home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


33

17:50

— Привет, Иэн, — сказала Пенелопа. — Ты рано сегодня! Как прошел день?

— Прекрасно, прекрасно, — рассеянно ответил Данросс.

В дополнение ко всем остальным бедам перед тем, как он ушел из офиса, позвонил Брайан Квок, сообщил среди прочего, что АМГ, вероятно, убили, и предложил принять серьезные меры предосторожности.

— О, один из таких дней, да? — мгновенно догадалась она. — Может, выпьешь? Выпьешь шампанского?

— С удовольствием. — Тут он заметил, что она улыбается, улыбнулся в ответ и почувствовал себя значительно лучше. — Пенн, ты просто мысли читаешь!

Он бросил кейс на сервант и последовал за ней в одну из гостиных Большого Дома. Открытая бутылка шампанского стояла в ведерке со льдом, из двух бокалов уже пили, а ещё один, для него, лежал во льду.

— Кэти наверху. Читает Гленне сказку на ночь. — Пенелопа наполнила его бокал. — Она... она только что рассказала мне о... об этой... об этой болезни.

— Вот как? — Он принял у неё бокал. — Спасибо. Как это воспринял Эндрю? Он ничего не сказал сегодня.

— Она лишь собирается рассказать ему, вечером. Это шампанское — ей, для храбрости. — Пенелопа с болью взглянула на него. — У неё все будет нормально, да, Иэн?

— Думаю, да. У меня сегодня был долгий разговор с доктором Тули. Он сказал, что ничего страшного, назвал трех ведущих специалистов в Англии и ещё троих в Америке. Я послал телексы всем троим в Англию с просьбой назначить дату приема, а доктор Фергюсон отправит им по почте историю болезни — когда вы приедете, они уже должны будут её получить.

Она пила вино небольшими глотками. Дул легкий ветерок, и казалось, что не так душно. Высокие стеклянные двери в сад были открыты. Время близилось к шести вечера.

— Ты считаешь, нам нужно ехать прямо сейчас? А если мы задержимся на несколько дней? Это имеет значение?

— Не думаю.

— Но нам надо ехать?

— Если бы это была ты, Пенн, мы сели бы на первый самолёт в ту же секунду.

— Да. Если бы я сказала тебе.

— Ты сказала бы.

— Да, думаю, сказала бы. Я заказала билеты на завтра. Кэти это одобрила. Рейс «Бритиш оверсиз эрлайнз».

— Клаудиа ничего не говорила, — удивился он. Она улыбнулась.

— Я сама их заказала. Вообще-то, я много чего могу. Я заказала билеты для Гленны, себя и Кэти. Истории болезни мы возьмем с собой. Думаю, Кэти может оставить детей здесь. О них прекрасно позаботятся ама.

— Да, так было бы лучше всего. Док Тули твердо заявил, что она не должна принимать это близко к сердцу. «Главное — отдыхать и отдыхать», — сказал он. — Данросс улыбнулся жене. — Спасибо, Пенн.

Она смотрела не отрываясь на капельки воды, выступившие на бутылке и на ведерке со льдом.

— Это просто ужасно, верно?

— Хуже, Пенн. Это неизлечимо. Он считает... он считает, что лекарства лишь приостановят развитие болезни. — Допив шампанское, он налил и ей, и себе ещё. — Кто-нибудь звонил?

— О, прошу прощения! Да, записки на серванте. Совсем недавно был звонок из Марселя.

— Сюзанна?

— Нет. Некий господин Делан.

— Это наш тамошний агент.

— Как скверно вышло с юным Боржем.

— Да.

Данросс просмотрел записки. Джонджон из банка, Холдбрук, Филлип Чэнь и неизбежное и всеобъемлющее «Прошу позвонить Клаудии». Он вздохнул. Прошло лишь полчаса, как он уехал из офиса. Так или иначе он все равно собирался позвонить ей. «Нет отдыха нам, грешным, — подумал он. — Все схвачено — будем надеяться. Ах да, будем надеяться!»

С того самого момента, когда брокер в панике позвонил ему через несколько минут после десяти и сказал, что по бирже ходят слухи и что курс их акций меняется, он укреплял свою оборону, готовясь к внезапной, неожиданной атаке. Через Филлипа Чэня, Холдбрука, Гэваллана и де Вилля он связался со всеми своими основными акционерами, до которых смогли дозвониться, и передал, что слухи о неспособности «Струанз» выполнить свои обязательства — чепуха, предложил не одалживать Горнту крупные пакеты акций, а дать ему побегать, позволяя перехватывать по нескольку акций то тут, то там. Некоторым избранным он строго конфиденциально сообщил, что сделка с «Пар-Кон» подписана, на документах стоит печать и скоро будет поставлена печатка и что это великолепная возможность нанести «Ротвелл-Горнт» удар, который решит судьбу конкурирующей компании раз и навсегда.

«Если Горнт будет продавать, играя на понижение, пусть продает. Мы сделаем вид, что уязвимы, но будем поддерживать курс своих акций. Затем, в пятницу, объявляем о сделке, наши акции резко идут вверх, и он остается без штанов, — сказал он им всем. — Мы получим назад свою авиалинию вместе с его собственной и, объединив его корабли и наши, будем главенствовать в воздухе, на воде и на суше в азиатском импорте и экспорте».

«Вот бы нам действительно нанести такой удар Горнту, — лихорадочно думал он. — Мы чувствовали бы себя в безопасности на поколения вперед. И мы можем это сделать, если на нашей стороне будет удача, „Пар-Кон" и ещё раз удача. Но боже мой, как это будет непросто!»

