home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


27

5:45

Две скаковые лошади стремительно вырвались из поворота на финальную прямую. Ещё не рассвело, небо на западе было окутано мглой, а на ипподроме Хэппи-Вэлли люди уже следили за утренней разминкой.

Буканир, крупный гнедой жеребец, на котором скакал Данросс, шёл голова к голове с Ноубл Стар, которая несла главного жокея «Струанз» Тома Ляна, держась ограды. Обе лошади бежали хорошо, но было ясно, что их возможности далеко не исчерпаны. При виде финишного столба впереди Данроссу вдруг захотелось дать шпоры и обойти соперника. Почувствовав немой вызов, Том Лян бросил на него быстрый взгляд. Однако оба понимали: это не скачки, а лишь разминка, когда противников вводят в заблуждение, и Данросс подавил в себе почти слепящее желание.

Лошади прижали уши. Бока у них лоснились от пота. Обе чувствовали удила. И теперь, уже на прямой, задорно помчались к финишу, хотя бежать по внутренней песчаной дорожке было тяжелее, чем по окружавшей её травяной, и выкладываться приходилось больше. Наездники стояли высоко в стременах, пригнувшись вперед и натянув вожжи.

Том Лян был легче, и Ноубл Стар стала уходить в отрыв. Данросс автоматически пришпорил Буканира, понукая его. Жеребец прибавил ходу. Разрыв сократился. Приятное возбуждение росло. Оставалось менее половины круга, и Данросс посчитал, что ничего страшного нет. Ни один тренер из чужой конюшни не смог бы засечь точное время, поэтому тайбань дал ещё шпор, и началась гонка. Обе лошади поняли это и пошли большим махом. Преимущество Ноубл Стар было совсем небольшим, но, почувствовав, что Буканир быстро приближается, она закусила удила, сама рванулась вперед, оторвалась и финишировала, опередив жеребца на полкорпуса.

Всадники сбавили темп и уже неторопливо рысили дальше по великолепному скаковому кругу — зеленой лужайке посреди многоэтажных домов, встающих один за другим на склонах холмов. Снова миновав финишную прямую легким галопом, Данросс подъехал к тому месту, где обычно совершался круг почета, и спешился. Ласково потрепав лошадь по шее, он бросил поводья конюху. Тот вскочил в седло и продолжил разминку.

Данросс расправил плечи: сердце бьется ровно, во рту привкус крови. Он чувствовал себя прекрасно, растянутые мускулы приятно ныли. Верхом он ездил всю жизнь. Официально скачки в Гонконге считались любительскими. В молодости он два сезона участвовал в состязаниях и продолжил бы карьеру жокея, но отец, тогда тайбань и главный распорядитель на скачках, предложил ему держаться подальше от ипподрома. А потом унаследовавший оба поста Аластэр Струан приказал Иэну отказаться от скачек под угрозой немедленного увольнения. Так что в соревнованиях он больше не участвовал, но по-прежнему бывал на тренировках конюшни «Струанз». И под настроение скакал на рассвете во весь опор.

Нужно было вставать, когда почти весь мир ещё спал, чтобы промчаться галопом в полумраке: само это действо, и восторг от него, и скорость, и опасность прочищали голову.

Данросс сплюнул, чтобы избавиться от тошнотворно-сладкого привкуса, который появляется, когда ты не первый. «Ещё и лучше, — думал он. — Я мог бы одержать верх над Ноубл Стар сегодня, но я и так был первым, не на прямой, так на повороте».

На песчаной дорожке разминали других лошадей: одни выходили на круг, другие покидали его. Кучками стояли, беседуя, владельцы лошадей, тренеры и жокеи, а мафу — конюхи — прогуливали скакунов с наброшенными попонами. Мимо прошла легким галопом Баттерскотч Лэсс, великолепная кобыла Ричарда Квана — белая звездочка на лбу, изящные щетки, — и жокей, сидевший на ней как влитой, смотрелся очень неплохо. На противоположной стороне ипподрома породистый жеребец Горнта, Пайлот Фиш, рванул галопом за Импейшнс, ещё одной лошадью из конюшни «Струанз». Эту новенькую, молодую, ещё не участвовавшую в соревнованиях кобылку приобрели недавно, на первой выставке этого сезона. Данросс критически оглядел её. «Выносливости не хватает. Вот пройдет сезон-другой, и будет видно». Пайлот Фиш пронесся мимо неё, кобылка в испуге метнулась в сторону, а потом полетела в погоню, но жокей сдержал лошадь, приучая переходить в галоп по воле седока.

— Ну так что, тайбань? — обратился к Данроссу его тренер, крепкий как железо русский эмигрант, с задубевшим лицом и седеющей шевелюрой. Ему было уже около семидесяти, и он работал на «Струанз» третий сезон.

— Так и что, Алексей?

— Значит, дьявол вселился в вас, и вы дали ему шпоры, и видели, как рванулась вперед Ноубл Стар?

— Ноубл Стар любит померяться силами. Она такая, и все это знают, — спокойно ответил Данросс.

— Да, но я предпочел бы, чтобы сегодня об этом вспомнили только я и вы, а не... — Невысокий мужчина махнул мозолистым большим пальцем в сторону зрителей и ухмыльнулся. — А не каждый viblyadok в Азии.

Данросс ухмыльнулся в ответ.

— Слишком много ты подмечаешь.

— Мне и платят за то, что я слишком много подмечаю.

Алексей Травкин мог обскакать, перепить и обставить в работе человека вполовину моложе. Среди других тренеров он держался особняком. И о своем прошлом с течением лет рассказывал разное — как и большинство тех, кто, пережив великую смуту российских, а затем китайских революций, теперь кочевали по разным уголкам Азии в надежде обрести покой, найти который им было не суждено.

Алексей Иванович Травкин покинул Россию и попал в Маньчжурию, в Харбин, в 1919 году. Потом перебрался южнее, в международный сеттльмент Шанхая[148], где стал участвовать в скачках и побеждать. Прекрасный наездник, он знал о лошадях больше, чем большинство людей знают о самих себе, и вскоре стал тренером. Когда в сорок девятом вновь случился исход, он бежал на юг, на этот раз в Гонконг, где прожил несколько лет, а потом двинулся ещё южнее, в Австралию, которую объездил вдоль и поперек. Но Азия манила его, и он вернулся. У Данросса в то время не было тренера, и он предложил Травкину конюшню Благородного Дома.

— Я берусь, тайбань, — тут же сказал Травкин.

— Но мы ещё не говорили о деньгах.

— Вы джентльмен, я тоже. Вы будете платить мне больше всех из соображений престижа — и потому что лучше меня не найдете.

— Не найду?

— А с чего бы ещё вам предлагать мне работу? Вам тоже не нравится проигрывать.

Прошлый сезон был хорошим для них обоих. Первый оказался не очень. Оба понимали, что наступающий сезон станет настоящей проверкой. Скакавшая мимо Ноубл Стар красиво перешла на свободный бег.

— Что насчет субботы? — спросил Данросс.

— Она будет стараться.

— А Баттерскотч Лэсс?

— И эта тоже. Как и Пайлот Фиш. Как и все остальные — во всех восьми заездах. Расклад получается очень необычный. Нужно будет крайне внимательно следить за участниками.

Данросс кивнул. Он заметил Горнта, который беседовал у круга почета с сэром Дунстаном Барром.

— Я буду очень расстроен, если проиграю Пайлот Фишу. Алексей усмехнулся, заметив с иронией:

— В таком случае вам лучше выступать на Ноубл Стар самому, тайбань. Тогда, если положение будет угрожающим, вы сможете оттеснить Пайлот Фиша на ограду или хлестнуть жокея плетью по глазам. А? — Старик взглянул на него. — Вы ведь так и поступили бы с Ноубл Стар сегодня, будь это скачки?

— Это были не скачки. Кто знает?.. — улыбнулся в ответ Данросс. Подошедший мафу поздоровался с Травкиным и передал ему записку.

— Вам письмо, сэр. Мистер Чой просил, когда у вас будет время, взглянуть, как подковали Чардистана.

— Я скоро туда подойду. Скажи ему, чтобы Буканиру добавили отрубей, сегодня и завтра. — Нахмурившись, Травкин повернулся к Данроссу, который пристально наблюдал за Ноубл Стар: — Вы не собираетесь участвовать в заезде в субботу?

— На данный момент — нет.

— Я бы не советовал. Данросс рассмеялся.

— Знаю. До завтра, Алексей. Завтра поработаю с Импейшнс. — Он дружески похлопал тренера по плечу и ушел.

Травкин посмотрел ему вслед. Потом скользнул взглядом по лошадям, вверенным его попечению, и попадавшимся на глаза скакунам конкурентов. Он знал, что в субботу схватка будет жестокая и что за Ноубл Стар нужен глаз да глаз, и улыбнулся про себя: приятно участвовать в игре, где ставки так высоки.

Он развернул записку, которую держал в руке. Она была короткой — всего несколько строк по-русски — и начиналась так: «Привет из Кургана, ваше высочество. У меня есть вести об Анастасии...» У Алексея перехватило дыхание, он побледнел. «Клянусь кровью Христовой! — чуть не вскрикнул он. — Никто в Азии не знает ни того, что мой дом стоял в Кургане, на равнинных берегах реки Тобол, ни что мой отец был князь Курганский и Тобольский, ни того, какое имя носила моя юная жена, — кажется, тысяча жизней минула с тех пор, — которую поглотила революция, пока я воевал со своим полком... Клянусь Господом, я никому не называл её имени, даже про себя не смел его повторять...»

Ошеломленный, он перечитал записку. «Что это — ещё одна дьявольская выдумка Советов, врага всех русских людей? Или этот человек свой? О Господи Иисусе, пусть он будет свой».

После слова «Анастасии» в записке значилось лишь: «Прошу встретиться со мной в задней комнате ресторана „Зеленый дракон", что в переулке около дома 189 по Натан-роуд, сегодня в три». Подписи не было.


На другой стороне паддока[149] рядом с финишем направлявшийся к своему тренеру Ричард Кван вдруг заметил Улыбчивого Цзина, председателя совета директоров банка «Цзин просперити», который приходился ему дальним родственником. Тот стоял на трибуне, направив бинокль на Пайлот Фиша.

— Привет, Шестой Двоюродный Брат, — радушно окликнул Кван по-кантонски. — Ел ли ты рис сегодня?

Хитрый старик тут же насторожился.

— Денег ты у меня не получишь, — грубо бросил Цзин, обнажив зубы, торчавшие вперед, из-за чего казалось, что он постоянно улыбается.

