плати за чай, Греги. Не горячий! — величественно произнесла она. — Не давай чаевых!

Суслев тем не менее расплатился, взял её под руку, и они вышли, и множество глаз смотрело им вослед. Она высоко держала голову, но в душе ненавидела то, как на неё смотрели все китайцы, даже юный, накрахмаленный коридорный, открывавший дверь, — так похожий на её самого младшего брата, которому ей приходилось давать деньги на жизнь и учебу.

По ступенькам поднимался Данросс. С изумленным блеском в глазах он подождал, пока парочка пройдет. Улыбающийся во весь рот коридорный отвесил ему поклон. Он пробрался через толпу к местному телефону. Многие тут же заметили его и провожали взглядами. Обойдя группу туристов, увешанных фотоаппаратами, он увидел за угловым столиком Жака де Вилля и его жену Сюзанну. Оба сидели с напряженными лицами, уставившись в свои рюмки. Данросс тряхнул головой: опять двадцать пять! Бедный старина Жак снова попался, и жена, уличив его в неверности, сыплет соль на старую рану. Джосс! Он, как наяву, услышал смех старого Чэнь-чэня. «Жизнь мужчины — страдание, юный Иэн! Да, это война вечного инь с нашим, о, таким уязвимым ян...»

В другой день Данросс сделал бы вид, что не заметил чету де Вилль, чтобы не вторгаться в их личную жизнь, а сегодня, повинуясь какому-то инстинкту, поступил иначе.

— Привет, Жак, Сюзанна. Как дела?

— О привет, привет, тайбань. — Жак де Вилль вежливо встал. — Не присядешь к нам?

— Нет, спасибо, не могу. — И тут он заметил, что лицо друга выражает нешуточное страдание, и вспомнил об автомобильной аварии во Франции. «Дочь Жака, Аврил, и её муж!» — Что случилось? Выкладывай! — Данросс проговорил это требовательно, ожидая немедленного ответа.

Жак ответил не сразу:

— Тут вот какое дело, тайбань: я получил известия от Аврил. Она позвонила из Канн, как раз когда я уезжал из офиса. Она... она сказала: «Папа... папа, Борж умер... Ты слышишь меня? Я два дня пыталась дозвониться до тебя... Столкновение было лобовое, и тот, тот человек был... Мой Борж умер... Ты слышишь меня?..» — Жак произнес все это ровным голосом. — Потом разговор прервался. Мы знаем, что она в больнице в Каннах. Я подумал, что Сюзанне лучше лететь сразу. Её... её рейс задерживается, так что... так что мы просто ждем здесь. Они пытаются дозвониться в Канны, но я не очень-то на это надеюсь.

— Господи, примите мои искренние соболезнования, — пробормотал Данросс, стараясь преодолеть приступ боли, охватившей его, когда на месте Аврил он представил себе Адрион. Аврил всего двадцать, а Борж Эскари был прекрасный молодой человек. Они всего полтора года как поженились, и это был их первый отпуск после рождения сына. — Когда рейс?

— Теперь в восемь.

— Сюзанна, может, нам посмотреть за ребенком? Жак, лети этим же рейсом! Я обо всем позабочусь.

— Нет. Спасибо, не надо. Пусть лучше летит Сюзанна. Она привезет Аврил домой.

— Да, — подтвердила Сюзанна, и Данросс заметил, что она словно обмякла. — У нас есть ама, и не одна... Лучше я сама, тайбань. Merci, но нет, так будет лучше всего. — У неё по щекам потекли слезы. — Ведь это несправедливо, верно? Борж был такой милый мальчик!

— Да, Сюзанна. Я скажу Пенн, чтобы заглядывала каждый день. Мы присмотрим за ребенком и за Жаком тоже. — Данросс взвесил состояние обоих. Он был уверен, что Жак может контролировать себя. «Хорошо», — подумал он. Потом заговорил, и это прозвучало как приказ: — Жак, когда Сюзанна благополучно сядет в самолёт, отправляйся в офис. Пошли телекс нашему человеку в Марселе. Распорядись, чтобы он заказал люкс в «Капитоле», встретил её на машине и передал десять тысяч долларов во франках. Скажи от моего имени, что он поступает в её распоряжение на все время, пока она там. Завтра он должен позвонить мне и дать полный отчет об Аврил, аварии, о том, кто был за рулем и кто вел другую машину.

— Есть, тайбань.

— Ты уверен, что чувствуешь себя хорошо? Жак выдавил из себя улыбку.

— Oui. Merci, mon ami[141].

— Rien[142]. Прошу прощения, Сюзанна, звони — с переводом оплаты на меня. Скажешь, не можем ли мы ещё что-то сделать.

И он пошёл дальше.

«Наш человек в Марселе — добрый малый. Он обо всем позаботится. А у Жака железная воля. Я ничего не забыл? Нет, думаю, что нет. С этим пока покончено.

Господи, оборони Адрион, и Гленну, и Дункана, и Пенн. И Кэти, и всех остальных. И меня — пока Благородный Дом не станет несокрушимым».

Данросс глянул на часы: ровно 18:30. Он взял трубку местного телефона.

— Мистера Бартлетта, пожалуйста. Через мгновение донесся голос Кейси:

— Алло?

