home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


34

19:58

Филлип Чэнь сидел рядом с телефоном, беспокойно поглядывая на него. В кабинете было жарко и влажно. Дверь распахнулась, и Филлип аж подпрыгнул. В комнату вплыла Диана.

— Ждать дальше бессмысленно, Филлип, — раздраженно сказала она. — Лучше пойди переоденься. Сегодня вечером этот дьявол Вервольф уже не позвонит. Должно быть, что-то случилось. Давай, пойдем! — Она была в вечернем чунсаме, по последней, самой дорогой моде, с пышной прической, вся увешанная драгоценностями, как рождественская елка — игрушками. — Да. Должно быть, что-то случилось. Может быть, полиция... Хм, ну нет! Надеяться, что они поймали его, — это уже слишком. Гораздо более вероятно, что этот фан пи[182] дьявол играет с нами. Переоделся бы ты, а то мы опоздаем. Если ты пото...

— Мне вообще идти туда не хочется, — огрызнулся он. — Шити Чжун всегда был занудой, а теперь, когда он стал сэром Шити, — зануда вдвойне. — Близкие приятели давно уже переделали имя Шитэ в прозвище Шити[183]. — Во всяком случае, ещё нет и восьми, а ужин раньше половины десятого не начнется. Он и сам всегда опаздывает, а банкеты у него непременно начинаются с запозданием по меньшей мере на час. Иди, ради бога!

— Айийя, ты должен пойти. На карту поставлена наша репутация. — Настроение у неё было не лучше. — Боже мой, после такого дня на фондовом рынке... Не пойдем — потеряем свое доброе имя, а наши акции упадут ещё ниже! Над нами будет смеяться весь Гонконг. Уж тут пощады не жди. Скажут, что мы боимся показываться на людях, потому что Благородный Дом не в состоянии платить по счетам. Ха! А что касается Констанс, новой жены Шити, так эта сладкоречивая шлюха ждет не дождется случая увидеть меня униженной! — Диана чуть ли не визжала. Потерять больше ста тысяч своих собственных, тайных, личных долларов! Когда Филлип позвонил ей с фондовой биржи чуть позже трех и рассказал, что произошло, она чуть в обморок не упала. — О-хо, ты должен пойти, или мы разоримся!

Филлип с жалким видом кивнул. Он знал, какие сплетни будут передавать на банкете, какие разносить слухи. Его весь день одолевали вопросами, жалобами и паникой.

— Думаю, ты права.

В этот день он потерял почти миллион долларов и понимал, что разорился бы, продолжись накат ещё и одержи верх Горнт. «О-хо-хо... Зачем я доверился Данроссу и столько покупал?» От злости ему так и хотелось кого-нибудь пнуть. Он поднял глаза на жену. Сердце сжалось, потому что налицо были все признаки ужасного неудовольствия миром в целом и мужем в частности. Внутри Филлип весь затрепетал.

— Хорошо, — смиренно проговорил он. — Я сейчас.

Не успел он дойти до двери, как зазвонил телефон. Сердце снова сжалось, стало нехорошо. Около шести один за другим позвонили четыре партнера по бизнесу. Снова переживания за судьбу акций, ахи и охи. «Ох, Филлип, я лучше продам их». С каждым разом это нытье становилось все невыносимее.

— Вэййй? — зло бросил он в трубку.

После короткой паузы ему ответили так же грубо на грязном кантонском:

— Не знаю, кто ты таков, но ты явно не в духе! Где твои, ети его, манеры?

— Кто это, а? Кто звонит? — тоже по-кантонски спросил Филлип.

— Это Вервольф. Главный Вервольф, клянусь всеми богами! А ты кто такой?

— Ох! — Кровь отлила от лица Филлипа Чэня. В панике он жестом подозвал жену. Диана метнулась к нему и наклонилась к трубке, чтобы не пропустить ни слова. Все, кроме безопасности дома, сразу было забыто. — Это... это Досточтимый Чэнь, — осторожно проговорил он. — Прошу вас... назовите свое имя!

— У тебя что, уши воском залиты? Я же сказал: Вервольф. Думаешь, я настолько глуп, чтобы называть свое имя?

— Я... прошу прощения, но как я могу знать, что вы... говорите правду?

— А как я могу знать, кто ты такой? Может, ты пожиратель дерьма из полиции. Ты кто?

— Я — Благородный Дом Чэнь. Это правда, клянусь!

— Хорошо. Так вот: я написал тебе письмо, в котором было сказано, что я позвоню тебе сегодня около шести вечера. Разве ты не получил его?

— Да-да, получил, — поторопился заверить Филлип Чэнь, стараясь сдержать облегчение, смешанное с яростью, расстройством и страхом. — Разрешите мне поговорить с моим Первым Сыном, пожалуйста.

— Это невозможно, нет, невозможно — все равно что лягушке съесть лебедя. Твой сын в другой части острова... Он, вообще-то, на Новых Территориях. Телефона там рядом нет, зато вполне безопасно, Благородный Дом Чэнь. О да, вполне безопасно. Он ни в чем не нуждается. У тебя есть деньги на выкуп?

— Да... По крайней мере... Я смог собрать лишь сто тысяч. Эт...

— Призываю в свидетели всех богов, как я, ети его, терпелив! — Голос исполнился злобы. — Ты же прекрасно знаешь, что мы назвали сумму пятьсот тысяч! Для тебя пять или десять сотен что волосок с десяти быков!

— Ложь! — завопил Филлип Чэнь. — Это все ложь и слухи, что распускают мои враги! Я совсем не такой богатый... Вы разве не слышали, что творилось сегодня на фондовой бирже? — С колотящимся сердцем он схватился за стул и сел, по-прежнему держа трубку так, чтобы Диана тоже могла слушать.

— Айийя, на фондовой бирже! Нам, бедным крестьянам, до фондовой биржи дела нет! Или хочешь ещё одно ухо получить?

Филлип Чэнь побледнел.

— Нет. Но нам нужно это обсудить. Пять сотен слишком много. Полторы набрать я смогу.

— Если я соглашусь на полторы, надо мной будет смеяться весь Китай! Или ты хочешь сказать, что я выставляю баранью голову, а продаю собачатину[184]? Полторы сотни за Первого Сына Благородного Дома Чэнь? Куда это годится?! Речь идет о репутации! Ты это, конечно, понимаешь.

Филлип Чэнь заколебался.

— Ну что же, — рассудительно проговорил он, — в ваших словах есть резон. Сначала я хочу знать, когда получу обратно сына.

— Как только будет выплачен выкуп! Обещаю на костях своих предков! Через несколько часов после получения денег его доставят на главную Шатинь-роуд.

— А-а. Он сейчас в Шатине?

— Айийя, ты меня в ловушку не заманишь, Благородный Дом Чэнь! Чую дерьмецом попахивают такие слова. Полиция, что ли, ети её, подслушивает? Не потому ли пес не унимается, что хозяин сзади улыбается? Ты полицию вызвал?

