home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


38

23:30

На другой стороне острова, развалясь, как пьяный, на заднем сиденье старого такси, тащившегося по узкой улочке высоко над Вест-Пойнт в Мид-Левелз, ехал Суслев. Ночь была темная, и он — галстук на боку, пиджак сброшен, рубашка в пятнах от пота — напевал обливающемуся потом водителю грустную русскую песню. Сгустившиеся облака висели совсем низко, влажность становилась невыносимой, было нечем дышать.

— Matyeryebyets! — пробормотал Суслев, проклиная жару, и улыбнулся, довольный изощренным ругательством. Он выглянул из окна: через пелену клочковатых туч далеко внизу просматривался город и огни бухты, а Коулуна было почти не видно. — Скоро пойдет дождь, товарищ, — обратился он по-английски к водителю, глотая слова: ему было все равно, поймет тот или нет.

Древняя машина, пыхтя, ползла вперед. Двигатель неожиданно чихнул, и этот звук, похожий на покашливание «Артура», напомнил о предстоящей встрече. Возбуждение Суслева росло.

В это такси он сел у терминала «Голден ферриз», и теперь, преодолев все подъемы до Мид-Левелз — района на полпути к самой верхней точке Пика, — машина повернула на запад, огибая Дом правительства, где жил губернатор, и ботанический сад.

«Когда, интересно, на пустом флагштоке у губернаторского дворца взовьется флаг с серпом и молотом? — рассеянно думал Суслев, проезжая мимо. — Скоро, — удовлетворенно заключил он. — С помощью „Артура" и „Севрина" — очень скоро. Не пройдет и нескольких лет».

Русский посмотрел на часы. Он немного задерживался, но это его не волновало. «Артур» никогда не приходил вовремя, вечно опаздывал не меньше чем на десять минут и не больше чем на двадцать.

«Опасно быть человеком привычек в нашей профессии, — рассуждал Суслев. — Но опасно это или нет, „Артур" — агент очень ценный, а созданный им „Севрин" — блестящий, крайне необходимый инструмент в арсенале КГБ, глубоко законспирированный, терпеливо ждущий своего часа, как и другие „севрины" по всему миру. Нас, офицеров КГБ, всего девяносто с лишним тысяч, а мы почти что правим миром. Мы уже изменили его, изменили навсегда, уже владеем его половиной... И это за такое короткое время, всего лишь с семнадцатого года.

Нас так мало, а их так много. Но теперь наши щупальца протянулись во все уголки. В каждой стране у нас целые армии помощников: осторожно вербуемые информаторы, глупцы, паразиты, предатели, сознательно вводящие себя в заблуждение извращенцы и те, кто верует в туманные, неверно понятые идеалы. Они пожирают друг друга, как черви, — а они черви и есть, — подогреваемые собственными нуждами и страхами, и от них всех рано или поздно можно избавиться. И во главе каждой сети стоит один из нас, офицеров КГБ, который контролирует, направляет, убирает. И так сеть за сетью, вплоть до Президиума Верховного Совета, все они прочно вплетены в тело матери России, чтобы противостоять любой разрушительной силе. Современная Россия — это мы, — с гордостью думал он. — Мы — передовой отряд Ленина. Без нас, без наших методов и налаженного применения террора не было бы ни советской России, ни советской империи, ни той движущей силы, которая делает всемогущими партийных правителей, и ни одного коммунистического государства на земле. Да, мы — лучшие из лучших».

Он расплылся в ещё более широкой улыбке.

Такси кружило по жилому району, где тянулись один за другим большие многоквартирные дома без садиков, стоявшие на небольших, отвоеванных у склона холма участках земли. Все окна в машине были открыты, но все равно Суслев изнывал от жары и духоты. Он вытер скатившуюся по щеке струйку, все тело было липким от пота.

«Под душ бы сейчас, — мечтал он, отдаваясь своим мыслям. — Под грузинскую водичку, прохладную, пресную, а не эту соленую мерзость, что течет по трубам в Гонконге. На dachu бы под Тифлисом, вот было бы здорово! Да, снова оказаться на dache с отцом и матерью, поплавать в речке, что протекает через наш участок, и чтобы в воде остужалось великолепное грузинское вино, а рядом виднелись горы. Если рай существует — он там. Горы, пастбища, виноградники, уборка урожая и такой чистый воздух».

Он фыркнул, вспомнив легенду о своем прошлом, рассказанную Травкину.

«Паразит этакий! Ещё один глупец, ещё один инструмент, который нужно использовать и выбросить, когда придет в негодность».