— Почему это? — так же грубо спросил Ричард Кван. — Получил от меня взаймы семнадцать, ети его, миллионов и...

— Да, но это ссуда до востребования через девяносто дней — хорошо вложенные деньги. Мы всегда платили сорок процентов по займам, — огрызнулся старик.

— Ах ты, жалкая старая кость, я помог тебе, когда ты нуждался в деньгах! Теперь пора возвращать долг!

— Возвращать? Что возвращать? — Улыбчивый Цзин сплюнул. — За все эти годы я возвратил тебе целое состояние. Я рисковал, а ты извлекал прибыль. Вся эта беда случилась в самое неподходящее время! У меня ни единого медяка наличностью! Я не такой, как некоторые банкиры. У меня деньги всегда используются с умом.

Как утверждала молва, они «использовались с умом» на наркотики. Ричард Кван, конечно, никогда об этом не спрашивал, и никто ничего точно не знал, но все считали, что банк Улыбчивого Цзина — одно из мест, где тайно отмываются доходы от наркоторговли, которая по большей части велась через Бангкок.

— Послушай, Двоюродный Брат, мы же одна семья, — начал Ричард Кван. — Это лишь временные трудности. На нас напали заморские дьяволы, так их и так. Когда подобное случается, цивилизованные люди должны быть заодно!

— Согласен. Но причина изъятия денег из «Хо-Пак» — ты. Ты. Снимают вклады из твоего банка, а не из моего. Ты каким-то образом задел этих блудодеев! Они копают под тебя — ты что, газет не читаешь? Да, и у тебя, как я слышал, вся наличность ушла на какие-то очень скверные сделки. Ты, Двоюродный Брат, сам сунул голову в кангу[150]. Добудь деньги у этого своего партнера-полукровки, гнусного сына малайской шлюхи. У него миллиарды — или у Прижимистого... — Старик вдруг захихикал. — Десять против одного, что старый блудодей даст тебе в долг!

— Если меня пустят под откос, то скоро доберутся и до «Цзин просперити».

— Ты мне не угрожай! — озлобился старик. В уголках губ у него постоянно собиралась слюна, губы то закрывали зубы, то раскрывали в характерной гримасе. — Если ты обанкротишься, я тут ни при чем. Зачем переносить свой скверный джосс на семью? Ничего во вред тебе я не сделал. Зачем ты пытаешься перенести на меня свой плохой джосс? Если сегодня... айийя, если сегодня он действительно на меня перекинется и эти вкладчики, собачья кость, начнут снимать деньги, я не продержусь и дня!

Ричарду Квану моментально стало легче оттого, что над империей Цзин тоже нависла угроза. «Хорошо, очень хорошо. Мне пригодится весь его бизнес. Особенно выход на Бангкок». Тут он бросил взгляд на большие часы над тотализатором и застонал. Пошёл лишь седьмой час, а в десять откроются банки и фондовая биржа. Он уже договорился с «Блэкс», «Викторией», «Бомбеем», а также «Истерн банк оф Коулун» о залоге ценных бумаг, которые покроют все с лихвой, но нервничал. И был взбешен. Ему пришлось заключить кое-какие очень нелегкие соглашения, соблюдать которые совсем не хотелось.

— Ну ладно, Двоюродный Брат, всего пятьдесят миллионов на десять дней — прежние семнадцать миллионов я продлю на два года,, а через тридцать дней добавлю ещё двадцать.

— Пятьдесят миллионов на три дня за десять процентов в день, причем твой сегодняшний заем будет дополнительным обеспечением, а ещё я возьму, как ещё одно дополнительное обеспечение, закладную на твою недвижимость в Сентрал!

— Шёл бы ты блудить в ухо своей матери! Это стоит в четыре раза больше.

Улыбчивый Цзин пожал плечами и снова направил бинокль на Пайлот Фиша.

— Неужели эта черная громадина тоже побьет Баттерскотч Лэсс? Ричард Кван угрюмо посмотрел на лошадь Горнта.

— Не побьет, если только мой тренер с жокеем не сговорятся осадить её или что-то ей подсыпать!

— Гнусные ворюги! Никому доверять нельзя! Моя лошадь ни разу не выходила в призеры. Ни разу. Не приходила даже третьей. Какая гнусность!

— Пятьдесят миллионов на неделю — два процента в день?

— Пять. Плюс недвижимость в Сент...

— Никогда!

— Возьму пятьдесят процентов.

— Шесть процентов, — сказал Ричард Кван.

Улыбчивый Цзин прикинул свой риск. И возможную прибыль. Прибыль обещала быть огромной, если... Если «Хо-Пак» не рухнет. И даже если это случится, прекрасным покрытием для займа будет недвижимость. Да, прибыль будет огромной при условии, что не случится массового изъятия вкладов у него самого. Может быть, он сможет рискнуть, заложить некоторые будущие отправки и заработать эти пятьдесят миллионов?

— Пятнадцать процентов, и это последнее слово, — буркнул он, зная, что к полудню, оценив состояние рынка и развитие банковской паники, отзовет предложение или изменит его — и продолжит продавать акции «Хо-Пак», играя на понижение с большой выгодой. — Можешь дать Баттерскотч Лэсс в придачу.

Ричард Кван грязно выругался, и они продолжили торговаться, пока не сошлись на пятидесяти миллионах по требованию в два часа. Наличными. Кван также закладывал Улыбчивому Цзину тридцать девять процентов собственности в Сентрал в качестве дополнительного обеспечения и четверть стоимости своей кобылы. Все решила Баттерскотч Лэсс.

— Что насчет субботы?

— Ты о чем? — От этой гримасы и выдающихся вперед зубов Ричарда Квана уже тошнило.

— Наша лошадка в пятом заезде, хейя? Послушай, Шестой Двоюродный Брат, может, нам лучше договориться с жокеем Пайлот Фиша? Мы осадим нашу лошадь — она будет фаворитом — и на всякий случай поставим на Пайлот Фиша и Ноубл Стар!

— Прекрасная идея. Решим в субботу утром.

— Лучше устранить Голден Леди тоже, а?

— Это предложил тренер Джона Чэня.

— И-и-и, этот глупец допустил, чтобы его похитили. Я буду рассчитывать, что ты предоставишь мне реальную информацию о том, кто победит. Я тоже хочу поставить на победителя! — Улыбчивый отхаркнулся и сплюнул.

— Да обделаются все боги, а мы все разве не хотим?! Эти паршивые тренеры и жокеи! Самое отвратительное то, что они обходятся с нами, владельцами, как с марионетками. Кто им платит зарплату, хейя?

— Скаковой клуб, владельцы, но больше всего — те игроки, которые не в курсе дела. Я слышал, ты вчера вечером был в старушке «Вик» и ужинал, как заморские дьяволы.

Ричард Кван расплылся в улыбке. Ужин с Венерой Пань прошел с большим успехом. На ней было купленное им новое платье от Кристиана Диора, длина до колена, черный облегающий шелк на чехле из газа. Когда банкир увидел, как Венера выходит из его «роллс-ройса» и поднимается по ступенькам «Вик», сердце у него забилось, а «тайный мешочек» сжался.

Довольная эффектом, произведенным на весь зал при входе, она сияла улыбкой и массивными золотыми браслетами. Даже настояла на том, чтобы подняться по великолепной лестнице, а не ехать в лифте. Всю грудь у него сдавило от тщательно скрываемой радости и ужаса. Они прошли между столиками, за которыми чинно ужинали холеные европейцы и китайцы. Многие были в вечерних туалетах — мужья и жены, туристы и местные жители, мужчины за деловым ужином, любовники всех возрастов и национальностей и те, что ещё не стали ими. На нем был новый тёмный костюм от портного с Сэвил-Роу[151] из самого дорогого и тонкого кашемира. Пока они добрались до лучшего столика, который стоил ему одну красненькую — сто долларов, — он махнул рукой многим знакомым и простонал про себя четыре раза при виде четырех закадычных друзей-китайцев и их жен. Почтенные матроны, с пышными прическами, увешанные драгоценностями, уставились на него остекленелыми глазами.

Ричард Кван поежился. «Настоящие блудницы эти жены, и все они одинаковы, — думал он. — О-хо-хо! Ловят тебя на лжи ещё до того, как ты успел что-то сплести». Он пока не был дома и не видел Майлин, которой наверняка уже доложили о Венере Пань по меньшей мере три доброхотки подруги. «Ну и что, пусть устроит разнос, повопит какое-то время, порыдает, порвет на себе волосы, чтобы разрядить дьявольскую злобу. А потом я осторожно замечу, что она стала слишком раздражительной из-за происков врагов — ну как можно слушать вздорных баб? И смиренно упомяну, что три недели назад заказал манто из цельных шкурок норки и должен получить его сегодня, чтобы она смогла блеснуть на скачках в субботу. И тогда в доме воцарится мир — до следующего раза. И все же как разумно я поступил, — фыркнул он, — заказав эту норку». Его нисколько не смущало, что заказал он её для Венеры Пань и сегодня утром, всего час назад, лежа в её теплых объятиях, обещал привезти манто нынче вечером, чтобы она могла надеть его на скачки в субботу. «Все равно это слишком дорогая вещь для такой проститутки, — думал он. — Манто стоит сорок тысяч гонконгских долларов. Куплю ей другое. А-а, может, удастся найти какое-нибудь ношеное...»

Он заметил на себе косой взгляд Улыбчивого Цзина.

— Что такое?

— Венера Пань, хеш?

— Я тут решил заняться киноиндустрией и сделать её звездой, — с шиком заявил он, гордый тем, какую легенду придумал — для оправдания перед женой.

— И-и-и, но ведь это рискованный бизнес, хейя? — впечатлился Улыбчивый Цзин.

— Да, но есть способы застраховать риск. — И он многозначительно подмигнул.

— Айийя, ты имеешь в виду порнофильмы? О! Дай знать, когда наладишь производство: я бы посмотрел парочку. Голая Венера Пань! Айийя, вся Азия будет платить, чтобы увидеть такое! Как она в постели?

— Восхитительна! Теперь, когда я её кой-чему научил. Она была девственница, когда я перв...

— Какая удача! — воскликнул Улыбчивый Цзин. И добавил: — Сколько раз ты брал штурмом эту «твердыню»?

— Вчера вечером? Трижды — и каждый «штурм» был яростнее и дольше предыдущего! — Ричард Кван наклонился вперед. — Никогда не видывал «сердцевины цветка» лучше, чем у неё. Да. А какой треугольник! Восхитительные шелковые волоски, внутренние губы розовые и чувственные. И-и-и, а «нефритовые врата»... просто как сердечко. «Один квадратный дюйм» совершенной овальной формы, розовый, ароматный. И «жемчужина на пороге» тоже розовая...