Он весь день излучал уверенность, которой не чувствовал. Звонило немало обеспокоенных акционеров, и он старался их успокоить. Через цепочку подставных лиц большими пакетами его акций владели и Прижимистый Дун, и Четырехпалый У. Сегодня днем он позвонил обоим, чтобы заручиться их согласием не давать взаймы и не продавать принадлежащие им пакеты в течение следующей недели. Оба дали согласие, но добиться его оказалось ох как непросто.

«В итоге, — думал Данросс, — первый натиск я отразил. Завтра покажет, враг Бартлетт или друг. Или пятница».

Он ощутил поднимающуюся волну гнева, но подавил её. «Спокойно, — сказал он себе. — Думай спокойно. Хорошо, но вот что, черт побери, интересно: как вышло, что все сказанное Бартлеттом на вечеринке — все эти тайны, которыми он меня оглушил, — пронеслось сегодня по рынку будто тайфун? Кто шпион? Может, он заодно и агент „Севрина"? Ладно, пока ничего страшного, все схвачено, я думаю».

Данросс подошел к телефону и попросил оператора соединить с господином Деланом и перезвонить.

— Ты думаешь, Сюзанна уже там? — спросила Пенелопа.

— Думаю, да. Если самолёт не задерживается. Сейчас в Марселе около одиннадцати, так что это будет нормально. Как досадно, что так вышло с Боржем! Он мне нравился.

— А что будет с Аврил?

— С Аврил все будет в порядке. Аврил вернется домой, станет растить ребенка, скоро встретит своего принца, нового, и её сын станет частью семьи Струан. Она будет защищена и окружена любовью.

— И ты в это веришь, Иэн, — про принца?

— Да, — твердо сказал он. — Я верю, что все будет в порядке. Все будет в порядке, Пенн, для неё, для Кэти, для... для всех.

— Но тебе не вытащить всех на себе, Иэн.

— Я знаю. Но никто, никто в семье никогда не будет нуждаться, пока я жив.

Жена взглянула на него и вспомнила, каким увидела Иэна в тот самый первый раз: красивый как бог юноша, в изрешеченном истребителе, который должен был разбиться, но почему-то не разбился. Иэн просто сидел в кабине, потом выбрался из неё, стараясь скрыть свой ужас. И она впервые прочла в его глазах, что такое смерть. Но он превозмог смерть, и все же вернулся из полета, и просто принял у неё чашку с чаем, сказав: «О, как здорово, благодарю. Вы новенькая, да?» — с этим своим патрицианским произношением, таким чуждым среде, в которой выросла она.

«Как это было давно, тысячу лет назад, в другой жизни, — думала она. — Такое чудесное, ужасное, потрясающее, полное мучительных дум время. Погибнет он сегодня или вернется? Погибну ли я сегодня? Во время утренней бомбежки или вечерней? Как там папа с мамой? Почему молчат? Телефон не работает из-за бомбежек или этого дрянного стандартного домишки в Стретеме уже больше нет, как и тысяч других, похожих на него?»

Однажды так и случилось, и у неё не стало прошлого. Остался лишь Иэн, его руки, сила и уверенность, и страх, что он погибнет, как и все остальные. «Это было хуже всего. Ждать, и предчувствовать, и понимать, как смертны эти "Немногие"[177], да и мы все тоже. Господи боже мой, как же быстро мы повзрослели!»

— Надеюсь, так будет всегда, дорогой, — произнесла она спокойным, невыразительным голосом, желая скрыть безграничность своей любви. — Да. Я хочу, чтобы ты был бессмертен!

Он улыбнулся, с любовью глядя на неё.

— Я и так бессмертен, Пенн, будь спокойна. Умру — и все так же буду присматривать и за тобой, и за Гленной, и за Адрион, и за всеми остальными.

Она пристально смотрела на него.

— Как Дирк Струан?

— Нет. — Теперь он уже говорил серьезно. — С ним мне никогда не сравняться. Он вечен, а я лишь временный. — Он взглянул на неё в упор. — Ты сегодня невероятно серьезна, верно?

— Серьезен и ты, не так ли? И они рассмеялись.

— Я просто думала, насколько преходяща жизнь, сколько в ней насилия, неожиданностей, жестокости. Сначала Джон Чэнь, теперь Борж, Кэти... — Она чуть поежилась: мысль о том, что она потеряет его, всегда приводила её в ужас. — Кто следующий?

— Любой из нас. А пока будь как китайцы. Помни, под небесами все вороны чёрные. Жизнь прекрасна. Боги совершают ошибки и ложатся спать, так что нужно стараться изо всех сил и никогда не доверять гуйлао!

Она улыбнулась, и мир снова воцарился у неё в душе.

— Бывают моменты, Иэн Струан Данросс, когда ты мне очень нравишься. Как ты ду... — Зазвонил телефон, и она осеклась. «Черт бы побрал этот проклятый аппарат! Будь моя воля, я запретила бы все телефонные звонки после шести вечера. Но тогда бедный Иэн сойдет с ума и этот чертов Благородный Дом рухнет, а бедный Иэн лишь им и живет. Я на втором месте, дети тоже, и так должно быть. Верно?»

— О, привет, Ландо, — проговорил Данросс. — Что новенького?

— Надеюсь, не побеспокоил, тайбань.

— Нисколько, — отвечал он, весь собравшись. — Я только что вошёл. Чем могу быть полезен?

— Извини, но я беру назад вчерашнее предложение поддержать тебя пятнадцатью миллионами. На время. Меня очень тревожит ситуация на рынке.