— А, привет, Сирануш! Передайте, пожалуйста, что я в холле.

— О, привет, конечно! А вы не хотите подняться? Мы...

— А может, вы спуститесь? Я подумал, если вы не очень заняты, я взял бы вас с собой на следующую встречу: вам это может быть интересно. А потом можно вместе перекусить, если у вас нет других договоренностей.

— Я с удовольствием. Позвольте, я выясню.

Он слышал, как она повторяет сказанное им, и задумался о своем пари с Клаудией.

«Не может быть, чтобы, живя так близко, эти двое не были любовниками. Это просто противоестественно!»

— Мы сейчас спустимся, тайбань! — По голосу он почувствовал, что она улыбается, и повесил трубку.

Рядом, ожидая высокой чести усадить самого Тайбаня, топтался старший метрдотель Полуденный Пок, которого вызвали, едва стало известно, что Данросса видели у главного входа. Седовласый и величественный, Полуденный Пок управлял своей сменой при помощи бамбуковой плетки.

— Ах, Досточтимый Господин, как приятно, — сказал старик по-кантонски, отвесив почтительный поклон. — Ели ли вы рис сегодня? — Это было традиционное китайское приветствие, что-то вроде «добрый день», «добрый вечер» или «здравствуйте».

— Да, благодарю вас, Старший Брат. — Данросс знал Полуденного Пока чуть ли не всю жизнь. Сколько он себя помнил, Полуденный Пок всегда был главным метрдотелем смены, обслуживающей холл с полудня до шести. И, когда юного Данросса, надувшегося после порки или подзатыльников, посылали сюда с какой-нибудь оказией, не раз случалось, что старик усаживал страдальца за столик в углу, подсовывал пирожное, добродушно гладил по голове и никогда не приносил счет. — Вид у вас процветающий!

— Благодарю вас, тайбань. О, вы, похоже, тоже в добром здравии! Но у вас всего один сын! Как вы считаете, не пора ли вашей уважаемой Главной Жене найти вам вторую жену?

Оба улыбнулись.

— Прошу следовать за мной.

Старик с важным видом повел его к лучшему столику, который как по мановению волшебной палочки появился в самом лучшем, самом просторном месте стараниями четырех энергичных официантов, оттеснивших для этого остальных гостей и их столики. Теперь официанты стояли, сияя улыбками, чуть ли не по стойке «смирно».

— Как обычно, сэр? — спросил сомелье. — У нас есть бутылочка урожая пятьдесят второго года.

— Отлично. — Данросс знал, что это будет французское сухое белое, «ля дусетт», которое ему так нравилось. Он предпочел бы чай, но приличия требовали согласиться на вино. Бутылка уже охлаждалась в ведерке со льдом. — Я жду мистера Бартлетта и мисс Чолок. — Ещё один официант тут же отправился ждать их у лифта.

— Если что-нибудь будет нужно, прошу позвать меня. — Полуденный Пок поклонился и ушел, но каждый официант в холле нервно ощущал его присутствие.

Сев, Данросс заметил Питера и Флер Марлоу, которые пытались угомонить двоих симпатичных, но шумных девчушек четырех и восьми лет, и вздохнул, поблагодарив Бога, что его дочери уже вышли из этого беспокойного возраста. С удовольствием потягивая вино, он увидел, что ему машет рукой старый Вилли Таск. И помахал в ответ.

Подростком Иэн три-четыре раза в неделю приезжал к Таску из Гонконга с деловыми поручениями старого сэра Росса Струана, отца Аластэра, — или, скорее всего, это были поручения от его собственного отца, который много лет управлял зарубежными операциями Благородного Дома. Иногда Таск оказывал Благородному Дому услуги в тех областях, где был докой, — во всем, что имело отношение к вывозу чего угодно из Таиланда, Бирмы или Малайи и отправке куда угодно за небольшой сян ю и стандартные комиссионные в семь с половиной процентов.

— А для чего полпроцента, дядя Таск? — спросил Данросс однажды, глядя снизу вверх на человека, который теперь был ему по плечо.

— Это то, что я называю «деньги на куколок», юный Иэн.

— А что такое «деньги на куколок»?

— Чуть лишку себе на карман, чтобы отдать «куколкам» — дамам, которые тебе нравятся.

— А зачем ты отдаешь деньги дамам?

— Долго рассказывать, паренек.

Данросс усмехнулся про себя. Да, очень долго рассказывать. По этой части наставники у него были разные: и хорошие, и очень хорошие, и плохие. Стараниями Старого Дядюшки Чэнь-чэня радости плоти Данросс впервые познал в четырнадцать лет.

— Ой, вы серьезно, Дядюшка Чэнь-чэнь?

— Да, но не говори об этом никому, иначе твой отец пустит мои кишки на подвязки! Вообще-то, — продолжал славный старик, — он сам должен был это сделать или попросить меня, но ничего. Так вот, ко...

— Но когда я, когда я... Ой, вы уверены? Я имею в виду, сколько... Сколько я должен заплатить и когда, Дядюшка Чэнь-чэнь? Когда? До или... или после... или когда? Вот чего я не знаю.

— Ты ещё много чего не знаешь! Ты ещё не знаешь, когда можно говорить, а когда лучше помолчать! Как мне ответить, если ты тараторишь без умолку? Не целый же день мне этим заниматься.