Ричард Кван почувствовал, что покрывается потом, вспомнив, как она подала ему большую лупу и раскинулась на диване. «Вот, — с гордостью сказала она. — Полюбуйся на „богиню", которой собирается поклоняться твой „лысый монах"». И он полюбовался. Очень тщательно.

— Лучшая из всех моих подружек, — откровенничал Ричард Кван, привычно преувеличивая. — Я тут подумывал, не купить ли ей кольцо с большим бриллиантом. Бедная сладкоречивая малышка так плакала сегодня утром, когда я уходил из квартиры, которую снял для неё. Она клялась, что покончит с собой, потому что безумно влюблена в меня. — Он сказал это слово по-английски.

— И-и-и, счастливчик! — Улыбчивый Цзин знал по-английски лишь слова любви. Спиной он почувствовал чей-то взгляд и обернулся.

В следующей секции трибун, в пятидесяти ярдах от него, чуть выше, стоял заморский дьявол — полицейский Большая Гора Дерьма, ненавидимый всеми глава департамента уголовного розыска Коулуна. Холодные рыбьи глаза не отрываясь смотрели на Улыбчивого, на шее у копа висел бинокль. «Айийя», — воскликнул про себя Цзин, стремительно перебирая в голове все системы ловушек, сдержек и противовесов, которые защищали главный источник его дохода.

— Э? Что? Что с тобой, Улыбчивый Цзин?

— Ничего. Отлить хочу, вот и все. Присылай документы в два часа, если желаешь получить мои деньги. — Он с мрачным видом отвернулся и направился в туалет, гадая, известно ли полиции о предстоящем приезде заморского дьявола из Золотой Горы, Великого Тигра Белых Порошков с диковинным именем Винченцо Банастасио.

Улыбчивый Цзин отхаркнулся и громко сплюнул. «Известно или неизвестно, это судьба. Меня они не тронут: я лишь банкир».


Роберт Армстронг заметил, что Улыбчивый Цзин беседует с банкиром Кваном, и преисполнился уверенности, что ничего доброго эти двое не замышляют. В полиции были прекрасно осведомлены о причастности Цзина и банка «Просперити» к наркоторговле, но пока не могли предъявить Улыбчивому ничего, кроме слухов, — никаких свидетельств против него самого или его банка. Ни прямых, ни даже косвенных, которые позволили бы особой службе задержать Цзина, допросить и срочно депортировать.

«Ничего, рано или поздно он оступится, — спокойно подумал Роберт Армстронг и снова навел бинокль сначала на Пайлот Фиша, потом на Ноубл Стар, Баттерскотч Лэсс и Голден Леди, кобылу Джона Чэня. — Которая из них в лучшей форме, хотелось бы знать».

Он зевнул и устало потянулся. Ещё одна долгая ночь прошла без сна. Вчера вечером, когда он уже выходил из Главного управления полиции Коулуна, начался переполох: некий аноним сообщил по телефону, что Джона Чэня видели на Новых Территориях, в небольшой рыбацкой деревушке Шадаоквок, которая делила пополам восточный отрезок границы.

Армстронг помчался туда с нарядом полиции и прочесал деревушку лачуга за лачугой. Поиски приходилось вести очень осторожно, потому что вся приграничная зона была местом неспокойным, не говоря уже о деревне, где располагался один из трех пограничных пропускных пунктов. Жители деревни — народ дерзкий, грубый, неуступчивый и агрессивный — хотели одного: чтобы их оставили в покое. Особенно полиция заморских дьяволов. В результате выяснилось, что вновь поднята ложная тревога, хотя и не без пользы: полицейские накрыли два нелегальных винокуренных заводика, небольшую фабрику, где из опиума-сырца делали морфин, а потом героин, и шесть игорных притонов.

Когда Армстронг вернулся в коулунское управление, поступил ещё один звонок о Джоне Чэне, на сей раз из Ваньчая с гонконгской стороны, в районе доков рядом с Глессингз-Пойнт. Звонивший якобы стал свидетелем того, как Джона Чэня, с повязкой из грязного бинта на правом ухе, заносили в многоквартирный дом. Этот очевидец назвал свое имя и номер водительского удостоверения, чтобы иметь возможность претендовать на вознаграждение в пятьдесят тысяч гонконгских долларов, назначенное «Струанз» и Благородным Домом Чэнь. Армстронг снова привел людей в указанное место, оцепил его и возглавил тщательный поиск. Было почти пять утра, когда он дал отбой операции и распустил подчиненных по домам.

— Брайан, лично я отправляюсь в койку, — объявил Армстронг. — Ещё одна напрасно потраченная ночь, просто фан пи[152].

Брайан Квок тоже зевнул.

— Да. Но раз уж мы в этих краях, может, позавтракаем в «Пара»? А потом, потом пойдем посмотрим на утреннюю разминку.

Усталость тут же как рукой сняло.

— Это ты здорово придумал!

Ресторан «Пара» на Ваньчай-роуд, рядом с ипподромом Хэппи-Вэлли, работал круглосуточно. Готовили в нем прекрасно, цены были невысокие, правда, он слыл местом встреч членов триад и их девиц. Когда в просторное, шумное, оживленное заведение, наполненное звоном посуды, широким шагом вошли двое полицейских, внезапно наступила тишина. Неверной, ныряющей поступью навстречу гостям устремился хозяин, Одноногий Ко, сияя лучезарной улыбкой, и проводил к лучшему столику.

Цзю ни ло мо и на тебя, Старый Друг, — мрачно проговорил Армстронг и, добавив ещё несколько отборных кантонских ругательств, остановил взгляд на компании молодых головорезов. Те смотрели на него разинув рот, но тут же нервно отвернулись.

Одноногий Ко захихикал, показав гнилые зубы.

— Ах, Господа, вы оказали честь моему бедному заведению. Дим сум?

— Почему бы и нет?

Дим сум — буквально «малая еда»[153] — это конвертики из теста на один укус, которые начиняют мелко нарезанными креветками, овощами или самым разнообразным мясом, затем варят на пару либо хорошо прожаривают и едят, чуть приправив соей, или крохотные порции курятины либо другого мяса под различными соусами, или всевозможные кондитерские изделия.

— Досточтимые Господа на ипподром?

Брайан Квок кивнул, прихлебывая жасминовый чай. Взгляд его скользил по посетителям, и многие занервничали.

— Кто выиграет в пятом?

Хозяин ресторана замешкался, понимая, что лучше сказать правду. Он осторожно произнес на кантонском:

— Ни про Голден Леди, ни про Ноубл Стар, ни про Пайлот Фиша, ни про Баттерскотч Лэсс ещё не... Ещё нет сведений, кого следует предпочесть. — Холодные черно-карие глаза остановились на нем, и он насилу сдержал дрожь. — Клянусь всеми богами, именно так и говорят.

— Хорошо. Я приеду сюда в субботу утром. Или пришлю своего сержанта. Шепнешь ему на ухо, не затевается ли какая грязная игра. Да. А если выйдет так, что какой-то из лошадей в корм подмешали допинг или какую-то подсекли и я не буду знать об этом в субботу утром... то, может статься, что твои супы останутся тухнуть лет на пятьдесят.

— Да, Господин, — нервно хохотнул Одноногий Ко. — Позвольте теперь распорядиться насчет вашей ед...

— Пока ты здесь: что болтают про Джона Чэня?

— Ничего. О, просто ничего, Досточтимый Господин. — Над верхней губой Одноногого выступили капельки пота. — Никакой информации о нем — Благоухающая Гавань чиста, как сокровище девственницы. Ничего, Господин. Реальных слухов — ни на ветерок собачий, хотя все ищут. Я слышал, что предложено огромное дополнительное вознаграждение.

— Да? Сколько?

— Ещё сто тысяч долларов, если его найдут в течение трех дней. Оба полицейских присвистнули.

— Предложено кем? — спросил Армстронг. Преданно глядя на него, Одноногий пожал плечами.

— Никто не знает, Ваша Светлость. Говорят, один из Драконов — или все Драконы. Сто тысяч и продвижение по службе, если за три дня... если его вызволят живым. Прошу вас, позвольте теперь распорядиться насчет вашей еды.

Они смотрели ему вслед.

— Что это ты наехал на Одноногого? — спросил Армстронг.

— Надоело его сладкоречивое лицемерие — и все эти мелкие головорезы поганые. Только плеткой можно решить наши проблемы с триадами.

Армстронг заказал пиво.

— Когда я надавил на сержанта Тан-по, не ожидал, что это подействует так быстро. Сто тысяч — деньги немаленькие! Не может быть, чтобы это было просто похищение. Господи Иисусе, такая сумма! Должно быть, тут что-то особенное.

— Да. Если это правда.

Но ни к каким выводам они не пришли, а когда оказались на ипподроме, Брайан Квок пошёл связаться с Главным управлением, Армстронг же навел бинокль на Баттерскотч Лэсс. Кобыла уже покидала дорожку, чтобы отправиться вверх по склону холма назад в конюшни. «Похоже, она в прекрасной форме. Да и все остальные тоже. Черт, на которую ставить?»

— Роберт?

— О, привет, Питер. Питер Марлоу улыбнулся.

— Рано встаем или поздно ложимся?

— Поздно.

— Заметили, как рванула Ноубл Стар, хотя жокей ничего не предпринимал?

— Какой вы глазастый.

Усмехнувшись, Питер Марлоу покачал головой и указал на группу людей вокруг одной из лошадок.

— Это мне Дональд Мак-Брайд сказал.

— Ага! — Мак-Брайд, один из распорядителей на бегах, был невероятно популярен. Этот евразиец занимался недвижимостью и приехал в Гонконг из Шанхая в сорок девятом. — Он часом не сказал, кто победит? Уж кому знать, как не ему?

— Нет, не сказал, но пригласил в субботу в свою ложу. Вы как, идете на скачки?

— А как же! Я подойду к вам в членскую ложу — я с такими «шишками» дел не имею!

Какое-то время они наблюдали за лошадьми.

— Голден Леди смотрится хорошо.

— Они все хорошо смотрятся.

— Ничего нового не слышно про Джона Чэня?