— Тревожиться не о чем. — Внутри у Данросса все похолодело. — Горнт опять взялся за свое. Вот и все.

— Я и правда очень обеспокоен. И дело не только в Горнте. Дело в «Хо-Пак» и в том, как на это реагирует рынок. Паника перекидывается на «Цзин просперити» и даже на «Вик»... Все эти знаки очень нехорошие, так что я подожду и посмотрю.

— Все решится завтра, Ландо. Завтра. Я рассчитывал на тебя.

— Ты увеличил втрое нашу следующую поставку золота, как я просил?

— Да, я сделал это лично. У меня есть телексы из Цюриха с подтверждением по обычному коду.

— Замечательно, замечательно!

— Завтра мне нужен будет твой аккредитив.

— Конечно. Если пошлешь сейчас ко мне домой нарочного, я выдам тебе чек на всю сумму.

— Именной чек? — Данросс постарался не выдать изумления. — На какой банк, Ландо?

— «Виктория».

— Господи, снимать сейчас столько денег?

— Я не снимаю, лишь плачу за определенное количество золота. Я предпочел бы перевести некоторые свои средства в золото и разместить их примерно на следующую неделю не в Гонконге, и сейчас представилась идеальная возможность это сделать. Ты можешь договориться, чтобы тебе перевели их по телексу завтра первым делом с утра. Первым делом. Да. Я не снимаю деньги, Иэн, а лишь плачу за золото. На твоем месте я тоже постарался бы обеспечить ликвидность своих средств.

Внутри опять все сжалось.

— Тебе что-то известно? — сдержанно спросил он.

— Ты меня знаешь, я всего лишь более осторожен, чем ты, тайбань. Мои деньги становятся очень дорогими.

— Не дороже моих.

— Да. Поговорим об этом завтра, тогда и посмотрим. Но на наши пятнадцать миллионов не рассчитывай. Извини.

— Тебе что-то известно. Я слишком хорошо тебя знаю. Что? Чжи баобучжу хо. — Это выражение, дословно переводимое как «огонь в бумагу не завернешь», означало «все тайное становится явным».

Последовала долгая пауза, потом Мата понизил голос:

— Между нами, Иэн, старик Прижимистый продает вовсю. Он хочет избавиться от всех своих акций. Этот старый черт будет помирать, а все равно учует, где можно потерять хоть один медяк, и я не знаю случая, чтобы он ошибался.

— От всех своих акций? — резко переспросил Данросс. — Когда ты говорил с ним?

— Мы сегодня весь день были на связи. А что?

— Я дозвонился до него после ланча, и он обещал, что не будет продавать или одалживать акции «Струанз». Он что, передумал?

— Нет. Я уверен, что нет. Он не может этого сделать. У него нет акций «Струанз».

— У него четыреста тысяч!

— У него было столько акций, тайбань. Хотя на самом деле эта цифра приближалась к шестистам тысячам: у сэра Луиса совсем немного своих собственных акций, он один из многочисленных номинальных лиц Прижимистого. Он избавился от всех шестисот тысяч. Сегодня.

Данросс чуть не выругался. — Не может быть!

— Послушай, мой юный друг, все это строго конфиденциально, но ты должен быть к этому готов: Прижимистый дал команду сэру Луису продавать или одалживать все свои акции «Струанз», как только сегодня утром пошли слухи. Сто тысяч были распределены между брокерами и проданы тут же, а оставшиеся... Полмиллиона, что ты купил у Горнта, — это акции Прижимистого. Как только стало очевидно, что идет массированная атака на Благородный Дом и что Горнт играет на понижение, Прижимистый приказал сэру Луису одолжить всё, кроме символической тысячи акций, которую он оставил себе. Для соблюдения приличий. По отношению к тебе. Когда торги закрылись, Прижимистый остался очень доволен. За сегодняшний день он заработал почти два миллиона.

Данросс стоял, окаменев. Он слышал свой звучащий как ни в чем не бывало, ровно и сдержанно, голос, и это радовало, однако он был ошеломлен. Если продал Прижимистый, продаст и семья Цзинь. Примеру старика последуют человек двенадцать его приятелей, и это будет означать полный хаос.

— Вот старый мерзавец! — проговорил он, не держа зла на хитреца. «Сам виноват, надо было вовремя дозвониться до Прижимистого». — Ландо, а что твои триста тысяч с лишним акций?

Португалец медлил с ответом, и внутри все снова сжалось.

— Они пока у меня. Я купил их по шестнадцать долларов, когда вы первый раз выставили акции на продажу, так что мне пока беспокоиться не о чем. Возможно, Аластэр Струан был прав, когда выступал против акционирования компании. Из-за этого Благородный Дом стал уязвимым.

— У нас темпы роста в пять раз выше, чем у Горнта. Если бы не акционирование, нам никогда бы не выпутаться из всех бед, что достались мне в наследство. Мы пользуемся поддержкой «Виктории». И по-прежнему владеем акциями этого банка, у нас большинство голосов в совете директоров, так что они должны поддержать нас. Мы на самом деле очень сильны и, когда эта катавасия закончится, станем крупнейшим конгломератом в Азии.

— Возможно. Но с твоей стороны было бы разумнее принять наше предложение, чем постоянно подвергаться риску поглощения или рыночных потрясений.

— Тогда я не мог. Не могу и сейчас. Ничего не изменилось. — Данросс мрачно улыбнулся.

Ландо Мата, Прижимистый Дун и Игрок Цзинь вместе предлагали ему двадцать процентов прибыли своего золотого и игорного синдиката в обмен на пятьдесят процентов «Струанз», при условии, что он сохранит компанию полностью частной.