— Нет, сэр.

— И-и-и. — Старик Чэнь-чэнь расплылся в добродушной улыбке. — И-и-и, ну и счастливчик же ты! Первый раз в «великолепной ложбинке»! Ведь это в первый раз, да? Скажи правду!

— Э-э... ну э-э, ну... э-э, да.

— Хорошо!

Только годы спустя Данросс узнал, что некоторые из самых известных борделей Гонконга и Макао тайно добивались привилегии послужить первому соитию будущего тайбаня, прапраправнука самого Зеленоглазого Дьявола. Оказанная заведению высокая честь — ведь именно его выбрал компрадор Благородного Дома — создавала ему прекрасную репутацию на многие годы, да и для девицы это был большой джосс. «Эссенция первого раза» любого мужчины, даже низкородного, считалась у китайцев чудодейственным эликсиром, столь же ценным и взыскуемым, что и благотворные для омоложения ян пожилого мужчины девственные соки инь.

— Господи боже мой, Дядюшка Чэнь-чэнь! — взорвался он тогда. — Это правда? Вы на самом деле продали меня? Продали меня этому чертову публичному дому? Меня!

— Конечно. — Щурясь на него, старик лишь похихикивал. Прикованный к постели в большом доме семьи Чэнь на вершине холма Струанз-Лукаут, он уже почти ничего не видел, и жить ему оставалось недолго, но довольство и милая невоздержанность не покидали его. — Кто сказал тебе об этом, кто? А, юный Иэн?

Именно Таску, вдовцу, завсегдатаю дансингов, баров и публичных домов Коулуна, бандерша, мама-сан, поведала, как легенду, историю о том, что компрадор «Струанз» выбирает первую наложницу для потомков Зеленоглазого Дьявола — так уж заведено в Благородном Доме.

— Да, старина, — твердил Таск. — Дирк Струан пригрозил сэру Гордону Чэню, отцу старика Чэнь-чэня, что, если выбор окажется неправильным, его дурной глаз наведет порчу на дом Чэнь.

— Ерунда, — ответил тогда Данросс.

А Таск, обидевшись, настаивал, что пересказывает лишь предание, ставшее уже частью гонконгского фольклора.

— Ерунда или нет, Иэн, дружище, на твоем первом «трах-бахе» старый распутник заработал тысячи гонконгских долларов!

И вот Иэн призвал старика к ответу:

— Я считаю, что это, черт побери, просто ужасно, Дядюшка Чэнь-чэнь!

— Но почему? Очень выгодный торг. Тебе это ничего не стоило, но доставило огромное наслаждение. Мне это также ничего не стоило, но принесло двадцать тысяч гонконгских долларов. Публичный дом и сама девушка приобрели превосходную репутацию. Ей это опять-таки ничего не стоило, но она получила на годы вперед огромное количество клиентов, стремящихся тоже испытать нечто особенное, за что её выбрали Номером Первым для тебя!

Данросс знал её под именем Изящная Яшма. В свои двадцать два она была уже профессионалкой с большим опытом, потому что родители продали её в публичный дом, когда ей исполнилось двенадцать. Её заведение называлось «Дом тысячи удовольствий». Изящная Яшма могла быть милой и нежной, когда хотела, и сущим драконом тоже — под настроение. Он был безумно влюблен, их связь продолжалась два лета, когда он приезжал на каникулы из школы-интерната в Англии, — в соответствии с контрактом, заключенным Чэнь-чэнем. Вернувшись на третье лето, Данросс в первый же день поспешил в тот дом, но её уже не было.

До сегодняшнего дня Данросс не мог забыть, в каком смятении тогда пребывал, как пытался найти её. Но девушка исчезла бесследно.

— Что с ней случилось, Дядюшка Чэнь-чэнь? Что на самом деле произошло?

Старик вздохнул, лежа на своей большущей кровати: он уже устал.

— Ей пришла пора уйти. Молодой человек рвется отдать девушке слишком много — слишком много времени, слишком много дум. Ей пришла пора уйти... После неё ты мог уже выбирать сам и должен был думать о доме, а не о ней... О, не старайся скрыть свое желание. Я понимаю, ох как понимаю! Не беспокойся, ей хорошо заплатили, сын мой. У неё нет детей от тебя...

— Где она сейчас?

— Уехала на Тайвань. Я позаботился, чтобы у неё было достаточно денег, чтобы открыть собственное заведение. Именно этим она хотела заняться. И частью контракта был выкуп её на волю. Это обошлось мне то ли в пять, то ли в десять тысяч... Не помню... Прошу извинить, но сейчас я устал. Мне надо немного поспать. Приходи, пожалуйста, завтра, сын мой...

Смакуя вино, Данросс продолжал вспоминать. «Тогда Чэнь-чэнь единственный раз назвал меня „сын мой". Какой потрясающий старик! Если бы я только мог стать таким добрым и таким мудрым, достойным его».

Чэнь-чэнь умер неделю спустя. Более пышных похорон Гонконг ещё не видел. Под грохот барабанов тысяча наемных плакальщиц провожала усопшего к месту захоронения. Одетым в белое женщинам заплатили за то, чтобы они, идя за гробом, обращали к Небу громкий плач и молили богов смилостивиться над душой этого великого человека и сделать легким её путь к пределам возрождения — или куда там ещё исходит дух умершего. Номинально Чэнь-чэнь был христианином, поэтому на всякий случай отслужили две заупокойные службы — по христианскому обряду и по буддийскому...