— Ничего. — В бинокль Армстронг увидел Данросса, беседовавшего с несколькими распорядителями. Неподалеку терся человек из Эс-ай, приставленный к тайбаню Кроссом. «Папка в пятницу, — подумал полицейский. — Чем быстрее мы увидим эти папки АМГ, тем лучше». Он ощутил легкую тошноту и не мог понять, то ли это дурное предчувствие в отношении документов либо «Севрина», то ли просто усталость. Он потянулся было за сигаретой — и остановил себя: «Тебе не хочется курить, совсем не хочется». — Вам следует бросить курить, Питер. Это очень вредно.

— Да. Надо бросать. А у вас как, получается?

— Без труда. Да, Питер, вспомнил: старик дал добро на вашу поездку по пограничной дороге. Послезавтра, в пятницу, ровно в шесть ноль-ноль утра в Главном управлении Коулуна. Хорошо?

Сердце Питера Марлоу забилось чаще. Наконец-то он сможет взглянуть на материковый Китай, бросить взор в неизвестное. На Новых Территориях было лишь одно место — холм в пограничной полосе, — откуда туристы могли взглянуть на Китай, но находилось оно довольно далеко от границы и с него мало что удавалось увидеть. Даже в бинокль.

— Вот здорово! — в восторге воскликнул он.

По совету Армстронга он обратился с письменной просьбой к комиссару. Пограничная дорога вилась вдоль всего берега. Движение любого транспорта и пешеходов по ней было запрещено, исключение делалось только для местных жителей на отдельных участках. Она тянулась по широкой нейтральной полосе между колонией и Китаем. Раз в день по ней проходил патруль под особым контролем. Гонконгское правительство не хотело вносить разлад в отношения с КНР.

— С одним условием, Питер: вы молчите об этом около года.

— Даю слово.

Армстронг подавил ещё один зевок.

— Вы будете единственным янки, который когда-либо ездил или проедет по ней.

— Здорово! Спасибо.

— Почему вы приняли гражданство? Питер Марлоу задумался.

— Я — писатель. Это главный мой хлеб. Теперь люди начинают читать то, что я пишу. Возможно, мне хотелось бы иметь право выступать с критикой.

— Когда-нибудь были за «железным занавесом»?

— О да. В июле был в Москве на кинофестивале. Там Америку представлял фильм, снятый по моему сценарию[154]. А что?

— Ничего. — Армстронг вспомнил о московских штампах в паспортах Бартлетта и Кейси. — Просто спросил, — улыбнулся он.

— Услуга за услугу. Я тут слышал кое-что про винтовки Бартлетта.

— Вот как? — Армстронг мгновенно сделал стойку, весь внимание. Питер Марлоу, редкая птица в Гонконге, был вхож во все слои общества, многие враждующие кланы принимали его как своего.

— Вероятно, это всего лишь разговоры, но некоторые приятели приходят вот к каким заключениям...

— Китайцы?

— Да. Они считают, что эти винтовки — пробная отправка. Она предназначалась одному из ваших пиратствующих китайских граждан — по крайней мере, одному из тех, кто когда-то занимался контрабандой, — для переброски южновьетнамским партизанским бандам, вьетконговцам.

— Это слишком притянуто за уши, Питер, — хмыкнул Армстронг. — Гонконг не самый удобный перевалочный пункт для оружия.

— Да. Но эта отправка была особой, первой. С ней торопили, и осуществлена она была в спешке. Вы когда-нибудь слышали о группе «Дельта»?

— Нет. — Армстронг был поражен. Откуда Питер Марлоу знает об этой операции? Ведь Роузмонт, сообщивший о ней под большим секретом, уверял, что её держат в строжайшей тайне.

— Насколько я знаю, Роберт, это отряд специально подготовленных солдат американской армии, спецподразделение, которое действует во Вьетнаме небольшими группами под контролем американской группы технической поддержки. За этим названием скрывается ЦРУ. Похоже, они работают настолько успешно, что Вьетконгу срочно потребовалось современное оружие в больших количествах, и он готов хорошо платить. Поэтому винтовки и отправили сюда срочно на самолёте Бартлетта.

— А он с этим связан?

— Мои друзья в этом сомневаются, — произнес Марлоу, подумав. — Во всяком случае, винтовки американские, армейского образца, верно, Роберт? Так вот, если бы эта отправка прошла, то осуществлять крупные поставки было бы несложно.

— О, и каким образом?

— Оружие будут поставлять Соединенные Штаты.

— Что?

— Да-да. — Лицо Питера Марлоу оставалось спокойным. — На самом деле все очень просто: скажем, партизанам Вьетконга заранее сообщают точные сведения о том, когда, куда, в каком количестве и какое вооружение — от стрелкового оружия до ракет — прибывает во Вьетнам.

— Господи!

— Вот-вот. Вы же знаете, что такое Азия. Немного сян ю туда, немного — сюда, и увести все это не составит труда.

— Для них это будет все равно что иметь собственный арсенал! — воскликнул пораженный Армстронг. — А как они будут платить за оружие? Через какой-нибудь местный банк?

Питер Марлоу посмотрел на него:

— Опиумом. С доставкой сюда. Один из наших банков предоставляет финансирование.

Полицейский офицер вздохнул. Все встало на свои места, красивая схема.

— Не подкопаешься, — проговорил он.

— Да. Какой-нибудь паршивый ублюдок в Штатах — предатель — просто передает, что и когда. Таким образом, противник получает все необходимое оружие и боеприпасы, чтобы убивать наших собственных солдат. Он платит за оружие зельем, которое ему ничего не стоит. Насколько я представляю, это у них едва ли не единственный пользующийся спросом товар, который имеется в большом количестве и который легко приобрести. Опиум, доставленный сюда китайским контрабандистом, превращается в героин, потому что именно здесь есть специалисты по этой части. Предатели в Штатах заключают соглашение с мафией, которая продает героин с невероятной прибылью ещё большему числу детей и таким образом развращает и губит самый, черт побери, важный наш актив — молодое поколение.

— Как я уже сказал, не подкопаешься. Чего только некоторые подонки не сделают за деньги! — снова вздохнул Армстронг и расправил плечи. Он немного подумал. Вырисовывалась отчетливая картина. — Вам что-нибудь говорит фамилия Банастасио?

— Похожа на итальянскую, — промолвил Питер Марлоу с невинным выражением лица.

Информацию он получил от двух журналистов-португальцев, которые недолюбливали полицию. Когда он спросил, можно ли передать их соображения копам, де Вега сказал: «Конечно, но полиция никогда этому не поверит. Но ни слова про нас и не называйте никаких имен: ни Четырехпалого У, ни Контрабандиста Ба, ни Цзина, ни Банастасио — никого».

Помолчав, Армстронг спросил:

— Что ещё вам довелось услышать?

— Много чего, но на сегодня достаточно: сегодня моя очередь поднимать детей, кормить их завтраком и отправлять в школу. — Питер Марлоу закурил, и Армстронг снова болезненно ощутил, как хочется дымка его собственным легким. — Кроме одного, Роберт. Знакомый журналист просил передать, что, как он слышал, в Макао вскоре состоится большой сбор наркодельцов.

Голубые глаза сузились.

— Когда?

— Не знаю.

— Что за сбор?

— Основные игроки. По его словам, поставщики, импортеры, экспортеры, дистрибьюторы.

— Где именно в Макао?

— Он не сказал.

— Имена.

— Никаких имен. Он ещё добавил, что на это сборище приедет какая-то очень важная персона из Штатов.

— Бартлетт?

— Господи, Роберт, я не знаю, а он не говорил. Линк Бартлетт, похоже, человек весьма приятный и прямой. Думаю, что его пытаются очернить сплетники и завистники.

Армстронг скептически улыбнулся.

— Я лишь коп, подозревающий всех и вся. Преступники есть везде — и на самом верху, и в нужнике. Питер, старина, передайте своему журналисту от меня: если захочет что-нибудь мне сообщить, пусть звонит напрямую.

— Он вас боится. Я тоже!

— Вы все у меня под колпаком, — улыбнулся в ответ Армстронг. Марлоу ему нравился. Суперинтендент был признателен ему за информацию. Слава богу, Питер — надежный посредник, умеющий держать язык за зубами. — Вот что, старина, спросите у него, где в Макао, и когда, и кто, и... — Тут его осенило, и Армстронг выпалил наудачу: — Питер, если бы вам нужно было выбрать в колонии самое подходящее место для ввоза и вывоза контрабанды, на чем бы вы остановились?

— Абердин или бухта Мирс. Каждому известно, что как раз эти места контрабандисты облюбовали ещё во времена основания Гонконга.

Армстронг вздохнул.

— Согласен.

«Абердин, — думал он. — Кто там у нас в Абердине? Один из двух сотен контрабандистов. Первенство держит, конечно же, Четырехпалый У. Четырехпалый У со своим большим черным „роллс-ройсом" (номерной знак — счастливая восьмерка), чертовым громилой Током Два Топорика и прытким племянничком, у которого американский паспорт и диплом Йельского — Йельского ли? — университета. На первом месте Четырехпалый. Потом Пун Хорошая Погода, Контрабандист Ба, Та Сапфок, Рыбак Пок... Господи, список бесконечен, это только те, о которых мы знаем. Так, а в бухте Мирс, на северо-востоке, рядом с Новыми Территориями? Братья Ба, Большеротый Фан и тысяча других...»

— Ну что ж, — подвел черту он, очень и очень довольный. Что-то подсказывало ему: это Четырехпалый, хотя слухи никак не связывали старика У с торговлей героином. — Услуга за услугу: передайте вашему журналисту, что сегодня из Пекина прибывает наша парламентская делегация, которая была там с визитом... Что случилось?

— Ничего. — Питер Марлоу старался, чтобы на лице ничего не отразилось. — Что вы говорили?

Армстронг пристально посмотрел на него и продолжил:

— Делегация прибывает из Кантона дневным поездом. В шестнадцать тридцать две на границе они пересядут с поезда на поезд. Мы узнали об изменениях в планах только вчера вечером, так что, возможно, вашему приятелю удастся взять эксклюзивное интервью. Похоже, им много чего удалось достичь.

— Спасибо. От имени моего приятеля. Да, спасибо. Я немедленно передам ему. Ну, мне надо идти...

К ним торопливо подошел Брайан Квок.

— Привет, Питер. — Он тяжело дышал. — Роберт, извини, но Кросс хочет видеть нас немедленно.

— Да пошло оно все к черту! — устало произнес Армстронг. — Говорил тебе, лучше подождать, прежде чем докладывать. Этот ублюдок вообще никогда не спит. — Он потер лицо, чтобы снять усталость. Под налитыми кровью глазами лежали тёмные круги. — Бери машину, Брайан, встретимся у главного входа.