— Да ладно, тайбань, будь благоразумным! За пятьдесят процентов собственности мы с Прижимистым даем тебе сегодня сто миллионов наличными. В американских долларах. Твое положение как тайбаня нисколько не будет затронуто, ты возглавишь новый синдикат и станешь управлять нашей монополией на золото и игорный бизнес, тайно или открыто — за десять процентов всей прибыли в качестве личного вознаграждения.

— Кто назначает следующего тайбаня?

— Ты — после консультации.

— Ну вот, пожалуйста! Это невозможно. Контрольный пакет в пятьдесят процентов дает вам власть над «Струанз», а согласиться на такое я не имею права. Вы требуете, чтобы я, нарушив завещание Дирка и принесенную мною клятву, отказался от абсолютного контроля. Извини, но это невозможно.

— Из-за клятвы перед Богом, которого ты не знаешь, которого не познать, в которого ты не веришь? Во исполнение последней воли пирата, который уже больше ста лет как мертв?

— Какова бы ни была причина, ответ один: спасибо, нет.

— Ты вполне можешь потерять всю компанию.

— Нет. У нас, Струанов и Данроссов, контрольный пакет — шестьдесят процентов голосующих акций, и всеми акциями голосую я один. Что я могу потерять, это все имеющиеся у нас материальные активы. Тогда мы перестанем быть Благородным Домом, а это, бог даст, тоже никогда не случится.

Последовало долгое молчание. Потом Мата произнес дружелюбным, как всегда, голосом:

— Наше предложение остается в силе в течение двух недель. Если тебе не повезет и у тебя ничего не выйдет, ты сможешь возглавить синдикат. Свои акции я буду продавать или одалживать по двадцати одному доллару.

— Ниже двадцати — но не по двадцати одному.

— Они упадут так низко?

— Нет. Просто у меня привычка такая. Двадцать лучше, чем двадцать один.

— Да. Хорошо. Тогда посмотрим, что принесет нам завтра. Желаю хорошего джосса. До свидания, тайбань.

Данросс положил трубку и маленькими глотками допил шампанское. Положение было аховое. «Старый черт Прижимистый, — снова подумал он, восхищаясь тем, как ловко тот все обделал, — так неохотно согласился не продавать и не обменивать акции „Струанз". И это зная, что осталась всего тысяча! Зная, что прибыль от почти шестисот тысяч уже в кармане. Как умеет торговаться этот старый ублюдок... И очень грамотный ход со стороны и Ландо, и Прижимистого — сделать новое предложение именно сейчас. Сто миллионов! Господи боже, тогда Горнт уже не позволил бы себе такое! С этой суммой я разнес бы его на кусочки, тотчас приобрел бы контрольный пакет „Эйшн пропертиз", а Дунстана отправил пораньше на пенсию. Потом я мог бы передать Благородный Дом в прекрасном состоянии Жаку или Эндрю и...

И что дальше? Что мне делать тогда? Удалиться на вересковые пустоши и стрелять куропаток? Закатывать многолюдные приемы в Лондоне? Или пройти в парламент и дремать там на задних скамьях, пока проклятые социалисты отдают страну „комми"? Господи, я сойду с ума от скуки! Я...»

— Что? — вздрогнул он. — О, извини, Пенн. Что ты сказала?

— Я сказала, что, судя по всему, новости плохие.

— Да. Да, так и есть. — Тут Данросс ухмыльнулся, и всех неприятностей будто не бывало. — Судьба! Я — тайбань, — довольным голосом произнес он. — Чего ещё можно ожидать? — Он взял в руки бутылку. Она была пуста. — Думаю, мы заслужили ещё одну... Нет, моя кошечка, я сам достану. — Он направился к холодильнику, который был незаметно встроен в широкий старинный китайский буфет красного лака.

— Как ты со всем этим справляешься, Иэн? Такое впечатление, что с тех самых пор, как ты стал тайбанем, все время что-то не так. Вечно какая-нибудь беда — с каждым телефонным звонком. Ты все время работаешь, никогда не берешь отпуск... Ни разу не брал после нашего возвращения в Гонконг. Сначала твой отец, потом Аластэр Струан, потом... Когда-нибудь несчастья прекратят сыпаться как из ведра?

— Конечно нет, такая работа.

— А она стоит того?

Он сосредоточенно смотрел на пробку, понимая, что этот разговор ни к чему не приведет.

— Разумеется.

«Для тебя, Иэн, да, — думала она. — Но не для меня». Через некоторое время она сказала:

— Значит, ничего, если я уеду?

— Да-да, конечно. Я присмотрю за Адрион, и о Дункане не беспокойся. Просто развейся и сразу назад.

— Ты в воскресенье участвуешь в гонках по холмам?

— Да. А потом лечу в Тайбэй и возвращаюсь во вторник. Беру с собой Бартлетта.

При слове «Тайбэй» она подумала, что, может быть, там есть девица, особенная девица, китаянка, совсем юная, с гладкой шелковистой кожей, полная тепла. Не то чтобы много теплее, мягче или стройнее её, Пенелопы, но вдвое моложе.

«У неё всегда наготове улыбка, и за плечами нет этих согнувших меня лет, когда нужно было выживать. Лет моей никудышной юности, чудных и ужасных лет войны, рождения детей и ухода за ними и рутины замужней жизни, которая изматывает, даже если твой муж — прекрасный человек.

Да, хотела бы я знать. Будь я мужчиной... Здесь столько красоток, которые так и стремятся угодить, которые так доступны. Если верить даже десятой части того, что говорят».