— Привет, тайбань!

Это была Кейси, а рядом с ней Линк Бартлетт. Оба улыбались, хотя выглядели слегка уставшими.

Он поздоровался, и Кейси заказала виски с содовой, а Линк — пиво.

— Как прошел день? — поинтересовалась Кейси.

— С переменным успехом, — сказал он, помолчав. — А у вас?

— В делах, но мы почти у цели. Ваш адвокат, Доусон, отменил встречу сегодня утром: передоговорились на завтра, в полдень. Остаток дня я названивала по телефону и посылала телексы в Штаты, чтобы все организовать. Обслуживание здесь хорошее, гостиница прекрасная. Мы готовы к завершению переговоров.

— Прекрасно. Думаю, я приму участие в этой встрече с Доусоном, — сообщил Данросс. — Это ускорит дело. Я приглашу юристов к нам в офис. За вами пришлю машину к одиннадцати десяти.

— В этом нет необходимости, тайбань. Я знаю, как добраться на пароме. Сегодня весь день ездила туда-сюда. Самое выгодное вложение пяти американских центов. Как вам удается поддерживать плату за проезд на таком низком уровне?

— В прошлом году мы перевезли сорок семь миллионов пассажиров. — Данросс глянул на Бартлетта. — А вы будете завтра на встрече?

— Нет, если вам не требуется мое присутствие для чего-то особенного, — непринужденно ответил тот. — Юридическими вопросами занимается Кейси. Она знает, что нам нужно, а в четверг рейсом «Пан-Америкэн» прилетает Сеймур Стайглер Третий, наш главный юрисконсульт и налоговый поверенный. Он обо всем договорится с вашими адвокатами, чтобы мы смогли заключить сделку через семь дней, как нечего делать.

— Замечательно.

Подобострастно улыбающийся официант принес им заказ и наполнил бокал Данросса. Когда они вновь остались одни, Кейси тихо проговорила:

— Тайбань, ваши суда. Вы хотите оформить эту часть сделки отдельным соглашением? Если его составят юристы, оно уже не будет тайным. Как нам сохранить конфиденциальность?

— Я составлю документ и поставлю на нем свою печатку, что придаст ему юридическую, обязательную силу. Тогда договор останется в тайне между нами троими, а?

— Что такое печатка, Иэн? — спросил Бартлетт.

— Печатка — тучжан — это эквивалент печати. — В руке Данросса оказалась изящная продолговатая бамбуковая коробочка, всего два дюйма в длину и полдюйма в ширину. Он снял плотно прилегающую крышку, вынул из футляра красного шелка печатку и показал. Печатка была из слоновой кости с вырезанными на нижней поверхности иероглифами. — Это моя личная печатка: вырезана вручную, её почти невозможно подделать. Прикладываешь к туши... — Красного цвета, почти застывшая тушь содержалась в аккуратном отделении с одного края футляра. — ...и делаешь оттиск на бумаге. В Гонконге довольно часто документы не подписывают, а ставят на них свою печатку. Без печатки большинство документов считаются недействительными. Печать компании почти такая же, только побольше.

— А что означают иероглифы? — спросила Кейси.

— Это игра слов, основанная на моем имени и имени моего предка. Буквально они означают «прославленный, острый как бритва, во всех благородных зеленых морях». Здесь обыгрывается прозвище Дирка — Зеленоглазый Дьявол, — название «Благородный Дом» и то, что слово «дирк» буквально означает «кинжал» или «нож». — Улыбнувшись, Данросс убрал печатку. — Их можно толковать и по-другому: самое поверхностное толкование — «тайбань Благородного Дома». В китайском... — Он обернулся на звук велосипедного звонка. Юный посыльный шёл через толпу, держа в руках шест с небольшой дощечкой, на которой было коряво выведено имя нужного человека. Объявление предназначалось не для них, поэтому он продолжал: — Китайские письмена всегда многозначны. Читать их непросто и занимательно.

Кейси обмахивалась меню, как веером. В холле было жарко, хотя вентиляторы под потолком и разгоняли воздух. Вынув салфетку, она прижала её к лицу:

— Здесь всегда так влажно?

— Сегодня ещё сравнительно сухо, — улыбнулся Данросс. — Иногда целыми неделями держится жара под девяносто градусов[143] и влажность девяносто пять процентов. Лучшее время здесь — осень и весна. В июле, августе и сентябре жарко и влажно. Хотя, вообще-то, по прогнозу ожидается дождь. Может быть, даже тайфун. Я слышал по радио, что к юго-востоку от нас собирается тропический циклон. Да. Если повезет, будет дождь. В «Ви энд Эй» ведь воду подают без ограничений, верно?

— Да, — подтвердил Бартлетт, — но после того, как я увидел у вас в доме ведра, не думаю, что когда-нибудь снова буду воспринимать воду как нечто само собой разумеющееся.

— Я тоже, — подхватила Кейси. — Должно быть, это ужасно тяжело.