— Нет, клянусь. Не вызывал я полицию и не пытаюсь заманивать вас в ловушку, но прошу, мне нужны гарантии, приемлемые гарантии. — Филлип Чэнь весь покрылся каплями пота. — Вы в полной безопасности. Клянусь, не вызывал я полицию. С какой стати мне это делать? Если бы я их вызвал, как бы мы смогли вести переговоры?

После продолжительной паузы голос в трубке смягчился:

— Согласен. Но твой сын у нас, и если что-нибудь случится, виноват будешь ты, а не мы. Хорошо, я тоже буду благоразумен. Я возьму четыреста тысяч, но это должно произойти сегодня!

— Это невозможно! Все равно что ловить тигра в море! Я получил ваше письмо, когда банки были уже закрыты, но у меня есть сто тысяч наличными в мелких купюрах... — Диана толкнула его и показала два пальца. — Послушайте, Досточтимый Вервольф, может быть, мне удастся одолжить ещё сегодня. Может быть... Послушайте, я передам вам сегодня две сотни. Я уверен, что смогу добыть эти деньги в течение часа. Двести тысяч!

— Пусть меня разразят насмерть все боги, если я соглашусь на такие, ети его, жалкие гроши! Триста пятьдесят тысяч!

— Двести тысяч в течение часа!

— Другое ухо через два дня или триста тысяч сегодня!

Филлип Чэнь причитал, и умолял, и льстил, и ругался. Они долго торговались, причем и тот и другой делали это мастерски, состязаясь в остроумии. Каждый старался вовсю: похититель сыпал угрозами, Филлип Чэнь изворачивался, лил елей, расточал обещания. В конце концов Филлип Чэнь сказал:

— Вы для меня — крепкий орешек. Слишком хорошо умеете торговаться. Я плачу двести тысяч сегодня и ещё сто тысяч в течение четырех месяцев.

— В течение одного месяца!

— Трех!

Последовал такой поток грязных ругательств, что Филлип Чэнь пришел в ужас и засомневался, правильно ли оценил противника.

— Двух!

Диана толкнула его, кивая в знак согласия.

— Ладно, хорошо, — проговорил он. — Согласен. Ещё сто тысяч через два месяца.

— Вот и славно! — В голосе звонившего слышалось удовлетворение. Потом он добавил: — Я подумаю над тем, что ты сказал, и перезвоню.

— Минуточку, Досточтимый Вервольф. Когда вы...

— В течение часа.

— Но...

Линия умолкла. Филлип Чэнь выругался, потом снова вытер лоб.

— Я думал, он у меня в руках. Чтоб его черт побрал, безродное дерьмо собачье!

— Да. — Диана ликовала. — Ты сделал все прекрасно, Филлип! Теперь это только две сотни и ещё сотня через два месяца! Отлично! За два месяца может произойти все, что угодно. Может, эти грязные полицейские поймают их, и тогда не понадобится платить эту сотню! — Довольная, она достала салфетку и промокнула выступившие над верхней губой капли пота. Потом её улыбка погасла. — Так как насчет Шити Чжуна? Нам нужно идти, но тебе придется ждать.

— А-а, вот что я придумал! Бери Кевина, а я приеду позже. Там будет ещё полно места, когда бы я туда ни добрался. Я... я подожду, пока он позвонит.

— Замечательно! Какой ты умница! Мы должны получить нашу половинку монеты обратно. Ох, как хорошо! Возможно, наш джосс переменился и бум все же произойдет, как и предсказывал Старый Слепец Дун. Кевин так переживает за тебя, Филлип. Бедный мальчик так расстроен, что у тебя столько неприятностей. Он очень озабочен твоим здоровьем.

Она поспешила на выход, благодаря богов и зная, что вернется задолго до того, как Джона Чэня благополучно вернут. «Отлично, — думала она. — Кевин может надеть свой новый белый шелковый смокинг. Ему пора вести себя так, как того требует его новое положение».

— Кевин-н-н!

Дверь за ней закрылась. Филлип Чэнь вздохнул. Собравшись с силами, он подошел к серванту и налил себе виски. После того как Диана с Кевином уехали, он налил себе ещё. Без четверти девять телефон зазвонил снова.

— Благородный Дом Чэнь?

— Да... Да, Досточтимый Вервольф?

— Мы согласны. Но это должно быть сегодня! Филлип Чэнь вздохнул.

— Очень хорошо. Но где...

— Ты можешь получить всю сумму?

— Да.

— Это будут стодолларовые купюры, как я и просил?

— Да. У меня есть сто тысяч, и я могу взять ещё сто у друга.

— Богатые у тебя друзья, — с подозрением произнес звонивший. — Просто мандарины.

— Он букмекер, — быстро вставил Филлип Чэнь, проклиная себя за то, что сболтнул лишнего. — Когда вы повесили трубку, я... я договорился. К счастью, сегодня один из его удачных вечеров.

— Хорошо. Слушай, ты возьмешь такси...

— О, но у меня есть машина и...

— Я знаю, что у тебя, ети его, есть машина, и знаю её номер, — грубо заявил звонивший. — Мы знаем про тебя все. Если попытаешься выдать нас полиции, никогда больше не увидишь сына и сам станешь следующим в нашем списке! Понял?

— Да... да, конечно, Досточтимый Вервольф, — примирительным тоном проговорил Филлип Чэнь. — Я должен взять такси — и куда?

— Треугольный садик в Коулун-Тун. Улица называется Эссекс-роуд. Там есть участок, обнесенный стеной, а в ней дыра. На тротуаре будет нарисована стрела, острием указывающая на эту дыру. Просунешь руку в дыру и получишь письмо. Прочитаешь, потом к тебе подойдут наши уличные бойцы и скажут: Тянь кун чжи бу[185]. Ты передашь им сумку.

— Ого! Разве так можно? Ведь я могу передать её не тому!

— Не передашь. Ты понял пароль и все остальное?

— Да... да.

— Сколько тебе нужно времени, чтобы добраться туда?

— Я могу поехать сейчас же. Я... я могу получить другую часть денег по пути, я могу поехать сейчас же.

— Тогда сейчас же и отправляйся. Приходи один, чтобы больше никого с тобой не было. За тобой будут следить с того момента, как ты выйдешь за порог.

Филлип Чэнь вытер лоб.

— А мой сын? Когда я по...

— Выполняй, что тебе сказано! Смотри берегись, если приведешь кого-нибудь.

Телефон снова умолк. Филлип взял стакан и осушил его одним глотком. Пальцы дрожали. Внутри разлилась приятная теплота, но расслабиться это ничуть не помогло. Придя в себя, он набрал один сверхсекретный номер.

— Я хотел бы потолковать с Четырехпалым У, — произнес он на диалекте У.

— Минуточку, пожалуйста. — Донеслись приглушенные голоса на хакка, а потом: — Это мистер Чэнь, мистер Филлип Чэнь? — Человек говорил по-английски с явным американским акцентом.

— Ох! — в испуге вырвалось у него. Потом он осторожно спросил: — Кто это?

— Это Пол Чой, мистер Чэнь, племянник мистера У. Дяде пришлось уехать, но он дал мне указания ждать вашего звонка. Он уже кое о чем договорился для вас. Это мистер Чэнь?