— Хорошо. — Брайан Квок быстро ушел. Обеспокоенный Армстронг проводил его взглядом.

— Городская ратуша горит? — шутливо спросил Питер Марлоу.

— В нашем деле всегда где-нибудь горит, парень. — Полицейский глядел испытующе. — Пока я не ушел, Питер, хотелось бы узнать, чем вас так впечатлила новость о торговой делегации.

Помолчав, Марлоу ответил:

— Я был знаком с одним из них во время войны. С лейтенантом Робином Греем. Он был начальником лагерной полиции в Чанги последние два года[155]. — Теперь его голос стал ровным, немыслимо ровным и ледяным — Армстронг и не думал, что такое возможно. — Я ненавидел его, а он ненавидел меня. Надеюсь, что не встречу его, вот и все.

На другой стороне ипподрома, за кругом победителя, Горнт следил в бинокль, как Армстронг двинулся вслед за Брайаном Квоком. Потом, задумавшись, перевел окуляры на Питера Марлоу, который неторопливо направлялся к группе тренеров и жокеев.

— И везде-то он сует свой нос, ублюдок! — прошипел Горнт.

— А? Кто? О, Марлоу? — хихикнул сэр Дунстан Барр. — Он не сует нос, просто хочет как можно больше узнать о Гонконге. Его завораживает твое темное прошлое, старина, твое и Тайбаня.

— А у тебя нет семейных тайн, Дунстан? — мягко спросил Горнт. — Ты хочешь сказать, что ты и твоя семья кристально чисты?

— Боже избави! — благодушно откликнулся Барр, спеша задобрить Горнта. — Боже милостивый, нет! Копни поглубже любого англичанина — и наткнешься на пирата. Мы все под подозрением! Такова жизнь, а?

Горнт промолчал. Он презирал Барра, но тот был ему нужен.

— Я тут в воскресенье собираюсь устроить гулянку на яхте, Дунстан. Не хочешь поехать? Тебе будет интересно.

— Вот как? И кто будет почетным гостем?

— Я хотел пригласить только мужчин — без жен, а?

— Ага! Тогда я тоже играю, — тут же просветлел Барр. — Можно взять с собой подругу?

— Хоть две, если есть желание, старина. Чем больше, тем веселее. Будут только свои, люди надежные и проверенные. Пламм — он добрый малый, а его подруга чертовски веселая малышка. — Горнт заметил, что Марлоу двинулся в другую сторону: писателя окликнул кто-то из группы распорядителей, где главенствовал Дональд Мак-Брайд. Горнту вдруг кое-что пришло в голову, и он добавил: — А не пригласить ли мне и Марлоу тоже?

— Зачем, если ты считаешь, что он везде сует свой нос?

— Возможно, ему будет интересно послушать подлинную историю Струанов, наших отцов-основателей, пиратов прошлых и нынешних. — На лице Горнта блуждала улыбка, а Барр терялся в догадках, что за дьявольщину тот задумал.

Полнокровный толстяк вытер лоб.

— Господи, хоть бы дождь пошёл. Знаешь, Марлоу летал на «харрикейнах». Сбил трех проклятых «бошей» во время «Битвы за Англию», до того как его послали в Сингапур, в эту жуткую мясорубку. Никогда не прощу чертовым япошкам того, что они делали с нашими парнями там, здесь и в Китае.

— Я тоже, — мрачно согласился Горнт. — А ты знаешь, что мой отец был в Нанкине в тридцать седьмом, во время «Нанкинской резни»[156]?

— Нет. Господи, как он оттуда выбрался?

— Несколько дней его прятали свои: у нас там были давние добрые партнеры. Потом выдал себя за дружественного корреспондента лондонской «Таймс», наплел япошкам с три короба и вернулся в Шанхай. Его до сих пор мучают кошмары.

— Кстати о кошмарах, старина: не пытался ли ты устроить кошмар Иэну вчера вечером, когда отправился к нему на прием?

— Ты думаешь, он расквитался, поработав с моей машиной?

— Как? — Барр был потрясен. — Господи милостивый! Ты хочешь сказать, то, что с тобой случилось, подстроено?

— Главный цилиндр разрушен от удара. Механик считает, что это мог быть камень.

Барр не отрываясь смотрел на собеседника, качая головой.

— Иэн не дурак. Бешеный, да, но не дурак. Это было бы умышленное убийство.

— А что, это в первый раз, что ли?..

— На твоем месте, старина, я не стал бы говорить такие вещи публично.

— Но мы же свои люди, старик. Верно?

— Да. Коне...

— Вот и хорошо. — Горнт обратил на него взгляд тёмных глаз. — Наступает время, когда друзья должны держаться вместе.

— Как это? — мгновенно насторожился Барр.

— Да-да. Рынок очень нестабилен. Эта беда с «Хо-Пак» может здорово смешать все наши планы.

— Акции моей «Гонконг энд Ланьдао фармз» стоят прочнее Пика.

— Ты стоишь прочно при условии, что швейцарские банкиры и дальше будут открывать тебе новые кредитные линии.

Обычно красное лицо Барра побледнело.

— Что?..

— Без их займа тебе не прикупить «Гонконг докс энд уорвз», «Ройял иншуэранс оф Гонконг энд Малайя», не закрепиться в Сингапуре и не завершить множество других хитрых делишек, которые у вас на повестке дня — у тебя и у твоего новоиспеченного друга, Мейсона Лофта, вундеркинда с Треднидл-стрит[157]. Верно?

Барр уставился на приятеля, и по спине толстяка катился холодный пот. Он был потрясен тем, что Горнт посвящен в его секреты.

— Откуда ты узнал?

— У меня друзья наверху, старина, — засмеялся Горнт. — Не беспокойся, пока ты со мной, твоя ахиллесова пята неуязвима.

— Нам... нам никакая опасность не грозит.

— Конечно нет. — Горнт снова направил бинокль на свою лошадь. — О, кстати, Дунстан, мне может понадобиться твой голос на следующем заседании банка.

— Насчет чего?

— Ещё не знаю. — Горнт посмотрел на него сверху вниз. — Мне просто нужно знать, что я могу на тебя рассчитывать.

— Да. Да, конечно. — Барр нервно прикидывал, что у Горнта на уме и откуда могла просочиться информация. — Всегда рад удружить, старина.

— Благодарю. Ты продаешь акции «Хо-Пак»?

— Конечно. Вчера, слава богу, снял все свои деньги. А что?

— Я слышал, что сделка Данросса с «Пар-Кон» не состоится. Подумываю о том, чтобы сбыть с рук и его акции тоже.

— Вот как? Сделки не будет? Почему? Горнт язвительно улыбнулся.

— Потому, Дунстан, что...

— Привет, Квиллан, Дунстан. Прошу прощения, что прерываю. — К ним суетливо подошел Дональд Мак-Брайд, а за ним ещё двое. — Разрешите представить мистера Чарльза Блицманна, вице-президента компании «Америкэн суперфудз». Он возглавит новую объединенную компанию «Дженерал сторз — Суперфудз» и собирается обосноваться в колонии. Мистер Горнт и сэр Дунстан Барр.

Высокий светловолосый американец в сером костюме, галстуке и очках без оправы приветливо протянул руку.

— Рад познакомиться. Неплохой тут у вас ипподромчик.

Горнт пожал руку без всякого энтузиазма. Рядом с Блицманном крутился один из распорядителей Скакового клуба, теперешний тайбань компании «Эйч Кей дженерал сторз» Ричард Гамильтон Пагмайр. Этому заносчивому коротышке было около пятидесяти, и он всегда принимал свою малорослость как вызов.

— Привет, вы двое! Ну, кто выйдет победителем в пятом?

— Скажу после скачек, — процедил с высоты своего роста Горнт.

— Да ладно, Квиллан, ты же знаешь, что все будет решено ещё до того, как пройдет парад участников.

— Если сможешь это доказать, всем нам, я уверен, будет любопытно знать. Мне так точно, а тебе, Дональд?

— Я уверен, что Ричард просто шутит, — ответил Дональд Мак-Брайд. У этого шестидесятилетнего евразийца были приятные черты лица и теплая улыбка. — Вечно ходят слухи, что результаты скачек согласованы заранее, — добавил он, обращаясь к Блицманну, — но мы делаем все возможное, и если кого-нибудь поймаем, голова его полетит с плеч! Во всяком случае, с ипподрома он точно вылетит.

— Черт возьми, в Штатах тоже фальсифицируют результаты скачек. А здесь, где скачки непрофессиональные и широко доступные, смухлевать, я думаю, гораздо легче, — небрежно бросил Блицманн. — Этот твой жеребец, Квиллан, — он из Австралии, полукровка, верно?

— Да, — коротко бросил Горнт, покоробленный такой фамильярностью.

— Дон тут объяснял кое-какие ваши правила скачек. Я, конечно, хотел бы влиться в ваше скаковое братство — надеюсь стать и членом с правом голоса.

Сообщество немногих избранных, Скаковой клуб не спешил распахнуть свои двери для чужаков. Он объединял двести членов с правом голоса и четыреста без права голоса. Попасть в членскую ложу могли лишь первые. Только они пользовались привилегией иметь своих лошадей. Только они вольны были рекомендовать две кандидатуры в год для приема в клуб без права голоса. Принимать или не принимать, решали распорядители, их вердикт считался окончательным, а голосование было тайным. И только член с правом голоса мог стать распорядителем.

— Да, — повторил Блицманн, — это было бы просто здорово.

— Я уверен, что это можно устроить, — улыбнулся Мак-Брайд. — Клубу нужна «свежая кровь» — и новые лошади.

— Вы планируете жить в Гонконге, мистер Блицманн? — осведомился Горнт.

— Зовите меня Чак. Я сюда надолго, — ответил американец. — Полагаю, что я — новый тайбань «Суперфудз оф Эйша». Здорово звучит, верно?

— Великолепно! — вяло произнес Барр.

Блицманн, ещё не научившийся улавливать английскую иронию, самодовольно продолжал:

— Наш совет директоров в Нью-Йорке взвалил все на меня. Как выразился один человек из Миссури, «бак» остается здесь[158]. — Он улыбнулся, но никто этого выражения не оценил. — Я сюда по меньшей мере на пару лет и уже предвкушаю удовольствие от каждой проведенной здесь минуты. Мы готовимся переехать прямо сейчас. Завтра прилетает моя невеста...

— Вы только что поженились, мистер Блицманн?