— О, вы к этому привыкнете. Кстати, мое предложение насчет того документа вас устраивает? — обратился Данросс к Бартлетту.

Ему хотелось договориться на сей счет, и он досадовал, что пришлось спрашивать. С мрачным удовольствием он заметил, что Бартлетт поколебался долю секунды и незаметно взглянул на Кейси, прежде чем произнести «да».

— Иэн, — продолжал Бартлетт, — этим же рейсом прилетает Форрестер, который возглавляет наше подразделение по пенопласту. Я считаю, что мы могли бы уже начать нашу «гастроль». Какой резон ждать, пока у нас будут документы, верно?

— Да, — согласился Данросс и, подумав, решил проверить свои теоретические предположения. — Он хорошо в этом разбирается?

— Он спец.

— Чарли Форрестер знает все, что только можно знать о полиуретановой пене, — производство, доставка и реализация, — добавила Кейси.

— Прекрасно. — Данросс повернулся к Бартлетту и невинно произнес: — Вы не хотели бы взять его в Тайбэй? — Глаза американца сверкнули, и Данросс понял, что оказался прав. «Сейчас ты попляшешь, ублюдок, — подумал он. — Ты ей ещё не сказал! Я не забыл, как вчера ты припер меня к стенке всей этой секретной информацией. Посмотрим, сможешь ли ты вывернуться, не уронив себя!» — Пока мы будем играть в гольф или заниматься чем-нибудь ещё, я сведу Форрестера с моими специалистами: он может осмотреть возможные места строительства и привести все в движение.

— Прекрасная идея. — Бартлетт абсолютно не пытался вывернуться и сразу вырос в глазах Данросса.

— Тайбэй? Тайбэй на Тайване? — восторженно сказала Кейси. — Мы едем в Тайбэй? Когда?

— Днем в воскресенье, — спокойным голосом известил Бартлетт. — Мы едем на пару дней, Иэн и...

— Замечательно, Линк, — улыбнулась она. — Пока вы будете играть в гольф, я могу все проверить вместе с Чарли. Поиграю в следующий раз. Какой у вас гандикап, тайбань?

— Десять, — ответил Данросс, — а раз это знает Линк Бартлетт, то уверен, что знаете и вы.

— Я забыла эту совершенно необходимую цифру, — усмехнулась она. — У меня четырнадцать в очень хороший день.

— Плюс-минус один-два удара?

— Да. Женщины жульничают в гольфе так же часто, как и мужчины.

— Вот как?

— Да. Но, в отличие от мужчин, они жульничают, чтобы снизить свой гандикап. Ведь гандикап символизирует некий статус, верно? Чем ниже счет, тем выше статус! Женщины обычно не ставят больше нескольких долларов, поэтому низкий гандикап не так уж важен, если только для репутации. Ну, а мужчины? Я видела, как они, когда партия проходит настолько бурно, что их гандикап может снизиться на целое очко, нарочно бьют в «бурьян»[144], чтобы получить два лишних удара. Но, конечно, не когда они играют этот конкретный раунд на деньги. Какова у вас ставка для пар?

— Пятьсот гонконгских долларов. Она присвистнула:

— За лунку?

— Нет, черт возьми, — вставил Бартлетт. — За игру.

— Даже если так, думаю, я на этот раз лучше «кибицну».

— А что это значит? — спросил Данросс.

— Буду только смотреть. А то как бы Линк не рискнул моей частью «Пар-Кон». — Её улыбка согрела обоих, и тут Данросс решил вызволить Бартлетта из западни, в которую сам же и заманил.

— Вы это здорово придумали, Кейси, — похвалил он, внимательно наблюдая за ней. — Но если подумать, то, может быть, вам и Форрестеру лучше до Тайбэя проверить Гонконг. Ведь именно здесь у нас будет самый большой рынок. А если в четверг прилетает ваш юрист, то, возможно, вы захотите поработать с ним здесь. — Сама невинность, он посмотрел прямо в глаза Бартлетту: — Если вы хотите отменить нашу поездку, пожалуйста. У вас ещё будет время съездить в Тайбэй. Но я ехать должен.

— Нет, — отказался Бартлетт. — Кейси, ты будешь прикрывать этот край. Сеймуру потребуется вся помощь, которую ты сможешь ему предоставить. На этот раз я совершу предварительный тур, а потом мы сможем съездить вместе.

Она потягивала виски, стараясь, чтобы на лице ничего не отразилось. «Значит, меня не приглашают, да?» — подумала она со вспыхнувшим раздражением.

— Вы улетаете в воскресенье?

— Да, — кивнул Данросс. Не заметив в ней особых перемен, он решил, что его хитрость сработала. — В воскресенье днем. Может быть, утром я буду штурмовать холмы, так что это самое раннее, когда я смогу.

— Штурмовать холмы? Это что, альпинизм, тайбань?

— О нет. Всего лишь гонки по пересеченной местности — на Новых Территориях. Приглашаю обоих, если вам интересно. Оттуда мы можем поехать прямо в аэропорт, — добавил он, обращаясь к Бартлетту. — Попробую получить разрешение на вылет для вашего самолёта. Попрошу об этом завтра.

— Линк, а как насчет Армстронга и полиции? — спросила Кейси. — С тебя ведь взяли обещание оставаться в Гонконге?