— Да-да, это я.

— А, прекрасно. Вам звонили похитители?

— Да-да, звонили. — Филлип Чэнь испытывал неловкость, разговаривая с незнакомцем, но выбора не было. Он изложил Полу Чою полученные инструкции.

— Одну минуту, сэр.

Филлип Чэнь услышал, как трубку закрыли рукой, и снова какое-то время доносились приглушенные звуки разговора на хакка, который было не разобрать.

— Все в порядке, сэр. Мы пошлем такси к вашему дому — вы звоните со Струанз-Лукаут?

— Да-да, я дома.

— Водитель — один из наших людей. В Коулун-Тун будут ещё люди... э-э... моего дяди, так что не беспокойтесь: каждый ваш шаг будет под наблюдением. Просто передайте деньги, и... э-э... они обо всем позаботятся. Главный зам... э-э... помощник моего дяди говорит, что волноваться не нужно, народу в том месте будет достаточно... Мистер Чэнь?

— Да, я слушаю. Благодарю вас.

— Такси будет через двадцать минут.


Пол Чой положил трубку.

— Благородный Дом Чэнь благодарит, Досточтимый Отец, — заискивающе сказал он на хакка Четырехпалому У, дрожа под его каменным взглядом. Все лицо Пола покрылось крупными каплями пота. И, как он ни старался, страха перед остальными было не скрыть.

В главную каюту старой джонки Четырехпалого, поставленной на вечную стоянку у такого же старого причала в одной из многочисленных бухточек Абердина, набилось много народу. Здесь было жарко и душно.

— Можно, я тоже пойду с твоими бойцами?

— Разве зайца посылают против дракона? — рявкнул Четырехпалый У. — Ты что, умеешь драться, как уличный боец? Я что, такой же осел, как и ты? Такой же ненадежный, как ты? — Мозолистым большим пальцем он махнул в сторону Пуна Хорошая Погода. — Веди бойцов!

Тот поспешил на выход. Остальные последовали за ним. Теперь отец и сын остались в каюте вдвоем.

Старик сидел на перевернутом бочонке. Он закурил ещё одну сигарету, глубоко затянулся, закашлялся и шумно сплюнул на палубу. Пол Чой смотрел на грозного родителя, и пот струился у него по спине, больше от страха, чем от жары. Вокруг стояло несколько старых столов, канцелярские шкафы, расшатанные стулья и два телефона. Это был офис Четырехпалого У и его центр связи. Отсюда он чаще всего отправлял послания своим флотам. Большую часть его бизнеса составляли обычные грузовые перевозки, но где бы ни развевался флаг с серебряным лотосом, его приказ капитанам гласил: «Перевозить что угодно, куда угодно и когда угодно — если хорошо заплатят».

Старик опять кашлянул и свирепо глянул на отпрыска из-под косматых бровей.

— Занятным делам тебя научили в Золотой Горе, хейя! Прикусив язык, Пол Чой ждал, и сердце у него колотилось. «И зачем я вернулся в Гонконг? Надо было остаться в Штатах, а ещё лучше — в Гонолулу. Занимался бы себе серфингом — ловил бы большую волну. Или валялся на пляже с подружкой». При мысли о ней все внутри перевернулось.

— Они научили тебя кусать руку, которая кормит, хейя?

— Нет, Досточтимый Отец, прости...

— Они научили тебя, что мои деньги — твои деньги, мое богатство — твое богатство и моей печаткой ты можешь пользоваться как тебе вздумается, хейя?

— Нет, Досточтимый Господин. Прошу прощения, что вызвал ваше неудовольствие, — пробормотал Пол Чой, совсем сникнув под бременем страха.

Сегодня утром, когда Горнт, веселый и оживленный, приехал в офис после встречи с Бартлеттом, было ещё рано, и секретарши пока не пришли, поэтому Пол Чой спросил, не может ли он чем-то быть полезен. Горнт велел соединить его по телефону с несколькими людьми. Другим он позвонил сам по личной линии. Сначала Пол Чой не обратил на это никакого внимания, а потом ему случилось подслушать часть того, что, очевидно, было сугубо секретной информацией о «Струанз» и передавалось по телефону опасливым шепотом. Вспомнив про звонок Бартлетта, он пришел к выводу, что американец встречался с Горнтом и, судя по прекрасному настроению последнего, встреча прошла успешно. Когда Пол Чой понял, что Горнт раз за разом передает собеседникам одни и те же сведения, его любопытство усилилось. Позже он слышал, как Горнт говорил своему поверенному: «...играем на понижение... Нет, не волнуйтесь, ничего страшного не произойдет. У меня пока есть покрытие, во всяком случае до одиннадцати... Несомненно. Я пришлю заказ, с печаткой, как только...»

Затем Горнт попросил соединить его с менеджером Банка Швейцарии и Цюриха, и Пол уловил пару фраз: «...сегодня утром, до одиннадцати, я ожидаю большую сумму в американских долларах. Позвоните мне сразу, как только деньги поступят на мой счет...»

Ошеломленный, он составил части головоломки и пришел к следующему заключению: Бартлетт заключил тайную сделку с Горнтом, известным врагом «Струанз», чтобы начать один из своих рейдов. Американец принял на себя риск — частично или по большей части, — тайно переведя крупные суммы денег на номерные счета Горнта в швейцарском банке, чтобы покрыть любые потери при игре на понижение. Он уговорил Горнта стать его «прикрытием», а сам будет смотреть на схватку со стороны. Все это возымеет самые серьезные последствия, акции «Струанз» должны рухнуть.

В голову тут же пришло деловое решение: действовать немедля, продать акции «Струанз» до того, как это сделают большие парни, и заработать кучу денег.

Вот тут Пол Чой чуть не взвыл: у него не было ни денег, ни кредита, ни акций и никакой возможности их занять. Потом он вспомнил одну истину, которую постоянно вбивал в голову студентам преподаватель Гарвардской школы бизнеса: кто духом робкий, не спит с красоткой. Поэтому Пол прошел в пустующий офис и позвонил своему новоявленному приятелю, ростовщику и меняле Ишвару Сурджани, с которым познакомился через старика евразийца из библиотеки.

— Слушай, Ишвар, твой брат ведь возглавляет фирму «Сурджани стокброкерз», верно?

— Нет, молодой господин. Арджан — мой близкий родственник. А что?

— Если я захочу сыграть на понижение, поддержишь меня?

— Несомненно. Как я уже говорил, при покупке или продаже поддержу. Если у вас достаточно денег для покрытия любых убытков... или эквивалента. Если нет денег или эквивалента, то извините.

— Ну, а если, скажем, если я располагаю кое-какой сенсационной информацией?

— На дороге в ад и долговую тюрьму столько сенсационной информации, молодой господин, что в ней можно утонуть. Не советую связываться.

— Черт, — расстроился Пол Чой. — Я мог бы заработать для нас несколько сотен тысяч до трех часов.

— Вот как? Может, шепнете славное название акций?

— А поддержишь меня на... на двадцать тысяч американских долларов?

— Ах, виноват, молодой господин, я — ростовщик и просто так денег не даю. Мне это заповедовано предками!