— О нет, это просто... Просто мы так говорим в Америке. Мы женаты уже двадцать лет. Скоро в нашем новом доме все устроят, как ей хочется, и мы будем счастливы пригласить вас на ужин. Может, барбекю? Мы уже договорились о бифштексах, все будет в лучшем виде. Стейки на косточке и знаменитые нью-йоркские бургеры, их будут привозить сюда самолётом раз в месяц. И картошка из Айдахо, — с гордостью добавил он.

— Я рад слышать насчет картошки, — произнес Горнт, и все остальные притихли, зная, что он терпеть не может американскую кухню, особенно пережаренные бифштексы, гамбургеры и, как он её называл, «пастообразную печеную картошку». — Когда будет оформлено слияние?

— В конце месяца. Наше предложение принято. Все согласовано. Я действительно надеюсь, что наше американское «ноу-хау» придется к месту на вашем великолепном маленьком острове.

— Я полагаю, вы построите особняк?

— Нет, сэр. Дикки[159] вот, — продолжал Блицманн, и все изумленно захлопали глазами, — предоставил нам пентхаус в жилом доме своей компании на Блор-стрит, так что мы устроились как нельзя лучше.

— Удобно, — одобрил Горнт.

Остальные еле сдержались, чтобы не засмеяться. В доме номер один по Блор-стрит располагался самый старый и самый известный в колонии Дом Легкого Поведения. Заведение открыла в 1860-х годах одна из «юных леди» миссис Фотерингилл — Нелли Блор — на деньги, которые якобы предоставил ей Кулум Струан, и там до сих пор придерживались изначальных правил: только европейские или австралийские дамы, и никто из иностранных джентльменов или туземцев не допускается.

— Очень удобно, — повторил Горнт. — Только вот проходите ли вы по всем требованиям?

— Как вы сказали, сэр?

— Ничего. Я уверен, что Блор-стрит подходит на все сто.

— Вид великолепный, но вот сантехника никуда не годится, — пожаловался Блицманн. — Скоро моя невеста это дело исправит.

— Она ещё и сантехник? — съязвил Горнт.

— Нет, что вы, — засмеялся американец. — Но здорово разбирается в этом.

— Прошу прощения, мне нужно найти своего тренера. — Горнт кивнул остальным и повернулся к Мак-Брайду: — Дональд, можно тебя на минутку? Это насчет субботы.

— Конечно, мы скоро увидимся, мистер Блицманн.

— Разумеется. Но зовите меня Чак. Удачного вам дня. Мак-Брайд отошел вместе с Горнтом.

— Надеюсь, ты говорил несерьезно, предлагая его в члены с правом голоса? — спросил Горнт, когда они остались одни.

— Вообще-то, серьезно. — Было видно, что Мак-Брайду не по себе. — Ведь это первый раз, когда крупная американская компания сделала заявку на то, чтобы прийти в Гонконг. Он будет иметь для нас довольно большое значение.

— Но это же не причина, чтобы допускать его сюда, верно? Сделаем его членом без права голоса. Тогда он сможет попасть на трибуны. А если хочешь пригласить его в свою ложу, это уже дело твое. Но членом с правом голоса? Боже милостивый, да он выберет «Суперфудз» своей эмблемой на скачках! С него станется...

— Он просто новичок и во многом не разбирается, Квиллан. Я уверен, что американец быстро пообтешется. Он человек достаточно приличный, хоть и делает немало оплошностей. Этот малый очень богат и...

— С каких это пор деньги стали паролем, отворяющим двери в Скаковой клуб? Тоже мне «Сезам, откройся»! Боже милостивый, Дональд, будь это так, на нас обрушилась бы целая лавина выскочек-китайцев — рисковых торговцев недвижимостью или игроков на фондовой бирже, сорвавших куш на нашем рынке. Нам и ветры пустить будет негде.

— Не согласен. Может быть, стоит увеличить число членов с правом голоса?

— Нет. Ни в коем случае. Конечно, вы, распорядители, поступите как вам заблагорассудится. Но я предлагаю подумать.

Горнт был членом с правом голоса, но не распорядителем. Каждый год двенадцать распорядителей избирались тайным голосованием двумястами членами с правом голоса. Имя Горнта каждый год фигурировало в открытом списке кандидатов в распорядители, и каждый год он не набирал достаточного числа голосов. Большинство распорядителей переизбиралось членами клуба ещё на один срок автоматически, пока они не уходили в отставку, хотя время от времени их лоббировали.

— Очень хорошо, — сказал Мак-Брайд. — Когда предложат его кандидатуру, я упомяну, что ты против.

Горнт многозначительно улыбнулся:

— Это равносильно тому, что он уже выбран. Мак-Брайд усмехнулся:

— Не думаю, Квиллан. На сей раз будет по-другому. Паг попросил меня представить его всем. Должен сказать, что каждый раз он производит неважное впечатление. Я познакомил его с Полом Хэвегиллом, и Блицманн тут же начал сравнивать банковские процедуры здесь и в Штатах самым нелицеприятным образом. А при знакомстве с Тайбанем, — тут седеющие брови Мак-Брайда взмыли вверх, — он заявил, что рад знакомству, потому что хотел услышать из первых уст о «Карге» Струан, Дирке Струане, а также других пиратах прошлого и торговцах контрабандным опиумом! — Он вздохнул. — Иэн и Пол, конечно же, забаллотируют его, так что не думаю, что тебе стоит сильно переживать. На самом деле я вообще не понимаю, почему Паг продался американцам.

— Потому что он не такой, как его отец. С тех пор как старый сэр Томас умер, дела у «Дженерал сторз» идут все хуже и хуже. Тем не менее Паг лично получает шесть миллионов американских долларов и нерасторжимый контракт на пять лет. Так что для него это одно удовольствие, никакой головной боли, и семье не о чем беспокоиться. Он хочет удалиться на покой в Англию: Эскот[160] и все такое.

— Ага! Тогда это очень хорошая сделка для старины Пага! — Мак-Брайд посерьезнел. — Квиллан, пятый заезд — интерес к нему просто огромный. Меня беспокоит, не вмешался бы кто. Мы собираемся усилить контроль над всеми лошадьми. Ходят слухи...

— Насчет допинга?

— Да.

— Слухи об этом ходят всегда, и всегда кто-нибудь пытается это сделать. Я считаю, что распорядители работают очень хорошо.

— Вчера вечером мы договорились ввести новое правило: впредь будет проводиться обязательный анализ на допинг до и после каждого заезда, как это делается на всех основных ипподромах в Англии и Америке.

— А успеваем к субботе? Как вы собираетесь это организовать?

— Пока не найдем специалиста, этим согласился заниматься доктор Мэн, полицейский патологоанатом.

— Прекрасная идея, — согласился Горнт. Мак-Брайд вздохнул:

— Да, но Могучему Дракону не справиться с Местной Змеей. — Он повернулся и ушел.

Горнт задумался, потом подошел к своему тренеру, который стоял рядом с Пайлот Фишем и беседовал с его жокеем, Блуи Уайтом. Оба были австралийцы. Блуи Уайт числился менеджером в одном из транспортных подразделений компании Горнта, чтобы выступать как любитель.

— Доброе утро, мистер Горнт, — поздоровались они. Жокей тронул рукой спустившийся на лоб завиток волос.

— Доброе утро. — Горнт посмотрел на них, а потом спокойно произнес: — Блуи, если выиграешь, получишь премию пять тысяч. Финишируешь позади Ноубл Стар — будешь уволен.

Невысокий, крепко сбитый мужчина побелел.

— Есть, папаша!

— Иди лучше переоденься, — распорядился Горнт, отпуская его.

— Я выиграю, — проговорил Блуи Уайт, уходя.

— Пайлот Фиш в очень хорошем состоянии, мистер Горнт, — встревоженно проговорил тренер. — Он постара...

— Если Ноубл Стар выиграет, ты уволен. Если Ноубл Стар финиширует раньше Пайлот Фиша, ты уволен.

— Клянусь, мистер Горнт. — Тренер вытер со лба внезапно выступившую испарину. — Я не слежу за тем, кто...

— Я не предлагаю что-либо делать. Я просто говорю, что будет с тобой. Горнт мило кивнул и направился в ресторан клуба, откуда открывался вид на ипподром. Он заказал свой любимый завтрак — яйца «бенедикт» под голландским соусом, приготовленным по его собственному рецепту, который в ресторане держали исключительно для него, и яванский кофе, который поставлял тоже он.

Он пил третью чашку, когда подошел официант.

— Простите, сэр, вас к телефону. Горнт направился к аппарату.

— Слушаю.

— Привет, мистер Горнт. Это Пол Чой... племянник мистера У... Надеюсь, не потревожил?

Горнт был удивлен, но виду не показал.

— Довольно рано звоните, мистер Чой.

— Да, сэр, но я решил в первый день выйти на работу пораньше, — торопливо проговорил молодой человек. — Поэтому, когда пару минут назад раздался звонок, оказалось, что я тут один. Звонил мистер Бартлетт, Линк Бартлетт. Ну, вы знаете, этот парень с контрабандными винтовками, миллионер.

— Бартлетт? — встревожился Горнт.

— Да, сэр. Он сказал, что хотел связаться с вами: якобы что-то срочное. Сказал, что пытался дозвониться к вам домой. Я прикинул, что к чему, и сделал вывод, что вы можете быть на разминке и что мне лучше не сидеть на заднице ровно. Надеюсь, не побеспокоил?

— Нет. Что он сказал?

— Только что хотел поговорить с вами. Спросил, в городе ли вы. Я сказал, что не знаю, но поищу, оставлю вам записку и перезвоню ему.

— Откуда он звонил?

— «Вик энд Альберт», коулунская сторона. Шесть шесть два два три три, добавочный семь семь три — это добавочный его офиса, а не люкса.

Сказанное произвело на Горнта сильное впечатление.

— В закрытый рот мухи не залетают, мистер Чой.

— Господи, мистер Горнт, уж об этом вам точно никогда не стоит беспокоиться, — с жаром выпалил Пол Чой. — Мой старый Дядя У вколотил в нас это на всю жизнь.

— Хорошо. Спасибо, мистер Чой. До скорой встречи.

— Да, сэр.

Горнт повесил трубку, подумал, потом набрал номер отеля.

— Семь семь три, пожалуйста.

— Линк Бартлетт.

— Доброе утро, мистер Бартлетт. Это мистер Горнт. Чем могу помочь?

— Ха, спасибо, что перезвонили. У меня есть тревожные новости, которые вроде бы вяжутся с тем, что мы с вами обсуждали.

— Вот как?

— Да. Название «Тода шиппинг» вам что-нибудь говорит? Горнт живо заинтересовался.