Она смотрела, как Иэн наливает шампанское.

«Прекрасное вино — эти замечательные пузырьки и пена... А его лицо такое энергичное, угловатое и такое ужасно милое. Может ли женщина обладать мужчиной дольше нескольких лет?»

— Что? — спросил он.

— Ничего, — любовно ответила она. И чокнулась с ним. — Будь осторожен на этих холмах.

— Конечно.

— Как ты управляешься со своим положением тайбаня, Иэн?

— А как ты управляешься со всеми заботами по дому и воспитанием детей? С тем, что тебе приходится вставать в любое время дня и ночи, год за годом, поддерживать мир в семье? Со всеми остальными делами? Я бы не смог. Никогда бы не смог. Я бы давно уже перестал и мечтать об этом. Отчасти этому научаешься, а отчасти это то, для чего ты рожден.

— Место женщины — дома?

— Не знаю, как у других, Пенн, но пока в моем доме ты, у меня все хорошо. — Он аккуратно вытащил пробку из бутылки.

— Спасибо, дорогой, — улыбнулась она. Потом нахмурилась: — Но боюсь, что выбор у тебя не слишком велик, и так было всегда. Конечно, сейчас все по-другому, и следующему поколению повезло больше. Они многое переделают, изменят к лучшему. Мужчины раз и навсегда получат по заслугам.

— Вот как? — обронил он рассеянно. Мысли его крутились в основном вокруг Ландо Маты, завтрашнего дня и того, как заполучить сто миллионов, не уступив контроля.

— О да. Девушки больше не будут мириться с набившим оскомину «место женщины на кухне». Господи, как я ненавижу домашнюю работу! Как её ненавидит каждая женщина... Наши дочери все это изменят! Адрион, например. Боже мой, я ни за что не стала бы её мужем.

— Каждое поколение считает, что изменит мир, — произнес Данросс, разливая вино. — Шампанское великолепное. Помнишь, как было у нас? Помнишь, как мы, бывало, огрызались и огрызаемся по сей день в ответ на замечания родителей?

— Верно. Но у наших дочерей есть таблетка, а это совсем другое дело и...

— Что? — уставился на неё потрясенный Данросс. — Ты хочешь сказать, что Адрион принимает противозачаточные пилюли? Господи боже, с каких пор... Ты хочешь сказать, она...

— Успокойся, Иэн, и послушай. Эта маленькая таблетка навсегда освободила женщин от страха. И мужчин в каком-то смысле тоже. Думаю, очень немногие понимают, какую гигантскую социальную революцию она произведет. Теперь все женщины могут заниматься любовью, не боясь, что у них будет ребенок. Они могут располагать своим телом, как мужчины, — для наслаждения, для удовольствия и без стыда. — Она проницательно посмотрела на него. — Что касается Адрион, она принимает пилюли с тех пор, как ей исполнилось семнадцать.

— Что?

— Конечно. А ты предпочел бы, чтобы у неё был внебрачный ребенок?

— Господи Иисусе, Пенн, конечно нет, — пробормотал Данросс. — Но господи Иисусе, от кого? Ты... ты имеешь в виду, что у неё есть связь, были связи или...

— Я отправила её к доктору Тули. Я сочла, что будет лучше, если он посмотрит её.

— Что ты сделала?

— Да-да. Когда ей было семнадцать, она спросила у меня совета. Большинство её подруг уже принимали пилюли. Есть разные противозачаточные средства, поэтому мне захотелось, чтобы она получила совет специалиста. Доктор Ту... Ну чего ты так раскраснелся, Иэн? Адрион уже девятнадцать, в следующем месяце будет двадцать. Все это абсолютно в порядке вещей.

— Клянусь Богом, это не так. Это не так!

— Ах, паренек, это так, — проговорила она с ярко выраженным шотландским акцентом бабки Данросс, которую обожала. — И что самое главное, сегодняшние девушки знают, чего хотят. Смотри не проговорись Адрион! Не то моя палка погуляет по твоим штанам!

Он изумленно уставился на неё.

— Ваше здоровье! — Она с самодовольным видом подняла бокал. — Ты читал сегодня дополнительный дневной выпуск «Гардиан»?

— Не уходи от темы, Пенн. Ты не считаешь, что мне следует поговорить с ней?

— Ни в коем случае. Нет. Это... это очень личное. Ведь это её тело и её жизнь. Что бы ты ни говорил, Иэн, она имеет право распоряжаться ими как хочет. И на самом деле, что бы ты ни сказал, это ничего не изменит. Только поставит вас обоих в довольно неловкое положение. Речь идет о репутации, — добавила она, довольная, что все получилось так замечательно. — О, Адрион, конечно, выслушает тебя и примет твои суждения близко к сердцу, но для твоей и её пользы тебе следует стать мудрее и современнее.

Его вдруг обдало жаром.

— Что такое? — спросила она.

— Я подумал про... я просто подумал...

— О том, кто был или является её любовником?

— Да.

Пенелопа Данросс вздохнула.

— Для твоего собственного душевного равновесия, Иэн, не надо об этом думать! Ей уже за девятнадцать. Она человек очень здравомыслящий... Ну, почти здравомыслящий. Ты только представь, я не видела её целый день! Эта маленькая дрянь умчалась с моим новым шарфиком, прежде чем я успела её поймать. Помнишь мою блузку, что она брала? Я нашла её скомканной на полу у неё в ванной! Я буду очень рада, когда она поселится отдельно от нас в своей собственной квартире.

— Но боже мой, она ещё слишком маленькая!