— Двадцать тысяч гонконгских долларов?

— Не соглашусь даже на красные десятидолларовые банкноты ваших повстанцев-«дикси»[186].

— Эх, Ишвар, не много от тебя помощи.

— А почему вы не попросите у своего сиятельного дядюшки? Его печатка — и я тут же с вами на полмиллиона. Гонконгских долларов.

Пол Чой знал, что среди наличности и активов отца, переведенных из «Хо-Пак» в банк «Виктория», немало биржевых сертификатов и список ценных бумаг, контролируемых различными биржевыми брокерами. Имелся среди них и пакет на сто пятьдесят тысяч акций «Струанз». «Господи, — думал он. — Если я прав, старик может с ними пролететь. Он попадется, если Горнт будет и дальше играть на понижение».

— Хорошая мысль, Ишвар. Я перезвоню!

Пол тут же позвонил отцу, но того нигде было не найти. Он оставил для старика сообщения, где только мог, и принялся ждать. Беспокойство росло. Было почти десять, когда он услышал, как секретарша Горнта отвечает на телефонный звонок:

— Да?.. О, одну минуту, пожалуйста... Мистер Горнт? Прямой из Цюриха... Соединяю.

Он ещё раз попробовал дозвониться до отца, чтобы передать срочные новости. Тут его вызвал Горнт.

— Мистер Чой, прошу вас, срочно доставьте это моему поверенному. — И вручил ему запечатанный конверт. — Передайте лично.

— Хорошо, сэр.

И Пол Чой вышел из офиса. У каждой телефонной будки он останавливался и пытался дозвониться до отца. Вручая записку поверенному, Пол внимательно наблюдал за выражением его лица и увидел ликование.

— Будет ответ, сэр? — вежливо осведомился он.

— Просто скажите, что все будет сделано согласно указаниям. — Было самое начало одиннадцатого.

Выйдя из офиса и спускаясь в лифте, Пол Чой взвесил все «плюсы» и «минусы». Внутри все сжалось от волнения, когда он остановился у ближайшего телефона.

— Ишвар? Слушай, у меня срочный заказ от дяди. Он хочет продать свои акции «Струанз». Сто пятьдесят тысяч.

— Ах, мудро, мудро... Вокруг носятся такие ужасные слухи.

— Я сказал ему, что это должны сделать для него ты и Арджан Сурджани. Сто пятьдесят тысяч акций. Он спрашивает, можете ли вы сделать это прямо сейчас? Ты можешь это сделать?

— С превеликим удовольствием. Для уважаемого Четырехпалого мы развернемся, как Ротшильды! Где акции?

— В хранилище.

— Мне сразу нужна его печатка.

— Я как раз собираюсь получить её, но он сказал, что продать нужно прямо сейчас. Он велел сбывать бумаги небольшими партиями, чтобы не шокировать рынок. Ему нужна самая лучшая цена. Вы продадите прямо сейчас?

— Да, не бойтесь, прямо сейчас. И получим лучшую цену!

— Прекрасно. И что самое главное, он просил сохранить это в тайне.

— Воистину, молодой господин, можете полностью довериться нам. А те акции, что вы хотели продать сами?

— О, это... Ну, это подождет... Пока получу кредит, хейя?

— Мудро, очень мудро.

Пол Чой содрогнулся. Теперь сердце у него бешено колотилось, он смотрел на огонек отцовой сигареты, чтобы не видеть его злого лица, холодных черных глаз, которые пронзают тебя насквозь, решая твою судьбу. Ему вспомнилось, как он чуть не закричал от восторга, когда курс акций почти сразу стал падать, как он отслеживал этот процесс минута за минутой, а потом дал указание Сурджани выкупить бумаги перед самым закрытием. От радости у него кружилась голова. Пол тут же позвонил своей девушке, истратив почти тридцать драгоценных американских долларов, чтобы сообщить, какой просто фантастический сегодня выдался день и как он по ней скучает. Она сказала, что тоже очень скучает, и спросила, когда он снова приедет в Гонолулу. Мика Касунари была сансэй, американка в третьем поколении японского происхождения. Её родители ненавидели Пола за то, что он китаец. Пол был уверен, что и его отец возненавидит Мику, только потому, что она японка. «А ведь мы оба, я и она, американцы, встретились и полюбили друг друга в университете».

— Очень скоро, милая, — взволнованно пообещал он. — К Рождеству точно! После сегодняшнего дня дядя наверняка даст мне премию...

Работу, порученную ему Горнтом на оставшуюся часть дня, Пол выполнил кое-как. В конце дня позвонил Пун Хорошая Погода и сказал, что отец хочет видеть его в Абердине полвосьмого. Прежде чем поехать туда, Пол забрал у Сурджани чек, выписанный на имя отца. Шестьсот пятнадцать тысяч гонконгских долларов минус брокерские услуги.

Он приехал в Абердин в приподнятом настроении. Но ярость, охватившая отца после того, как Пол вручил ему чек и рассказал, что проделал, заставила юношу затрястись от страха. Тираду, которой разразился У, прервал звонок Филлипа Чэня.

— Я глубоко сожалею, что пошёл против вашей воли, Дост...

— Значит, моя печатка — твоя, мое богатство — твое, хейя! — заорал Четырехпалый.

— Нет, Досточтимый Отец, — выдохнул Пол. — Но это была такая хорошая информация, и я хотел защитить ваши акции, а также заработать для вас денег.

— Но не для себя, хейя!

— Нет, Досточтимый Отец. Для вас. Чтобы заработать для вас денег и вернуть все, что вы вложили в меня... Это были ваши акции, и это ваши деньги. Я пытался...

— Но это тебя никак, ети его, не оправдывает! Ступай за мной! Весь дрожа, Пол Чой встал и последовал за стариком на палубу. Выругавшись, Четырехпалый У отослал телохранителя и ткнул коротким пальцем в грязные, мутные воды бухты.

— Не будь ты моим сыном, сейчас был бы уже там, с цепями на ногах, кормил бы рыб.

— Да, Отец.

— Если когда-нибудь ещё воспользуешься моим именем, моей печаткой, чем-либо моим без моего согласия, тебе не жить.

— Да, Отец, — пробормотал окаменевший от страха Пол Чой. Он понимал, что у отца есть и возможности, и воля, и право осуществить эту угрозу, не опасаясь возмездия. — Прошу прощения, Отец. Клянусь, я никогда так больше не сделаю.

— Хорошо. Потеряй ты хоть один медяк, уже был бы там. Ты ещё жив лишь потому, что, ети его, не остался внакладе.

— Да, Отец.

Четырехпалый У свирепо глянул на сына, по-прежнему не желая выдать восторга от огромной суммы, свалившейся с неба. «Без малого шестьсот пятнадцать тысяч гонконгских долларов. Невероятно! Толика тайного знания и всего несколько звонков по телефону, — думал он. — Это просто чудо. Словно десять тонн опиума вышвырнуло на берег под носом у таможенников со всеми их катерами! Мальчишка окупил свое обучение в двадцатикратном размере, а он здесь всего три недели. Как ловко... и как опасно!»