— «Тода шиппинг» — огромный японский концерн: кораблестроительные верфи, сталелитейные заводы, тяжелое машиностроение. У «Струанз» заключена с ними сделка на два судна, кажется балкеры. А что?

— Похоже, что у «Тода» есть неоплаченные векселя «Струанз», шесть миллионов американских долларов тремя платежами — первого, одиннадцатого и пятнадцатого числа следующего месяца — и ещё шесть миллионов в течение девяноста дней. Кроме того, ещё шесть целых восемь десятых миллиона «Струанз» должны выплатить восьмого банку «Орлин интернэшнл» — вы их знаете?

Горнту стоило больших усилий говорить так, будто ничего не случилось.

— Да-да, я слышал о них, — пробормотал он, изумленный тем, что американец знает такие подробности о задолженностях. — Так и что?

— А то, что, насколько мне известно, «Струанз» располагают лишь одной целой тремя десятыми миллиона, у них нет финансовых резервов и недостаточный оборот средств, чтобы произвести платеж. Никаких значительных доходов не ожидается до получения семнадцати миллионов в качестве доли от одной из сделок «Коулун инвестментс», а это произойдет не раньше ноября, и они уже на двадцать процентов превысили свой кредит в банке «Виктория».

— Это... это весьма конфиденциальные сведения, — выдохнул Горнт. Сердце бешено колотилось в груди, воротник рубашки стал тесным. О двадцатипроцентном превышении кредита он знал — ему сказал Пламм. Об этом могли знать все члены совета директоров банка. Но не подробные сведения о наличных средствах компании или их обороте.

— Зачем вы мне все это говорите, мистер Бартлетт?

— Насколько ликвидны вы?

— Я уже говорил вам, что «Ротвелл-Горнт» в двадцать раз сильнее «Струанз», — автоматически соврал он. Эта ложь далась без труда, а в голове вертелись восхитительные возможности, которые открывала полученная информация. — А что?

— Если я заключу сделку со «Струанз», они используют мой авансовый платеж, чтобы соскочить с крючка «Тода» и «Орлин», — при условии, что не получат от своего банка дополнительного кредита.

— Да.

— «Вик» поддержит Данросса?

— Они всегда его поддерживали. А что?

— Если они этого не сделают, у него будут большие проблемы.

— «Струанз» довольно крупный акционер. Банк обязан поддерживать их.

— Но Данросс превысил кредит, и Хэвегилл ненавидит его. Акции дома Чэнь, «Струанз» и их номинальных лиц вместе составляют двадцать один процент...

У Горнта чуть трубка не выпала из рук.

— Где, черт возьми, вы берете эту информацию? Такого не может знать никто, кроме своих!

— Верно, — спокойно согласился американец. — Но это факт. Вы могли бы собрать остальные семьдесят девять процентов?

— Что?

— Будь у меня партнер, который смог бы настроить банк против «Струанз» — только на этот раз, — и если им нигде больше не предоставят кредита... Грубо говоря, все дело в том, чтобы рассчитать время. Данросс поставил себя в смертельно опасное положение, перебрав с кредитами, и это означает, что он уязвим. Если его банк не предоставит «Струанз» кредит, ему придется что-то продавать — или добиваться открытия новой кредитной линии. И в том и в другом случае он широко раскрыт для атаки и созрел для того, чтобы его купили по распродажной цене.

Горнт вытер пот со лба, голова шла кругом.

— Где, черт возьми, вы получили всю эту информацию?

— Позже, не сейчас.

— Когда?

— Когда войдем в клинч.

— Насколько... насколько вы уверены, что ваши цифры верны?

— Вполне уверен. У нас его балансы за последние семь лет. Несмотря на всю свою выдержку, Горнт растерялся:

— Но это невозможно!

— Может, поспорим?

Теперь Горнт был потрясен по-настоящему и пытался заставить сознание работать. «Будь осторожен, — увещевал он себя. — Ради бога, держи себя в руках».

— Если... если у вас все это есть, если вам это известно и вы получаете последнее... структуру взаимосвязей их компании... Если бы вы это знали, со «Струанз» можно было бы делать все, что угодно.

— Это у нас тоже есть. Хотите участвовать?

Горнт услышал свой спокойный голос, хотя никакого спокойствия не ощущал:

— Конечно. Когда мы могли бы встретиться? На ланче?

— А что, если встретиться сейчас? Но не здесь, и не в вашем офисе. Нужно, чтобы все было шито-крыто.

Сердцу Горнта стало тесно в грудной клетке. Во рту появился отвратительный привкус. Горнт мучительно раздумывал, насколько можно доверять Бартлетту.

— Я... я пришлю за вами машину. Мы можем поговорить в машине.

— Прекрасная идея, но, может, я встречу вас на гонконгской стороне? У терминала «Голден ферриз» через час.

— Прекрасно. Моя машина — «ягуар», номер — четыре восьмерки. Я буду у стоянки такси.

Он повесил трубку, какое-то время стоял, уставившись на телефон, потом вернулся за столик.

— Надеюсь, новости не плохие, мистер Горнт?

— Э-э... нет, совсем нет. Благодарю.

— Ещё немного вашего особого кофе? Только что сварили.

— Нет, благодарю вас. Лучше полбутылочки шампанского. «Тэтэнже блан де блан». Пятьдесят пятого года. — Он откинулся на стуле. Ощущение было очень странное. Враг почти у него в руках — если факты американца верны, если ему можно доверять и если он не состоит в каком-нибудь хитром заговоре с Данроссом.

Принесли вино, но Горнт едва попробовал его. Всем существом он сосредоточился на предстоящей встрече, скрупулезно все анализируя и готовясь.


Высокий американец пробирался через толпу, и на мгновение Горнт позавидовал ему: его подтянутой стройной фигуре, легкой небрежной одежде — джинсы, рубашка с открытым воротом, спортивная куртка — и очевидной уверенности. Увидев «навороченный» фотоаппарат, англичанин язвительно улыбнулся, потом поискал глазами Кейси. Когда стало очевидно, что Бартлетт один, он ощутил разочарование. Но не расстался с восхитительным предвкушением, владевшим им с той самой минуты, когда он положил телефонную трубку.

Горнт нагнулся и открыл дверцу.

— Добро пожаловать на гонконгскую сторону, мистер Бартлетт, — сказал он с вымученной веселостью, заводя мотор, и поехал по Глостер-роуд в сторону Глесингз-Пойнт и яхт-клуба. — Ваша осведомленность просто поразительна.

— Без шпионов не обойтись, верно?

— Обойтись можно, но это было бы непрофессионально. Как поживает мисс Кейси? Я думал, она будет с вами.

— Она в это не посвящена. Пока.

— Вот как?

— Нет. В план начальной атаки Кейси не посвящена. Так будет лучше для пользы дела.

— Она ничего не знает? Даже о том, что вы мне звонили?

— Нет. Абсолютно ничего. После паузы Горнт обронил:

— Я считал, что она — ваш исполнительный вице-президент... ваша правая рука, как вы её называли.

— Она таковой и является, но босс «Пар-Кон» — я, мистер Горнт.

На Горнта смотрели спокойные глаза, и он в первый раз почувствовал, что это правда и что его первоначальная оценка неверна.

— Я в этом никогда и не сомневался, — промолвил он, а внутри все стонало в ожидании: когда же американец раскроет карты?

И тут Бартлетт сказал:

— Давайте остановимся где-нибудь здесь: хочу кое-что вам показать.

— Конечно. — Горнт вел машину вдоль набережной по Глостер-роуд в обычном плотном потоке. Через некоторое время он нашел парковку в Козуэй-Бэй рядом с укрытием от тайфунов с множеством плавучих островов — лодок всевозможных размеров.

— Вот. — Бартлетт вручил ему папку с машинописными листами. Это была подробная копия баланса «Струанз» за год до того, как компания выставила акции на продажу.

Горнт скользил глазами по цифрам.

— Господи, — бормотал он. — Значит, гибель «Нетающего облака» обошлась им в двенадцать миллионов?

— Они из-за этого чуть не обанкротились. Похоже, на борту было немало различного «левого» груза. Незастрахованные реактивные двигатели для Китая.

— Конечно, незастрахованные. Как, черт побери, можно застраховать контрабанду? — Горнт старался запомнить цифры. Он был потрясен. — Знай я хоть половину этого, достал бы их в прошлый раз. Могу я оставить бумаги у себя?

— Когда мы заключим соглашение, я передам вам копию. — Бартлетт забрал назад папку и протянул ему лист бумаги. — Прикиньте-ка масштабы вот этого.

На бумаге была изображена схема паевого участия «Струанз» в «Коулун инвестментс» и подробно расписывалось, каким образом тайбань через подставные фирмы полностью контролировал колосса — страхование, недвижимость, стивидорные операции, — который номинально считался самостоятельной компанией и числился таковой на фондовой бирже.

— Восхитительно, — со вздохом произнес Горнт, пораженный красотой схемы. — Открыто «Струанз» владеют минимальным пакетом акций, но осуществляют стопроцентный контроль, и все это держится в тайне.

— В Штатах придумавший такое сидел бы в тюрьме.

— Слава богу, в Гонконге другие законы и все это абсолютно легально. Может, чуть запутанно. — Оба рассмеялись.

Бартлетт положил бумагу в карман.

— У меня есть такие же подробные сведения об остальных их активах.

— Если называть вещи своими именами, что вы задумали, мистер Бартлетт?

— Совместную атаку на «Струанз» начиная с сегодняшнего дня. Блицкриг. Всю добычу делим «фифти-фифти». Вы получаете Большой Дом на Пике, престиж, его яхту — и ложу в Скаковом клубе, а также его положение распорядителя.

Горнт бросил на него проницательный взгляд.

— Мы знаем, что для вас в этом есть что-то особенное, — улыбнулся Бартлетт. — Но все остальное точно пополам.

— Кроме их мощностей в Кай-Так. Они нужны для моей авиалинии.

— Хорошо. Но тогда я хочу «Коулун инвестментс», «Кей-ай».

— Нет, — тут же насторожился Горнт. — Это мы должны поделить «фифти-фифти», и все остальное тоже.

— Нет. Вам нужен Кай-Так, а мне нужна «Коулун инвестментс». Это будет прекрасная основа для прыжка «Пар-Кон» в Азию.

— Почему?

— Потому что все большие состояния в Гонконге построены на недвижимости. «Кей-ай» послужит мне прекрасной основой.

— Для будущих рейдов?

— Конечно, — беззаботно подтвердил Бартлетт. — Ваш друг Пламм — следующий в списке. Мы поглотим его «Эйшн пропертиз» без труда. «Фифти-фифти». Верно?