— Не согласна, дорогой. Как я уже говорила, с прогрессом ничего не поделаешь. Таблетка — изумительный, фантастический, невероятный скачок вперед. Прошу тебя, на самом деле следует быть благоразумнее.

— Это... боже, немного неожиданно, вот и все. Она открыто рассмеялась.

— Если бы мы говорили про Гленну, я могла бы по... О, ради бога, Иэн, я же шучу! Мне вообще-то никогда и в голову не приходило, что ты питаешь иллюзии насчет Адрион. Она — женщина, здоровая, ладная. Хотя характер у неё скверный: она может довести кого угодно. Бедная, разочарованная малышка. И все её разочарования оттого, что она старается угодить нам с нашими старомодными представлениями.

— Ты права. — Он хотел, чтобы эти слова прозвучали убедительно, но не получилось, и он угрюмо добавил: — Ты права, хотя и... Ты права.

— Как ты думаешь, парнишка, не сходить ли тебе к нашему Душеотводному Дереву? — улыбнулась она, снова имитируя шотландский акцент бабки Данросс.

В его родных краях существовал древний клановый обычай: неподалеку от того места, где жила старейшая женщина семьи лэрда, владельца наследственного имения, должно быть Душеотводное Дерево. В молодые годы Иэна старейшей была бабка Данросс. Её дом стоял на открытом месте среди холмов за Килмарноком, в Эршире, где лежали земли семьи Струан. Душеотводным Деревом тогда был огромный дуб. Именно к нему полагалось уходить в одиночку, когда диавол — как его называла бабка Данросс — вселится в тебя, и наедине с ним выкричать все проклятия, какие только придут в голову.

— И тогда, девочка, — сказала Пенелопе в первый же вечер эта милая старушка, — в доме будет мир и никому не потребуется на самом деле проклинать мужа, или жену, или любимого, или ребенка. Ах, дерево-то всего ничего, а может вынести все проклятия, которые только сумел придумать сам диавол...

Пенелопа вспомнила, как старая бабка Данросс с самого начала приняла её в свое сердце и в свой клан. Это было сразу после того, как они с Иэном поженились и приехали в Эршир во второй раз. Иэну дали отпуск по болезни, он ещё ходил на костылях, ноги были сильно обожжены, но уже заживали. В остальном он остался цел и невредим после того, как покинул охваченный огнем самолёт, и пылал бешеной, всепоглощающей яростью на то, что ему навсегда запретили летать. Пенелопа втайне была очень рада этому и благодарила Бога за милость.

— Но смотри, держи язык за зубами, девочка, — добавила со смешком бабка Данросс в тот вечер, когда над вересковыми пустошами завывали зимние ветры, валил мокрый снег, а им было тепло и уютно у большого камина. Никаких бомбежек, вдоволь еды, и ни о чем не нужно заботиться, кроме того, чтобы Иэн быстрее поправлялся. — Когда этому Данроссу было шесть лет — ох-ах, уже тогда он отличался несносным нравом, — а его отец, Колин, как всегда, пропадал в этих заморских, языческих краях, так вот этот Данросс приезжал в Эр на каникулы из школы-интерната. Ах, иногда он приходил ко мне, и я рассказывала ему о клане, и о его деде, и прадеде, но ничто не могло изгнать овладевшего им диавола. И вот однажды вечером, как теперь, я послала его на двор, этого бедолагу мальчонку, ах, послала его к Душеотводному Дереву... — Посмеиваясь, старушка отпила виски и продолжала: — Ах, и этот юный диаволенок пошёл, этаким петушком. И ветер забирался к нему под килт. Уж он и наговорил проклятий на то дерево. Ох-ах, малые зверюшки в лесу и те, верно, разбежались в испуге. А потом он вернулся.

«Хорошо ли ты поругал его?» — спросила я.

«Ага, — сказал он своим тоненьким голоском. — Ага, бабуля, изругал на чем свет стоит. Так его, наверное, ещё никто не ругал».

«Хорошо, — сказала я. — И в мире ли ты теперь?»

«Ну, на самом-то деле нет, бабуля, только устал».

И тут, девочка, в тот самый миг раздался жуткий треск, аж весь дом вздрогнул. И я подумала, что настал конец света. А этот крошка, мальчонка маленький, побежал смотреть, что случилось. И оказалось, что в Душеотводное Дерево ударила молния и разнесла его на куски.

«Ох-ах, бабуля, — сказал он, вернувшись, своим тоненьким, писклявым голоском, широко раскрыв глаза, — надо же, так здорово у меня ещё никогда не получалось. Можно, я ещё раз попробую?»

— Просто сказка какая-то, — засмеялся тогда Иэн. — Я такого и не помню вовсе. Ты это придумала, бабуля!

— Типун тебе на язык! Тебе было пять или шесть лет. На следующий день мы пошли и выбрали новое дерево — то, что ты увидишь завтра, девочка. И благословили его во имя клана. И я сказала Иэну, чтобы в следующий раз он был чуть поосторожнее!

Они тогда вместе посмеялись, а потом, поздно ночью, она проснулась и обнаружила, что Иэна нет и его костылей тоже. Ей было не заснуть, и она ждала. Вернулся он весь промокший, но усталый и покойный. Она сделала вид, что спит, пока он снова не лег в постель. И тогда она повернулась к нему и отдала все свое тепло.