Ему стало не по себе при мысли о том, что будет, если и другие члены клана начнут принимать решения сами. «Цзю ни ло мо, тогда я окажусь в их власти и точно попаду в тюрьму. Причем за чужие ошибки, а не за свои собственные. И все же, — беспомощно признавал он про себя, — так поступают в бизнесе все варвары. Седьмой Сын обучен как варвар. Призываю в свидетели всех богов, я не хотел сотворить гада!»

Он смотрел на сына и не понимал его. Четырехпалого ужасно раздражала эта манера выкладывать все напрямую по варварскому обычаю, а не говорить косвенными намеками, обиняками, как принято у людей цивилизованных.

«И все же... и все же это лучше, чем потерять шестьсот тысяч гонконгских долларов за один день. Если бы я обговорил с ним сделку заранее, то никогда бы не согласился и потерял бы всю эту прибыль! Айийя! Да-да, за один день мои акции стали бы дешевле на целое состояние... О-хо-хо!»

Он ощупью нашел какой-то ящик и сел: при этой ужасной мысли сердце страшно заколотилось.

У не спускал глаз с сына. «Ну и что с ним делать?» Казалось, что чек, лежащий в кармане, оттягивает его, будто увесистый слиток. Подумать только: сын смог заработать для него эдакую прорву денег за несколько часов! Причем акции как были, так и оставались там, где они спрятаны.

— Объясни-ка, почему этот чернолицый заморский дьявол с гнусным именем должен мне столько денег!

Пол Чой терпеливо растолковал всю механику, отчаянно стараясь угодить.

Старик задумался.

— Значит, завтра я должен сделать то же самое и получить столько же?

— Нет, Досточтимый Отец. То, что вы заработали, оставьте при себе. Сегодня вероятность приближалась к ста процентам. Это была внезапная атака, рейд. Мы не знаем, как отреагирует завтра Благородный Дом, и не знаем, действительно ли Горнт собирается играть на понижение и дальше. Он может выкупить бумаги и тоже остаться в плюсе. Завтра опасно следовать за Горнтом, очень опасно.

Четырехпалый У выбросил сигарету.

— Что же мне тогда делать завтра?

— Ждать. Рынок заморских дьяволов неустойчив, и он у них в руках. Я бы посоветовал погодить и посмотреть, что будет с «Хо-Пак» и «Викторией». Могу я от вашего имени спросить заморского дьявола Горнта о «Хо-Пак»?

— Что?

Пол Чой терпеливо напомнил отцу про массовое изъятие вкладов из банков и возможные манипуляции с акциями.

— А, да, понимаю, — с важным видом сказал старик. Пол Чой промолчал, зная, что это не так. — Значит, мы... значит, я просто жду?

— Да, Досточтимый Отец.

Четырехпалый с неохотой вытащил чек из кармана.

— А этот, ети его, клочок бумаги? Что с ним делать?

— Обратите его в золото, Досточтимый Отец. Цена золота почти не меняется. Если хотите, я могу поговорить с Ишваром Сурджани. Он занимается обменом иностранной валюты.

— А где мне хранить это золото? — Одно дело переправлять контрабандой чужое золото, и совсем другое — беспокоиться о своем собственном.

Пол Чой объяснил, что для обладания золотом совсем не обязательно иметь его физически.

— Но я не доверяю банкам, — окрысился старик. — Если золото мое, то оно мое, а не банка!

— Да, Отец. Но это будет швейцарский банк, а не гонконгский, и это абсолютно безопасно.

— Ручаешься своей жизнью?

— Да, Отец.

— Хорошо. — Старик вынул ручку, написал на обороте свое имя с указаниями Сурджани немедленно конвертировать всю сумму в золото и передал чек сыну. — Отвечаешь своей головой, сын мой. Значит, завтра ждем? Завтра деньги не зарабатываем?

— Может, и выпадет случай ещё заработать, но гарантировать не могу. Возможно, что-то прояснится к полудню.

— Позвони мне сюда в полдень.

— Хорошо, Отец. Конечно, будь у нас собственная биржа, можно было бы манипулировать акциями сотен различных компаний... — подкинул идею Пол Чой.

— Что?

Молодой человек стал осторожно объяснять, что не составит особого труда создать свою собственную биржу, где заправляли бы китайцы, что собственная биржа откроет безграничные возможности для получения прибыли. Он говорил целый час, с каждой минутой набираясь уверенности и стараясь излагать как можно проще.

— Если это так легко, то почему её не создал Прижимистый Дун? Или Шумливый Сун, или Денежный Мешок Энг, или этот полуварвар, контрабандист золота из Макао, или банкир Кван, или десятки других, хейя!

— Возможно, им это и в голову не приходило. Или смелости не хватало. Может, они хотят играть по правилам заморских дьяволов: Скаковой клуб, Крикет-клуб, рыцарские звания и все эти английские глупости. Может, боятся плыть против течения или испытывают недостаток знаний. У нас знания и опыт есть. Да. И у меня имеется приятель в Золотой Горе, хороший приятель, с которым мы вместе учились, который...

— Что ещё за приятель?

— Он шанхаец и чертовски здорово разбирается в ценных бумагах, а сейчас работает брокером в Нью-Йорке. Вместе с ним — при условии финансовой поддержки — мы смогли бы это организовать. Точно смогли бы.

— Айийя! С северным варваром? — усмехнулся Четырехпалый У. — Разве можно ему доверять?

— Думаю, ему вы доверять можете, Досточтимый Отец. Хотя, конечно, подобно доброму садовнику, не допустите на рынок сорную траву.

— Но ведь в деловом мире Гонконга вся власть у заморских дьяволов. Разве выстоит против них биржа цивилизованных людей?

— Ваши сомнения правомерны, Досточтимый Отец, — осторожно согласился Пол Чой, стараясь не выдать волнения ни голосом, ни взглядом. — Но все китайцы любят рискнуть. И тем не менее на сегодняшний день среди биржевых брокеров нет ни одного цивилизованного человека! Почему заморские дьяволы не подпускают нас к фондовому рынку? Потому что мы их переиграем. Для нас фондовый рынок — величайшая сфера деятельности на земле. Как только наш народ в Гонконге увидит, что рынок широко открыт для цивилизованных людей и их компаний, они слетятся к нам стаями. Заморские дьяволы будут вынуждены открыть двери своей биржи и для нас тоже. В игре на бирже мы их перещеголяем. И в конечном счете, Досточтимый Отец, все это, — он махнул рукой в сторону берега, небоскребов, лодок и плавучих ресторанов, — может стать вашим! Ведь именно через ценные бумаги, акции и фондовый рынок современный человек обретает власть над миром. Четырехпалый неторопливо курил.

— Сколько будет стоить твоя фондовая биржа, Седьмой Сын?

— По времени потребуется год. Первоначальное вложение составит... точно не скажу. — Сердце молодого человека мучительно сжалось. Корыстолюбие отца он ощущал просто физически. Последствия образования китайской фондовой биржи в этом нерегулируемом капиталистическом обществе виделись такими многообещающими, что даже голова закружилась. «Это будет нетрудно при наличии времени и... Сколько же нужно денег?» — Я смогу предоставить вам примерные цифры к концу недели.