— Я сегодня обо всем договорился, — проинформировал Данросс. — Он отпущен под мое ручательство.

— Фантастика! — усмехнулась она. — Смотри не сбеги!

— Не сбегу.

— Значит, вы улетаете в воскресенье, тайбань? А когда обратно?

— Во вторник, к ужину.

— Во вторник, когда мы подписываем?

— Да.

— Линк, это нас не поджимает?

— Нет. Я постоянно буду на связи. По сделке мы все обговорили. Нужно лишь зафиксировать на бумаге.

— Как скажешь, Линк. Когда вы вернетесь, все будет готово к подписанию. Тайбань, если будут вопросы, мне обращаться к Эндрю?

— Да. Или к Жаку. — Данросс бросил взгляд в дальний угол. За столиком, который занимали супруги де Вилль, уже сидели другие люди. «Ничего. Все, что можно было сделать, сделано». — С Тайбэем телефонная связь хорошая, так что беспокоиться не стоит. Ну, а как насчет ужина? Вы свободны?

— Конечно, — откликнулся Бартлетт.

— Какую кухню предпочитаете?

— Как насчет китайской?

— Прошу прощения, но вам придется уточнить, — усмехнулся Данросс. — Это все равно, что сказать: «Я предпочитаю европейскую кухню», а там ведь целая гамма от итальянских до английских блюд.

— Линк, может, предоставим выбор тайбаню? — предложила Кейси и добавила: — Тайбань, должна признаться, мне нравится кисло-сладкое, яичный рулет, чоп-суи[145] и жареный рис. Дальше мои познания не простираются.

— Со мной такая же история, — согласился Бартлетт. — И пожалуйста, без змей, собак и прочей экзотики.

— Змеи хороши в определенное время года, — откликнулся Данросс. — Особенно их желчь с чаем. Столько сил придает, великолепное тонизирующее средство! А мясо молодой чау-чау, тушенное в устричном соусе, просто пальчики оближешь.

— Вы это пробовали? Вы ели собачатину? — Она была потрясена.

— Мне сказали, что это курица. И по вкусу сильно походило на курицу. Но вот чего никогда не следует делать, Кейси, это есть собачатину под виски. Говорят, из-за него кусочки мяса делаются твердыми, как железо, это доставит вам немало очень и очень неприятных ощущений...

Он шутил, поддерживая ничего не значащий светский разговор, а сам в это время смотрел, как Жак с Сюзанной садятся в такси. Душой он был вместе с ними, и с Кэти, и со всеми остальными. Ему хотелось сесть в самолёт самому, и помчаться в Европу, и благополучно доставить Аврил назад — такая милая девочка, часть его семьи...

«Как, скажите, ради Христа, жить по-человечески, управлять Благородным Домом и оставаться в здравом уме? Как помогать семье, заключать сделки и находить время на все остальное?»

«Быть тайбанем — это радость и боль», — говорил ему не однажды во сне Дирк Струан.

«Да, но что-то радости маловато.

Ты ошибаешься, а Дирк прав. Ты уж слишком серьезно ко всему относишься. А серьезных проблем всего ничего: „Пар-Кон", бум, Кэти, бумаги АМГ, Кросс, Джон Чэнь, „Тода шиппинг" и тот факт, что ты отверг предложение Ландо Маты, — не обязательно в этом порядке. Столько денег.

Что мне нужно от жизни? Денег? Власти? Или весь Китай?»

Он видел, что Кейси и Бартлетт наблюдают за ним.

«С тех пор как приехали эти двое, у меня одни проблемы», — подумал он и снова обратил взгляд на них. На Кейси действительно стоило посмотреть — обтягивающие брюки и облегающая блузка.

— Предоставьте выбор мне, — изрек он, решив, что сегодня настроен отведать кантонской кухни.

Раздался звонок посыльного, и они увидели дощечку с надписью: «Мисс Кей Си Шулук». Данросс подозвал юношу.

— Он отведет вас к телефону, Кейси.

— Спасибо. — Она встала. Её длинные ноги и чувственная походка притягивали взгляды, женщины ревновали и ненавидели.

— Сукин ты сын, — спокойно произнес Бартлетт.

— Вот как?

— Да. — Он ухмыльнулся и словно бы рассеял наваждение. — Двадцать против одного, что эти разговоры про Тайбэй были проверкой. Но я не требую от вас объяснений, Иэн. Нет. Я жестко обошелся с вами вчера вечером. Мне пришлось так поступить. Может, я и заслужил, чтобы меня взгрели. Но никогда больше не ведите таких игр с Кейси, или я вам голову оторву.

— Может, сделаете это сейчас?

— Сделаю. Она — случай особый. — Взгляд Бартлетта снова обратился на Кейси. Он увидел, как она остановилась на секунду у столика Марлоу, чтобы поздороваться с ними и с детьми, и пошла дальше. — Она поняла, что её не пригласили.

— Вы уверены? — встревожился Данросс. — Я думал... Я плохо сыграл? В тот момент, когда я понял, что вы ей ещё не сказали... Виноват, я думал, что у меня получилось.

— Вы все сделали отлично, черт возьми! Но все же пять против десяти, она поняла, что её не пригласили. — Бартлетт опять улыбнулся, и Данросс снова задумался, что может значить эта улыбка.