— Запомни, девочка, — сказала ей наедине бабка Данросс в день, когда они уезжали, — если хочешь, чтобы в вашем браке жила любовь, позаботься, чтобы у этого Данросса всегда было рядом Душеотводное Дерево. Не бойся. Выбирай любое, всегда заводи его, где бы вы ни оказались. Этому Данроссу необходимо, чтобы рядом было Душеотводное Дерево, хотя он никогда не скажет об этом и прибегать к нему будет очень редко. Он такой, как тот самый Дирк. Он слишком сильный...

Так что, где бы они ни жили, у них всегда было Душеотводное Дерево. На этом настаивала Пенелопа. В Чунцине, куда Данросса послали после выздоровления в качестве офицера связи союзников, она выбрала Душеотводным Деревом бамбук. Здесь, в Гонконге, это был огромный палисандр, который господствовал над всем садом.

— Не нанести ли тебе ей визит? — Для него это дерево всегда было женского рода, а для неё — мужского. «У всех должно быть Душеотводное Дерево, — подумала Пенелопа. — У всех».

— Спасибо, — сказал он. — У меня все в порядке.

— Откуда у бабки Данросс было столько мудрости? Как ей удалось остаться таким чудесным человеком после стольких трагедий?

— Не знаю. Может, их поколение было иначе скроено.

— Мне её так не хватает.

Бабка Данросс умерла в восемьдесят пять лет. Урожденная Агнес Струан, она вышла замуж за своего родственника Дирка Данросса — Дирка Мак-Клауда Данросса, — которого его мать, Уинифред, единственная дочь Дирка Струана, назвала так в память об отце. Дирк Данросс был четвертым тайбанем и погиб в море вместе с «Закатным облаком», когда вел корабль домой. Ему тогда исполнилось всего сорок два, а ей — тридцать один. Она так больше и не вышла замуж. У них было три сына и дочь. Двое сыновей сложили голову в Первую мировую войну: старшему, который пал при Галлиполи[178], шёл двадцать первый год; младшему, отравленному газами под Ипром[179] во Фландрии, — девятнадцатый. Её дочь Анна вышла замуж за Гастона де Вилля, отца Жака. Она погибла при бомбежке Лондона, куда бежали все де Вилли, кроме Жака, который остался во Франции и сражался с нацистами в рядах маки. У Колина, последнего из сыновей Агнес, было три сына и дочь Кэтрин. Двое его сыновей тоже не вернулись с войны, Второй мировой. Первый муж Кэти, командир эскадрильи Иэна, отдал жизнь в «Битве за Англию».

— Столько смертей, насильственных смертей, — с грустью произнесла Пенелопа. — Видеть, как все они рождаются и умирают... ужасно. Бедная бабуля! И все же, когда пробил её последний час, казалось, она уходит с миром, со своей милой улыбкой на губах.

— Наверное, это судьба. Её и всех остальных. Они ведь лишь делали то, что должны были делать, Пенн. В конце концов, история нашей семьи ничем не отличается от других. Мы — британцы. Война веками была нашим уделом. Как и в твоей семье: один дядя, военный моряк, погиб в море во время Великой войны; другой убит под Эль-Аламейном[180], твои родители пали жертвой «блица»... Обычная история. — Его голос посуровел. — Нелегко объяснить подобное чужаку, верно?

— Нелегко. Нам всем пришлось повзрослеть так быстро, да, Иэн? — Он кивнул, а она через минуту добавила: — Ты лучше бы переоделся для ужина, дорогой, а то опоздаешь.

— Брось, Пенн. У тебя час длиннее, чем у меня. Мы там появимся ненадолго и уйдем сразу после ужина. Что... — Зазвонил телефон, и он снял трубку. — Да? О, привет, месье Делан.

— Добрый вечер, тайбань. Я хочу доложить о дочери мадам де Вилль и её зяте, месье Эскари.

— Да, прошу вас.

— Я очень опечален тем, что имею несчастье приносить такие плохие новости. Эта авария — как это вы называете, удар в бок — произошла на Верхнем Карнизе на самом выезде из Эза. Водитель встречной машины был пьян. Это случилось примерно в два часа ночи, и когда приехала полиция, месье Эскари был уже мертв, а его жена — без сознания. Доктор говорит, что она поправится, но опасается, что её... её внутренние органы, детородные органы, могут остаться навсегда поврежденными. Ей может потребоваться операция. Он...

— Она об этом знает?

— Нет, месье, ещё не знает. Но мадам де Вилль знает — ей сказал доктор. Я встретил её согласно вашим указаниям и обо всем позаботился. Я вызвал специалиста из Парижа на консультацию в Ниццу, и он прибывает сегодня днем.

— Есть ещё какие-нибудь повреждения?

— Снаружи — non. Сломана рука в запястье, несколько порезов, ничего особенного. Но... бедная мадам Эскари в страшном смятении. Я был рад, что приехала её мать. Это помогло, очень помогло. Мадам де Вилль остановилась в «Метрополе», в люксе, я встретил её в аэропорту. И буду на постоянной связи.

— Кто вел машину?

— Мадам Эскари.

— А другой водитель? Последовала пауза.

— Его зовут Шарль Сессон. Булочник из Эза. Он возвращался домой после карточной игры вечером с друзьями. У полиции есть... Мадам Эскари клянется, что его машина шла по встречной. Он не помнит. Конечно, он очень сожалеет о случившемся. Полиция предъявила ему обвинение — управление автомобилем в нетрезвом виде и...

— У него это первый случай?

— Non. Non, какое-то время тому назад его останавливали и штрафовали.

— Какую ответственность он понесет по французским законам?

— Будет суд, а потом... Не знаю, месье. Других свидетелей не было. Может быть, штраф, может, тюрьма — не знаю. Может, он вспомнит, что ехал по правильной стороне дороги, кто знает? Приношу извинения.