Старые проницательные глаза Четырехпалого обратились на сына, на лице которого проступило волнение и алчная устремленность. «К деньгам или к власти?

И к тому, и к другому, — решил У. — Молодой глупец ещё не знает, что это одно и то же».

Он подумал о могуществе Филлипа Чэня, могуществе Благородного Дома и том могуществе, что таит в себе половинка монеты, украденная Джоном Чэнем.

«Филлип Чэнь с женой тоже глупцы. Забыли, что и у стен есть уши. Когда ревнивая мать узнает тайну, это уже не тайна. И заморским дьяволам, живущим в гостиницах, не сохранить своих секретов, коли они считают, будто слугам неведом их варварский язык, будто те глухи и слепы.

Ах, эти сыновья, — размышлял он. — Они, конечно, составляют богатство отца, но иногда приводят его к погибели.

Только глупец может доверять сыну. Полностью. Хейя?»

— Очень хорошо, сын мой, — снисходительно сказал он. — Представь мне свой план в письменном виде и назови сумму. А я приму решение.


Филлип Чэнь вышел из такси у покрытого зеленью травы треугольника Коулун-Тун, прижимая к груди атташе-кейс. Водитель выключил счетчик и поднял на него глаза. На счетчике набежало семнадцать гонконгских долларов восемьдесят центов. Будь на то его воля, Филлип не стал бы брать машину на всю дорогу от Струанз-Лукаут: пришлось переправляться на специальном пароме, а счетчик все крутился. Нет. Он перебрался бы через бухту на пароме «Голден ферриз» за пятнадцать центов, взял бы другое такси уже в Коулуне и сэкономил бы таким образом по меньшей мере восемь долларов. «Ужасное расточительство».

Он тщательно отсчитал восемнадцать долларов. Потом, поразмыслив, добавил от щедрот тридцать центов на чаевые. Водитель уехал, а он остался стоять один у зелени треугольного газона.

Коулун-Тун, скопище многочисленных зданий, трущоб, переулков, людей и машин, был одним из предместий Коулуна. Филлип нашел Эссекс-роуд, которая шла по краю сада, и двинулся по ней. Атташе-кейс становился тяжелее и тяжелее. Филлип был уверен, что каждый знает: в портфеле двести тысяч гонконгских долларов, и все больше нервничал. «В таком месте человека за несколько сотен укокошат. Если знаешь, кого попросить. А за такую сумму можно нанять целую армию». Глазами он обшаривал разбитую мостовую. Почти обойдя по периметру весь треугольник, он увидел на тротуаре стрелку, которая указывала в сторону стены. Сердце в груди отяжелело и заныло. Освещение здесь было неважное, на улице горело лишь несколько фонарей. Там, где из стены выпало несколько кирпичей, образовалась брешь, и в ней виднелось что-то похожее на смятую газету. Филлип торопливо вытащил бумагу, убедился, что больше в дыре ничего нет, отошел к скамейке под фонарем и сел. Когда сердце перестало частить и дыхание подуспокоилось, он развернул газету и увидел конверт. Конверт был плоский, и одним переживанием стало меньше. Филлип чуть не окаменел от ужаса при мысли, что найдет там ещё одно ухо.

В записке говорилось:


Иди к Ватерлоо-роуд. Двигайся на север по направлению к военному лагерю, держись западной стороны дороги. Имей в виду, теперь мы за тобой следим.


Вздрогнув, он огляделся. Никто за ним, похоже, не наблюдал. Ни свои, ни чужие. Но чей-то взгляд он чувствовал. Атташе-кейс налился ещё большей тяжестью.

«Все боги, обороните меня, — молил он, дрожа и стараясь набраться храбрости, чтобы идти дальше. — Где люди Четырехпалого У, черт бы их побрал?»

Ватерлоо-роуд оказалась рядом. Это была оживленная главная магистраль. Филлип брел на север, чувствуя себя раздетым, ничего и никого не замечая. Все лавки были открыты, рестораны полны посетителей, в переулках кишмя кишел народ. На близлежащей набережной печально загудел направлявшийся на север товарный состав, и его гудок смешался с пронзительными звуками автомобильных клаксонов: сигналили все подряд. Небо в этот мрачный вечер затянули тучи, было очень влажно.

Выбившийся из сил Филлип прошел полмили, пересекая расходящиеся в стороны улочки и переулки. Вместе с кучкой людей он остановился, чтобы пропустить грузовик, выезжавший на Ватерлоо-роуд из очередного узенького проулка, а потом двинулся дальше, лавируя во встречном потоке пешеходов. Внезапно дорогу ему преградили двое молодых парней, один из которых прошипел:

Тянь кун чжи бу!

— А?

Оба были в низко надвинутых кепках, в тёмных очках, с похожими лицами.

Тянь кун чжи бу! — злобно повторил Рябой Цзинь. — Цзю ни ло мо, давай сюда портфель!

Охнув, Филлип Чэнь безучастно передал кейс Рябому.

— Иди дальше на север и не оглядывайся!

— Хорошо, но прошу вас выполнить свое обещ... — Филлип Чэнь остановился.

Парни исчезли. Казалось, они стояли перед ним какую-то долю секунды. Ошеломленный, он с усилием заставил ноги двигаться, стараясь запечатлеть в памяти, как выглядели молодчики, хотя бы то немногое, что он успел заметить. Тут его грубо толкнула шедшая навстречу женщина, и он выругался. Лица померкли. Потом его крепко схватила чья-то рука.

— Где, ети его, портфель?

— Что? — выдавил он из себя, глядя на стоявшего перед ним громилу зловещего вида.

Это был Пун Хорошая Погода.

— Твой портфель — куда ты его дел?

— Два молодых человека... — Он беспомощно указал назад.

Пун выругался и побежал обратно, петляя в толпе. Сунув пальцы в рот, он резко свистнул. Почти никто не обратил на него внимания. К Пуну стали подходить другие бойцы, и тут ему попались на глаза двое молодых парней с атташе-кейсом, которые сворачивали с хорошо освещенной главной улицы в переулок. Он бегом бросился туда, остальные за ним.

Рябой Цзинь и его младший брат шли через толпу не спеша. Полутёмный переулок освещали лишь лампочки на грязных ларьках и лавках. Парни улыбались, посматривая друг на друга. Уверившись, что все в порядке, они сняли очки и кепки и засунули их в карманы. Братья были очень похожи — почти близнецы — и теперь практически слились с безликой крикливой массой торгующихся покупателей.

Цзю ни ло мо, похоже, старый ублюдок напугался до смерти! — фыркнул Рябой Цзинь. — Один шаг — и мы достигли небес!

— Да. А на следующей неделе, когда схватим его, он заплатит так же легко, как пускает ветры старый пес!

Они засмеялись и притормозили на минуту у освещенного ларька, чтобы взглянуть на содержимое портфеля. Увидев пачки денег, оба вздохнули.

— Айийя, действительно, один шаг — и мы достигли небес, Старший Брат! Жаль, что сын уже мертв и лежит в земле.