«Нужно получше присмотреться к этому типу, — сказал он себе. — Значит, Кейси — случай особый, да? Интересно, что он на самом деле под этим подразумевает?»

Данросс намеренно выбрал для встречи этот холл: он хотел, чтобы его увидели с теперь уже знаменитыми — или печально знаменитыми — Бартлеттом и его дамой. Он понимал, что это породит слухи о намечающейся сделке, вызовет ещё большее волнение на фондовом рынке и выведет из равновесия игроков. Даже если «Хо-Пак» обанкротится — при условии, что это не повлечет за собой падение остальных банков, — бум все же может произойти.

«Если бы Бартлетт и Кейси чуть уступили, — размышлял он, — и если бы я действительно мог им доверять, удалось бы сорвать невиданный куш. Столько „если". Слишком много. В настоящий момент я эту битву не контролирую. Вся власть в руках Бартлетта и Кейси. Насколько они готовы сотрудничать?»

И тут кое-что сказанное суперинтендентом Армстронгом и Брайаном Квоком вызвало к жизни бродившую в дальних уголках сознания мысль, и беспокойство усилилось.

— Что вы думаете об этом парне Банастасио? — как ни в чем не бывало спросил он.

— Винченцо? — тут же отреагировал Бартлетт. — Интересный человек. А что?

— Так, спросил. — Данросс выглядел спокойным, но был поражен тем, что оказался прав. — Вы давно его знаете?

— Года три-четыре. Мы с Кейси ездили с ним несколько раз на скачки в Дель-Мар. Он играет по-крупному, там и в Вегасе. Иногда ставит по пятьдесят тысяч на забег — так он нам говорил. Они в приятельских отношениях с Джоном Чэнем. Он ваш друг?

— Нет. Я никогда не встречался с Банастасио, но слышал, как о нем пару раз упоминал Джон, — пояснил он, — и Цу-янь.

— Как, кстати, поживает Цу-янь? Ещё один игрок. Когда я познакомился с ним в Лос-Анджелесе, ему просто не терпелось уехать в Вегас. Мы его видели на скачках, когда были там в прошлый раз с Джоном Чэнем. Ничего нового не слышно про Джона и похитителей?

— Нет.

— Вот не повезло.

Данросс почти не слушал. В досье, составленном на Бартлетта, ничего не говорилось о его связях с мафией — но с Банастасио все сходилось. Винтовки, Джон Чэнь, Цу-янь и Бартлетт.

«Мафия — это грязные деньги, наркотики и постоянный поиск легального прикрытия для отмывания денег. Цу-янь имел дело с крупными поставками медикаментов во время Корейской войны. Говорят, он вместе с Четырехпалым У активно занимается контрабандой золота в Тайбэй, Индонезию и Малайю. Мог ли Банастасио переправлять оружие... и кому? Не споткнулся ли на чем-то бедняга Джон Чэнь и не поэтому ли его похитили?

Значит ли это, что часть денег „Пар-Кон" — деньги мафии? Имеет ли мафия преобладающее влияние в „Пар-Кон" или контроль над этой компанией?»

— Вроде бы я припоминаю, Джон говорил, что Банастасио — один из ваших главных акционеров, — закинул он удочку.

— У Винченцо солидный пакет акций. Но он не занимает никакой должности и не входит в совет директоров. А что?

Данросс поймал сосредоточенный взгляд голубых глаз Бартлетта и почти ощущал исходившую от него волнами озабоченность: откуда такой интерес? Поэтому он прекратил задавать вопросы.

— Забавно... Насколько всё-таки тесен мир, да?


Кейси взяла трубку, а внутри у неё всё кипело.

— Оператор, это мисс Чолок. Мне кто-то звонил?

— А, один момент, пожалуйста.

«Значит, в Тайбэй меня не приглашают, — яростно думала она. — Почему тайбань просто не сказал об этом, а ходил вокруг да около? И почему молчал Линк? Господи, неужели он тоже попал под очарование тайбаня, как я вчера вечером? Зачем эти секреты? Что ещё они там замышляют?

Тайбэй, говорите? Ну да, я слышала, что это место для мужчин. Если все, к чему они стремятся, это порезвиться на уик-энд, я не против. Но я против, если речь идет о бизнесе. Почему Линк не предупредил? Что здесь скрывать?»

Гнев Кейси нарастал, но тут она вспомнила слова француженки о таких доступных красавицах китаянках, и ярость сменилась тревогой за Линка.

«Черт бы побрал этих мужчин!

Черт бы побрал мужчин и этот мир, который они приспособили для своих нужд. Здесь — больше, чем где-либо ещё.

Черт бы побрал этих англичан! Все такие приятные и благовоспитанные. У них такие замечательные манеры. Они не забывают сказать „пожалуйста" и „благодарю вас", встают, когда ты входишь, отодвигают для тебя стул. Но чуть копни, и наткнешься на ту же гниль, что и у всех остальных. Они ещё хуже. Они лицемеры, вот кто они такие! Ну ничего, я расквитаюсь. В один прекрасный день мы сыграем в гольф, мистер Тайбань Данросс. И тогда берегитесь, потому что в хороший день я могу спуститься до десяти. Я рано стала разбираться, что такое гольф у мужчин, так что тут я утру вам нос. Да. Или сыграем в пул. Или партию в бильярд. Что такое „обратный боковой", я тоже знаю».