Данросс задумался.

— Где живет этот человек?

— Дом номер четырнадцать по Рю де Верт в Эзе.

Данросс хорошо помнил эту деревушку, расположенную неподалеку от Монте-Карло: довольно высоко в горах, весь Лазурный Берег раскинулся внизу, открывается вид от Монте-Карло до Италии и от Кап-Ферра до Ниццы.

— Благодарю вас, месье Делан. Я послал вам по телексу десять тысяч американских долларов на расходы мадам де Вилль и все остальное. Если нужно будет что-то сделать, пожалуйста, сделайте. В случае чего немедленно звоните мне... Да, и попросите этого специалиста сразу связаться со мной, как только он осмотрит мадам Эскари. Вы уже говорили с месье Жаком де Виллем?

— Нет, тайбань. Вы таких указаний не давали. Позвонить?

— Нет, я сам позвоню. Ещё раз спасибо. — Данросс положил трубку и рассказал все, не касаясь внутренних травм, Пенелопе.

— Как это ужасно! Как... как бессмысленно!

Данросс смотрел в окно на закат. Это он предложил молодой паре отправиться в Ниццу и Монте-Карло, где они с Пенелопой так прекрасно отдыхали: замечательная еда, дивное вино и немного азартных игр. «Судьба, — подумал он, а потом добавил: — На все воля Твоя, Господи!»

Он набрал домашний номер Жака де Вилля, но не застал его и оставил сообщение с просьбой перезвонить.

— Увижусь с ним на ужине сегодня вечером, — сказал он. Шампанское уже казалось безвкусным. — Ну что ж, нам следует переодеться.

— Я не пойду, дорогой.

— О, но...

— Мне много чего нужно сделать, чтобы подготовиться к завтрашнему дню. Извинись за мое отсутствие, тебе-то, конечно, придется пойти. Мне абсолютно некогда. Гленну пора готовить к школе. И Дункан возвращается в понедельник, с его школьными вещами тоже необходимо разобраться. Нужно будет посадить его в самолёт, проверить, с собой ли у него паспорт... Ты можешь спокойно сказать, что я уезжаю.

Он чуть улыбнулся.

— Конечно, Пенн. Но в чем настоящая причина?

— Будет много народу. Там должен быть Робин.

— Они приезжают только завтра!

— Нет. Об этом сообщалось в дополнительном дневном выпуске «Гардиан». Они приехали сегодня днем. Вся делегация. Их, конечно, пригласят.

Банкет давал мультимиллионер, занимавшийся недвижимостью, сэр Шитэ Чжун. Он отмечал получение рыцарского звания, но главным поводом послужило начало его благотворительной кампании по сбору средств на сооружение нового крыла Больницы Елизаветы.

— У меня действительно нет никакого желания идти туда. Довольно и того, что ты там будешь. И ещё мне на самом деле хочется пораньше лечь спать. Пожалуйста.

— Хорошо. Разберусь вот с этими звонками и поеду. Хотя перед отъездом ещё увидимся.

Данросс прошел наверх и заглянул в свой кабинет. Там его ждал настороженный Лим, в белом кителе, черных брюках и мягких тапочках.

— Добрый вечер, Лим, — приветствовал его по-кантонски Данросс.

— Добрый вечер, тайбань. — Старик молча подозвал его знаком к окну. За высокой стеной, окружавшей Большой Дом, возле открытых чугунных ворот Данросс увидел двух китайцев, слонявшихся туда-сюда по улице. — Они здесь уже давно, тайбань.

Обеспокоенный Данросс какое-то время смотрел на них. Своих телохранителей он только что отпустил, но на смену им скоро должен был явиться Брайан Квок, который тоже был зван сегодня вечером к сэру Шитэ.

— Если они не уйдут до захода солнца, позвони в офис суперинтендента Кросса. — Он записал номер телефона, а потом неожиданно резко добавил по-кантонски: — Да, пока не забыл, Лим. Если я захочу, чтобы что-то было сделано с машиной кого-то из заморских дьяволов, я дам распоряжение.

Ответом ему был бесстрастный взгляд старика.

Лим Чу служил в его семье с семилетнего возраста, как и отец Лима и отец его отца, первый в династии, который давным-давно, когда Гонконг ещё не существовал, на правах Боя Номер Один приглядывал за особняком Струанов в Макао.

— Не понимаю, тайбань.

— Огонь в бумагу не завернешь. В полиции не дураки, а старик Черная Борода оказывает копам большую поддержку. Эксперты могут проверить тормоза и вынести из этого самую разную информацию.

— Я ничего не знаю о полиции. — Старик пожал плечами, а потом расплылся в улыбке. — Я, тайбань, рыбу на деревьях не ищу[181]. Ты тоже. С твоего позволения, скажу, что ночью мне не спалось и я пришел сюда. На балконе веранды я увидел тень. Как только я открыл дверь кабинета, эта тень скользнула вниз по водосточной трубе и исчезла в кустах. — Старик вынул оторванный кусок материи. — Это осталось на трубе. — Ткань была какая-то невзрачная.

Встревоженный Данросс осмотрел её. Взглянул на портрет Дирка Струана над камином. Картина была на месте. Отведя её в сторону, Данросс увидел, что волос, аккуратно положенный им на середину петли сейфа, не сдвинут. Довольный, он вернул картину на место, затем проверил запоры высоких стеклянных дверей. Те двое оставались на месте. В первый раз Данросс порадовался, что Эс-ай приставила к нему охрану.



предыдущая глава | Благородный дом. Роман о Гонконге | cледующая глава