Рябой Цзинь пожал плечами. Они пошли дальше, свернули в переулок поменьше, потом ещё в один, уверенно шагая в сгущающейся темноте уличного лабиринта.

— Досточтимый Отец прав. Неудачу мы обратили в удачу. Не твоя вина, что голова у этого ублюдка оказалась такой мягкой! Ты тут ни при чем! Когда мы его выкопаем и оставим на Шатинь-роуд с запиской на, ети его, груди... Братья остановились и отступили в сторону вместе с суетящейся, толкающейся толпой, чтобы пропустить грузовик. Пока они ждали, когда проедет тяжело нагруженная развалина, Рябой случайно оглянулся. В дальнем конце переулка трое мужчин, высмотрев братьев, ходко направились в их сторону.

Цзю ни ло мо, нас предали, — выдохнул Рябой и, протолкавшись на свободное пространство, пустился наутек. Брат следовал вплотную за ним.

Оба бегали быстро. Страх пришпоривал их. Осыпаемые проклятиями, они неслись через толпу, огибая неизбежные рытвины и небольшие ларьки, и темнота играла им на руку. Впереди мчался Рябой Цзинь. Крепко прижимая к груди атташе-кейс, он нырнул в просвет между ларьками, а оттуда — в узкий неосвещенный проход.

— Возвращайся домой другим путем, Младший Брат, — проговорил он, задыхаясь.

На следующем углу Рябой рванул налево, а его брат по-прежнему летел вперед, не чуя мостовой под ногами. Двое из разделившейся тройки преследователей погнались за Рябым. В темноте уже почти ничего не было видно, бесконечные переулки заворачивали то туда, то сюда. Грудь беглеца тяжело вздымалась, однако он оставил погоню далеко позади. Решив срезать путь, Рябой свернул в замызганную лавку, которая, как и все остальные, служила хозяевам жильем. Проскочив мимо почтенного семейства, которое скучилось вокруг орущего телевизора, он юркнул в заднюю дверь, вернулся к концу переулка и с величайшей осторожностью выглянул из-за угла. Несколько человек с любопытством посмотрели на него, но проследовали дальше, не желая встревать в то, что, по всей видимости, не сулило ничего хорошего.

Убедившись, что теперь он в безопасности, Рябой смешался с толпой и пошёл спокойно, опустив голову. Ему долго не удавалось отдышаться, на ум приходили только грязные ругательства, и он поклялся отомстить Филлипу Чэню за предательство. «Призываю в свидетели всех богов, — яростно думал он, — когда на следующей неделе мы похитим его, то, прежде чем отпустить мерзавца, я отрежу ему нос! Как он посмел выдать нас полиции?! Эй, постой-постой, а полиция ли это?»

С такими вот мыслями Рябой Цзинь двигался в потоке людей, время от времени сторожко оборачиваясь, хотя и был уверен, что никто за ним не идет. Он вернулся мыслями к деньгам и расплылся в улыбке. «Так... Что же я сделаю со своими пятьюдесятью тысячами? Сорок вложу в квартиру и тут же выкуплю её. Айийя, я — владелец собственности! Обзаведусь „ролексом", револьвером и новым метательным ножом. Подарю пару браслетов жене и ещё парочку Белой Розе из борделя „Тысяча удовольствий". Устроим пир сегодня вечером...»

Довольный, Рябой продолжал путь. Купил в ларьке небольшой дешевый портфель и, затаясь в переулке, переложил туда деньги. Пройдя чуть дальше, поторговался минут пять с лавочником на другой боковой улочке и продал дорогой, из хорошей кожи, атташе-кейс Филлипа Чэня за приличную сумму. После этого, весьма гордый собой, сел в автобус до Коулун-сити, где его отец снимал на вымышленное имя небольшую явочную квартирку, вдалеке от настоящей берлоги Вервольфов в Ваньчае, около Глессингз-Пойнт. Он не заметил ни севшего в тот же автобус Пуна Хорошая Погода, ни ещё троих, ни следовавшего за автобусом такси.

Рябой Цзинь знал, что в Коулун-сити, средоточии грязных, беспорядочно разбросанных трущоб и открытых стоков, он будет в безопасности. Полицейские в одиночку сюда не совались — только целыми подразделениями. Сдав Новые Территории в аренду на девяносто девять лет в 1898 году, Китай оставил за собой постоянный суверенитет над Коулун-сити. Теоретически эти десять квадратных акров были китайской территорией. Британские власти здесь ни во что не вмешивались, если не доходило до беспорядков. Это был район опиекурилен, нелегальных школ, где обучали азартным играм, и штаб-квартир триад, прибежище всевозможного криминала. Время от времени полиция всё-таки прочесывала Коулун-сити, но на следующий же день здесь все возвращалось на круги своя.

Обваливающаяся штукатурка на шаткой и грязной лестнице многоквартирного дома была покрыта плесенью. На пятом этаже Рябой Цзинь устало постучал в дверь условным стуком. Дверь отворилась.

— Привет, Отец, привет, Чэнь Собачье Ухо, — довольным голосом сказал Рябой. — Вот они, деньги! — Тут он заметил младшего брата. — О, здорово. Ты тоже убежал?

— Конечно! Дерьмоеды, полицейские в штатском! Пришить бы одного-двух за наглость. — Цзинь Пак помахал пистолетом тридцать восьмого калибра. — Мы должны отомстить!

— Возможно, ты и прав. Кой-какие деньги мы уже получили, — поддержал Папаша Цзинь.

— Я считаю, что никого из полицейских убивать не следует. Они от этого только взбесятся, — слабо подал голос Чэнь Собачье Ухо.

Цзю ни ло мо на всех полицейских! — Молодой Цзинь Пак засунул пистолет в карман.

Рябой Цзинь пожал плечами:

— У нас есть деньги...

В этот момент дверь распахнулась и в комнату с ножами в руках ворвались Пун Хорошая Погода и трое его людей. Все застыли. Папаша Цзинь сделал резкое движение и, выхватив нож из рукава, нырнул влево. Однако метнуть оружие он не успел, потому что в горло ему вонзился просвистевший в воздухе клинок Пуна Хорошая Погода. Вцепившись в рукоять, Папаша Цзинь рухнул навзничь. Ни Чэнь Собачье Ухо, ни братья Цзинь даже не шелохнулись. Они лишь стояли и смотрели, как их предводитель умирает. Тело дернулось, мускулы на миг напряглись, и он затих.

— Где Первый Сын Чэнь? — В руке у Пуна Хорошая Погода появился ещё один нож.

— Мы не знаем никакого Пер...

Двое бойцов набросились на Рябого Цзиня и пригвоздили к столу его вытянутые руки. Наклонившись, Пун Хорошая Погода отсек Рябому указательный палец. Лицо Цзиня сделалось серым. Двое его сообщников застыли в ужасе.

— Где Первый Сын Чэнь?

Рябой Цзинь тупо смотрел на отрезанный палец и вытекающую на стол кровь. Он вскрикнул, когда Пун Хорошая Погода снова наклонился к столу.