Горнт надолго замолчал.

— А после него?

— «Гонконг энд Ланьдао фармз».

Сердце Горнта снова забилось. Он всегда ненавидел Дунстана Барра, но эта ненависть возросла втрое в прошлом году, когда по случаю дня рождения королевы тому присвоили рыцарское звание. Этой почести, не сомневался Горнт, сэр Дунстан удостоился за то, что не скупился на взносы в фонд консервативной партии.

— И каким образом вы хотели бы поглотить его?

— Для любой армии, страны или компании рано или поздно наступает момент, когда она становится уязвимой. Каждому военачальнику или президенту компании приходится иногда идти на риск, чтобы оставаться впереди других. Хочет он того или нет. Всегда есть противник, который лязгает зубами, вися у тебя на хвосте, который хочет твоего, хочет занять твое место под солнцем, твою территорию. Нужно быть осторожным, когда ты уязвим.

— А вы сейчас уязвимы?

— Нет. Был пару лет назад, а теперь нет. Теперь у меня есть мускулы, которые мне нужны — нам нужны. Если вы в деле.

Над головой кружила стая морских птиц. Они то камнем падали вниз, то с криком взмывали вверх.

— Что, по-вашему, я должен делать?

— Вы — зачинщик, застрельщик. Я прикрываю тылы. Как только вы пробиваете брешь в его обороне, я отправляю его в нокаут. Мы будем продавать акции «Струанз», играя на понижение. Как я понимаю, вы уже заняли позицию по отношению к «Хо-Пак»?

— Я продавал, да. В небольших количествах, — без труда солгал Горнт.

— Хорошо. В Штатах можно было бы сделать так, чтобы их собственные бухгалтеры слили сведения насчет оборота денежных средств какому-нибудь болтуну. И новость вскоре разнеслась бы по всему городу. Можно ли провернуть нечто подобное здесь?

— Кто его знает... Подбить их бухгалтеров на такое не удастся.

— Даже за хорошее вознаграждение?

— Да. Но слухи пустить можно. — Горнт мрачно улыбнулся. — Очень плохо поступил Данросс, что скрыл истинное положение дел от акционеров. Да. Это возможно. А потом?

— С самого начала торгов вы продаете акции «Струанз». По-крупному. Горнт закурил.

— Я играю на понижение, а что делаете вы?

— Открыто — ничего. Это наш козырь про запас.

— Допустим, это действительно так и я начинаю.

— А что, если я покрою все ваши убытки? Будет ли это достаточным подтверждением серьезности моих намерений?

— Что именно?

— Я оплачиваю все убытки и беру половину прибыли за сегодня, завтра и пятницу. Если он не обратится в бегство ко второй половине дня в пятницу, вы выкупаете акции обратно перед самым закрытием, и будем считать, что у нас не получилось. Если создастся впечатление, что он наш, мы интенсивно продаем по максимуму перед самым закрытием. За выходные он вымотается. В понедельник я выдергиваю у него из-под ног ковер, и наш блицкриг начался. Промашки быть не должно.

— Да. Если вам можно доверять.

— Сегодня к десяти часам я положу два миллиона долларов в любой швейцарский банк на ваше имя. Это десять миллионов гонконгских долларов, и этого, черт побери, достаточно, чтобы покрыть любые ваши возможные расходы в игре на понижение. Два миллиона долларов — и никаких условий, никаких векселей, лишь под ваше слово, что они идут на покрытие любых убытков. Но если мы выигрываем, прибыль и остальное делим, как условились, «фифти-фифти», кроме «Коулун инвестментс» для меня, мощностей «Струанз» в аэропорту Кай-Так для вас, а для Кейси и для меня — членства в Скаковом клубе с правом голоса. На бумагу мы это положим во вторник — после того, как он рухнет.

— Вы даете два миллиона американских долларов, и мне решать, когда покупать, чтобы покрыть любые убытки? — Горнту было трудно в это поверить.

— Да. Два миллиона — размер моего риска. Так что, как это может вас задеть? Никак. Зная ваше к нему отношение, он ничего не заподозрит, если вы начнете атаку, и не будет готов к моему молниеносному удару с фланга.

— Все зависит от того, насколько верны ваши цифры — суммы и даты.

— Проверьте их. У вас должна быть возможность сделать это — чтобы убедиться.

— Почему такая неожиданная перемена, мистер Бартлетт? Вы говорили, что подождете до вторника, — а может, и до более поздней даты.

— Мы тут кое-что проверили, и мне не понравились цифры, на которые мы вышли. Мы ничего не должны Данроссу. Для нас было бы сумасшествием связываться с ним, когда он настолько слаб. По сути дела, то, что я вам предлагаю, — огромный риск и огромный шанс: Благородный Дом против двух паршивых миллионов. Если мы выигрываем, это выльется в сотни миллионов.

— А если проигрываем? Бартлетт пожал плечами.

— Может, я поеду домой. Может, у нас сладится сделка «Ротвелл-Горнт» — «Пар-Кон». Иногда выигрываешь, но гораздо чаще проигрываешь. Но этот рейд слишком хорош, чтобы не попробовать. Без вас он не сработает. Я уже в достаточной мере познакомился с Гонконгом, чтобы понять: тут свои, особые правила. У меня нет времени им учиться. Да и зачем, когда у меня есть вы?

— Или Данросс?

Бартлетт усмехнулся, но никакого коварства Горнт в нем не заметил.

— Вы не перебирали кредиты, вы неуязвимы, а он — другое дело, ему не повезло. Что скажете? Начинаем рейд?

— Я бы сказал, убеждать вы умеете. Кто предоставил вам информацию — и этот документ?

— Узнаете во вторник. Когда «Струанз» рухнет.

— Ага, обещан откат мистеру Икс?

— А как же без него? Откат частично будет выплачен из прибыли, но не больше пяти процентов, все сверх того вычитается из моей доли.

— Итак, в два часа в пятницу, мистер Бартлетт? Именно тогда я решу, что пора выкупать акции и, возможно, потеряю ваши два миллиона. Или мы ещё посовещаемся и будем гнать волну дальше?

— В пятницу в два.

— Если продолжим после выходных, вы покроете любые дальнейшие риски дополнительным финансированием?

— Нет. Больше вам не потребуется. Два миллиона — это предел. Или ко второй половине дня в пятницу его акции пойдут вниз и он забегает как ошпаренный, или нет. Это не долговременный, хорошо организованный рейд. Это одноразовая... э-э... единовременная попытка поставить противнику детский мат. — На лице Бартлетта появилась довольная улыбка. — Я рискую паршивыми двумя миллионами для игры, которая войдет в историю. Меньше чем за неделю мы сокрушим Благородный Дом Азии!

Горнт кивнул, но внутри его раздирали сомнения. «Насколько я могу доверять тебе, мистер Чертов Рейдер, когда у тебя есть ключ к „Дьяволу" Данроссу?» Он глянул в окно, наблюдая за девочкой, которая кормовым веслом направляла свою лодку между джонок. Море казалось ей таким же безопасным и знакомым, как суша.

— Я подумаю над тем, что вы сказали.

— Как долго?

— До одиннадцати.

— Извините, но это рейд, а не деловая сделка. Или сейчас, или никогда!

— Почему?

— Ещё много надо сделать, мистер Горнт. Я хочу решить это сейчас или никогда.

Горнт бросил взгляд на часы. Времени было хоть отбавляй. Один звонок знакомому редактору китайской газеты — и любая переданная ему информация будет в киосках в течение часа. Горнт угрюмо улыбнулся про себя. «У меня самого есть скрытый козырь — Хэвегилл. Все увязывается прекрасно».

Морская птица с криком пролетела в сторону от моря, воспаряя с восходящими потоками воздуха к Пику. Горнт посмотрел ей вслед. И тут он различил на вершине Большой Дом — белоснежное пятно на зелени склона.

— Договорились, — бросил он и протянул руку. Бартлетт пожал её.

— Прекрасно. Все это строго между нами?

— Да.

— Куда вам перевести два миллиона?

— Банк Швейцарии и Цюриха в Цюрихе, счет номер один восемь один восемь один девять. — Горнт сунул руку в карман, обратив внимание, что пальцы дрожат. — Я вам его запишу.

— Не нужно. Счет на ваше имя?

— Боже упаси, нет! «Канберра лимитед».

— «Канберра лимитед» стала на два миллиона богаче! А через три дня, если повезет, вы будете тайбанем Благородного Дома. Как вам это? — Бартлетт открыл дверь и выбрался из машины. — Пока.

— Подождите, — испугался Горнт. — Я подброшу вас, ку...

— Нет, спасибо. Мне нужно позвонить. К тому же в девять пятнадцать у меня интервью с вашей подружкой Орландой, мисс Рамуш. Я подумал: что тут страшного? Пусть будет интервью. Потом, может, поброжу, пофотографирую. — Он весело махнул рукой и пошёл прочь.

Горнт вытер с ладоней пот. Прежде чем уехать из клуба, он сделал звонок Орланде, чтобы та позвонила Бартлетту и назначила свидание.

«Очень хорошо, — думал он, ещё не оправившись от шока. — Орланда присмотрит за ним, когда они станут любовниками, а они ими станут, и Кейси тут не преграда. Для Орланды ставки слишком высоки».

Он провожал Бартлетта взглядом и завидовал ему. Через несколько мгновений американец затерялся в ваньчайской толпе.

Горнт вдруг ощутил страшную усталость. «Слишком все это в точку, слишком здорово, слишком легко. И все же... и все же!» Трясущимися пальцами он достал сигарету и закурил. «Откуда у Бартлетта документы?»

Взгляд неумолимо возвращался к Пику. Горнт был одержим Большим Домом и огромной ненавистью, заставившей снова вспомнить предков: сэра Моргана Брока, которого Струаны разорили, Горта Брока, убитого Дирком Струаном, Тайлера Брока, преданного собственной дочерью. Сам того не желая, он вновь повторил клятву мести, которую принес отцу, а его отец дал своему — и так до сэра Моргана Брока. Оставшись без гроша в кармане, разоренный собственной сестрой, «Каргой» Струан, сэр Морган, парализованный, тень человека, умолял от имени всех призраков семьи Брок отомстить Благородному Дому и всем потомкам самого гнусного человека, который когда-либо жил на земле.

«О боги, дайте сил, — молил Квиллан Горнт. — Пусть окажется, что американец говорит правду. Я отомщу».



предыдущая глава | Благородный дом. Роман о Гонконге | cледующая глава