Вспышка досады сменилась нежностью: Кейси вспомнила об отце, который разъяснял ей правила той и другой игры. Но тому, как наносить удар кием снизу слева с закруткой вправо, чтобы шар обошел вокруг «восьмого», научил её Линк — показал, когда она, глупая, бросила ему вызов. Он разделал её в пух и прах, прежде чем давать уроки.

— Ты бы лучше сначала убедилась, что знаешь все слабые места мужчины, Кейси, а потом уже воевала с ним. Я размазал тебя по столу, только чтобы преподать урок. Я играю не для удовольствия — только ради победы. С тобой я в игры не играю. Я хочу тебя, а остальное не имеет значения. Давай забудем о нашем соглашении и поженимся и...

Это произошло через несколько месяцев после того, как она стала работать у Линка Бартлетта. Ей было всего двадцать, и она уже влюбилась в него. Но ей по-прежнему больше всего хотелось отомстить тому, другому, мужчине, стать богатой и ни от кого не зависеть, найти себя, поэтому она сказала:

— Нет, Линк, мы заключили договор на семь лет. Мы договорились открыто, как равные. Я помогу тебе стать богатым и получу свое на пути к твоим миллионам. Ни один из нас ничем не обязан другому. Ты можешь уволить меня в любое время, не объясняя причин, и я всегда могу уйти без объяснений. Мы равны. Не стану отрицать, что люблю тебя всем сердцем, но все же не буду менять нашего уговора. Если не раздумаешь жениться, когда мне стукнет двадцать семь, я соглашусь. Я выйду за тебя, буду жить с тобой, уйду от тебя — все, что захочешь. Но не теперь. Да, я люблю тебя, но если мы станем любовниками сейчас, я... я никогда не смогу... я просто не смогу, Линк, не сейчас. Мне ещё слишком много нужно выяснить о самой себе.

Кейси вздохнула.

«Какая неестественная, безумная договоренность. Стоят ли этого вся власть, все свершения, все годы, слезы и одиночество?

Просто не знаю. Я просто не знаю. А „Пар-Кон"? Удастся ли мне когда-нибудь достичь своей цели — „Пар-Кон" и Линк, или придется выбрать что-то одно?»

— Сирануш? — послышалось в трубке.

— О! Привет, мистер Горнт! — Она ощутила прилив теплоты. — Какой приятный сюрприз, — добавила она, собравшись с духом.

— Надеюсь, не побеспокоил?

— Совсем нет. Чем могу быть полезной?

— Я хотел узнать, можете ли вы уже подтвердить ваши планы на это воскресенье. Будете ли вы с мистером Бартлеттом свободны? Я планирую прогулку на яхте и хочу пригласить вас двоих в качестве почетных гостей.

— К сожалению, мистер Горнт, у Линка не получится. Он будет занят. Горнт помолчал в замешательстве, а потом осведомился, не без удовольствия:

— А без него не хотите поехать? Я тут подумывал взять с собой несколько партнеров по бизнесу. Уверен, вам будет интересно.

«Эта прогулка может оказаться очень полезной для „Пар-Кон", — подумала она. — Линк с тайбанем отправляются в Тайбэй без меня. Так почему бы мне не покататься на яхте без них?»

— С удовольствием, — проговорила она с теплотой в голосе, — если вы уверены, что я не помешаю.

— Конечно, не помешаете. Мы заберем вас на пристани, прямо напротив отеля, рядом с терминалом «Голден ферриз». В десять часов, одежда обычная. Вы плаваете?

— Конечно.

— Прекрасно — вода освежает. На водных лыжах катаетесь?

— Обожаю!

— Очень хорошо!

— Может, что-нибудь взять с собой? Еду, вино или ещё что-нибудь?

— Нет. Думаю, все это найдется на борту. Мы пойдем к одному отдаленному острову, устроим там пикник, покатаемся на водных лыжах и вернемся сразу после захода солнца.

— Мистер Горнт, я хотела бы, чтобы это осталось между нами. Кажется, Конфуций говорил: «В закрытый рот мухи не залетают»?

— Конфуций много чего говорил. Он однажды сравнил женщину с лучом лунного света.

Она замолчала, насторожась[146].

Потом услышала свой беззаботный голос:

— Может, мне следует взять с собой провожатого?

— Может, и следует. — Кейси почувствовала, что он улыбается.

— Как насчет Данросса?

— Провожатый из него неважный: только испортит день, который может оказаться замечательным.

— До воскресенья, мистер Горнт.

— Благодарю вас. — Телефон тут же со щелчком отключился.

«Наглый ублюдок! — Она чуть не произнесла это вслух. — Все принимаешь как должное? Просто „благодарю вас" и отключился. Даже „до свидания" не сказал.

Я принадлежу Линку, и полапать меня не удастся.

Тогда зачем ты кокетничала с ним по телефону и на приеме? Зачем попросила, чтобы этот ублюдок никому не говорил о воскресной встрече?

Женщины тоже любят секреты, — мрачно ответила она самой себе. — Женщинам нравится многое из того, что по вкусу мужчинам».


предыдущая глава | Благородный дом. Роман о Гонконге | cледующая глава