— Не надо, — взмолился Рябой. — Он мертв... мертв. Мы закопали его, клянусь!

— Где?

— Рядом с Ша... Шатинь-роуд. Послушайте, — в отчаянии захрипел он, — мы поделимся с вами деньгами. Мы... — Он замер, потому что Пун Хорошая Погода сунул кончик ножа ему в рот.

— Отвечай на вопросы, и всё, подонок, ети твою потаскуху мать, или я отрежу тебе язык. Где вещи Первого Сына? Вещи, которые были при нем?

— Мы послали все Благородному Дому Чэнь. Все, кроме денег. Клянусь. — Он заскулил от боли. Тут двое бойцов с силой вывернули ему локоть, и он вскрикнул: — Все боги свидетели, это правда! — Когда Рябому вывихнули сустав, он издал пронзительный вопль и потерял сознание.

В другом конце комнаты Чэнь Собачье Ухо от страха охнул. Он начал было громко протестовать, но, получив удар в лицо, шмякнулся головой о стену и рухнул в бесчувствии.

Теперь все взгляды обратились на Цзинь Пака.

— Это правда. — От неожиданности и страха у него перехватило дыхание, язык еле ворочался. — Все, что он сказал. Это правда!

Пун Хорошая Погода выругался. Потом спросил:

— Вы обыскивали сына Благородного Дома Чэнь, прежде чем закопать его?

— Да, Господин, но не я — он... — Дрожа, Цзинь Пак указал на тело отца. — Он обыскивал.

— Ты был при этом?

Юноша молчал. В тот же миг Пун подскочил к нему с невероятной для пожилого человека быстротой. Его нож оставил тонкий порез на щеке Цзинь Пака в каких-то миллиметрах под глазом и застыл там.

— Врешь!

— Я был там, — выдавил из себя юнец. — Я как раз собирался сказать вам это. Господин, я был там. Я не буду врать вам, клянусь!

— Ещё раз соврешь — лишишься левого глаза. Ты там был, хейя?

— Да... да, Господин!

— А он? — Пун указал на Рябого Цзиня.

— Нет, Господин.

— А этот?

— Да. Чэнь Собачье Ухо был там!

— Ты обыскивал тело?

— Да, Господин. Да, я помогал отцу.

— Все карманы, все?

— Да-да, все.

— Какие-нибудь бумаги были? Записная книжка, дневник? Драгоценности?

Юнец запнулся, обезумев, мучительно роясь в памяти, потому что нож оставался у его лица.

— Ничего не могу припомнить, Господин. Мы отослали все его вещи Благородному Дому Чэнь. Кроме... кроме денег. Деньги мы оставили. И часы — я забыл про часы! Вот они, вот эти! — Он указал на часы на откинутой руке отца.

Пун Хорошая Погода снова выругался. Четырехпалый У приказал захватить Джона Чэня, забрать все его вещи, остававшиеся у похитителей, в особенности любые монеты или части монет, а потом тихо избавиться от Вервольфов. «Лучше позвонить Четырехпалому, — думал Пун. — И получить дальнейшие указания. Не хочется попасть впросак».

— Куда вы дели деньги?

— Мы их потратили, Господин. Там было всего несколько сотен долларов и кое-какая мелочь. Их уже нет.

— Врет, наверное! — усомнился один из бойцов.

— Я не вру, Господин, клянусь! — воскликнул Цзинь Пак чуть ли не со слезами. — Я не вру. Пожа...

— Заткнись! Может, перерезать этому горло? — добродушно спросил боец, показывая на Рябого Цзиня, который все так же лежал на столе, раскинув руки, а лужица крови становилась больше и больше.

— Нет, пока не надо. Пусть валяется. — Пун Хорошая Погода задумчиво почесал себе геморрой. — Сейчас поедем выкапывать Первого Сына. Да, так и сделаем. Так что, Маленький Подонок, и кто же убил его?

Цзинь Пак тут же указал на тело отца.

— Он. Это было ужасно. Он наш отец. Он ударил Первого Сына лопатой... Ударил его лопатой, когда тот попытался удрать той ночью... той ночью, когда мы похитили его. — Юнец содрогнулся: от страха перед маячащим у глаз ножом он весь побелел. — Я... я не виноват, Господин.

— Как тебя зовут?

— Су Такгай, Господин, — тут же ответил Цзинь Пак, назвав одно из имен, которые шайка договорилась использовать в случае чего.

— А его? — Палец ткнул в сторону его брата.

— Су Тактун.

— Его?

— Утип Суп.

— А его?

Юнец взглянул на тело отца.

— Его звали Золотозубый Су, Господин. Он был очень плохой человек, но мы... мы... Нам приходилось повиноваться. Нам приходилось подчиняться ему. Он был наш... наш отец.

— Куда вы доставили Первого Сына Чэнь до того, как убили?

— В Шатинь, Господин, но я не убивал его. Мы схватили его на гонконгской стороне, потом положили в багажник угнанной машины и повезли в Шатинь. Там, сразу за деревней, отец снял старую хибарку... У него все было продумано. Нам приходилось повиноваться.

Пун крякнул и кивнул своим людям.

— Сначала поищем здесь. — Бойцы тут же отпустили Рябого Цзиня, который все ещё оставался без сознания и тут же сполз на пол, оставляя кровавый след. — Эй ты, перевяжи ему палец!

Цзинь Пак торопливо схватил старую тряпку для мытья посуды и, еле сдерживая тошноту, стал затягивать грубый жгут вокруг обрубка.

Пун вздохнул, не зная, что делать. Потом открыл портфель. При виде горы банкнот все взгляды загорелись алчностью. Пун взял нож в другую руку и закрыл кейс. Он оставил его в центре стола и принялся обыскивать грязную квартиру. В ней не было ничего, кроме стола, нескольких стульев и старой железной кровати с засаленным матрацем. Обои отходили от стен, окна без стекол в основном были заколочены досками. Перевернув матрац, Пун обшарил его, но ничего не нашел. Он наведался в почти пустую грязную кухню. Потом в зловонный туалет. Рябой Цзинь заскулил, приходя в себя.

В одном из выдвижных ящиков Пун обнаружил какие-то бумаги, тушь и кисточки для письма.

— Для чего это? — спросил он, подняв одну из бумаг. На ней жирными иероглифами было выведено: «Первый Сын Чэнь был настолько глуп, что пытался убежать от нас. Никому не скрыться от Вервольфов! Пусть весь Гонконг знает об этом. Наши глаза везде!» — Для чего это, хейя?

Цзинь Пак поднял глаза от пола, отчаянно стараясь угодить.

— Мы не могли вернуть его живым Благородному Дому Чэнь. Поэтому отец приказал, чтобы... чтобы сегодня ночью мы выкопали Первого Сына, повесили это ему на грудь и поставили его рядом с Шатинь-роуд.

Пун Хорошая Погода посмотрел на парня.

— Когда станешь копать, лучше найди его быстро, с первой же попытки, — злобно проговорил он. — Да. Или ваших глаз, Маленький Подонок, не будет уже нигде.


предыдущая глава | Благородный дом. Роман о Гонконге | cледующая глава