Его отец был коммунистом с самых первых дней, сначала служил в ЧК, потом, со времени его основания в 1917 году, в КГБ. Теперь ему далеко за семьдесят, и он, такой же высокий, с прямой спиной, живет, как князь в старые времена, на заслуженной пенсии в окружении слуг, лошадей и телохранителей. Суслев был уверен, что со временем эта же dacha, эта же земля и эти же почести перейдут по наследству ему. Потом их унаследует его сын, пока ещё зеленый юнец, если служба в КГБ у него пойдет так же превосходно. Сам же он своей работой это заслужил, послужной список у него очень впечатляющий, а ведь ему всего пятьдесят два.

«Да, — уверенно говорил он себе, — через тринадцать лет мне на пенсию. Ещё тринадцать великих лет мне вести это наступление, никогда не ослабляя усилий, что бы ни предпринимал противник.

А кто же противник, настоящий противник?

Все, кто нам не повинуются, все, кто отказываются признавать наше превосходство — превосходство нас, русских, в первую очередь». И он громко расхохотался.

Водитель, усталый мрачноватый китаец, бросил на него быстрый взгляд в зеркало заднего вида и снова стал смотреть на дорогу, надеясь, что пассажир достаточно пьян, чтобы не разобрать сумму на счетчике и отстегнуть солидные чаевые. Он остановил машину по названному ему адресу — Роуз-Корт на Коутуолл-роуд.

Это был современный четырнадцатиэтажный жилой дом. На три этажа вниз уходил подземный гараж, здание окружала небольшая бетонная дорожка, а ниже, за невысоким бетонным ограждением, тянулась Синклер-роуд с Синклер-тауэрс и другими многоквартирными домами, гнездившимися на склоне холма, — районом элитного жилья. Вид отсюда открывался великолепный, и квартиры располагались ниже облаков, которые нередко окутывали верхние отроги Пика, так что стены не отсыревали, на белье не появлялась плесень, и все не казалось постоянно влажным.

На счетчике было восемь долларов семьдесят центов. Суслев долго пялился на пачку банкнот, вручил водителю сотню вместо десяти и с трудом выбрался из машины. Какая-то китаянка нетерпеливо обмахивалась веером. Нетвердой походкой он направился к переговорному устройству. Женщина попросила водителя подождать своего мужа и с отвращением посмотрела вслед Суслеву.

Ноги не слушались русского. Найдя нужную кнопку — «Эрнест Клинкер, эсквайр. Управляющий», — он нажал её.

— Да?

— Эрни, это я, Грегор, — проговорил он заплетающимся языком и рыгнул. — Ты дома?

— Ни в коем разе! — ответили ему на кокни[211]. — Конечно я дома, кореш! Опаздываешь! Голос такой, будто уже все бары обошел! Есть пиво, есть водка, и мы с Мейбл рады тебя видеть!

Суслев прошел к лифту и нажал на кнопку «вниз». На самом нижнем уровне он вышел в открытый гараж и направился в самый дальний угол. Дверь в квартиру уже была распахнута, и маленький румяный задира, переваливший за шестьдесят, протягивал ему руку.

— Задери тебя комар, — ухмыльнулся Клинкер, показывая дешевые вставные зубы, — да ты чуть под градусом, а?

Суслев заключил его в медвежьи объятия. Клинкер тоже обнял гостя, и они прошли в квартиру.

В ней были две крохотные спальни, гостиная, кухня и ванная. Комнаты обставлены скромно, но мило, а из единственного настоящего предмета роскоши — небольшого магнитофона — раздавались звуки оперной арии.

— Пива или водки?

Суслев расплылся в улыбке и снова рыгнул.

— Сначала отлить, потом водки, потом... потом ещё, а потом... потом спать. — Страшно рыгая и покачиваясь, он направился в туалет.

— Вот это правильно, капитан, дружище! Эй, Мейбл, поприветствуй капитана!

Сонный старый бульдог, лежавший на обгрызенном коврике, на мгновение открыл один глаз, гавкнул и, засопев, почти тут же заснул снова. Просиявший Клинкер подошел к столу и налил рюмку неразбавленной водки и стакан воды. Без льда. Выпив немного «гиннеса», он крикнул:

— Ты надолго, Грегор?

— Только на ночь, tovarich. Может, зайду ещё завтра вечером. Завтра... завтра мне нужно назад на корабль. Но завтра вечером... может быть, э?

— А что же Джинни? Опять вытурила тебя?..

В ничем не примечательном фургоне, припаркованном неподалеку на дороге, этот разговор слушали через динамик Роджер Кросс, Брайан Квок и полицейский радиоинженер. Фургон был напичкан оборудованием для прослушивания, и качество «жучка» было отличным, если не считать небольших статических помех. Они слышали, как Клинкер фыркнул и повторил:

— Она тебя вытурила, да?

— Мы весь вечер «джиг-джиг», и она... она говорит: «Отправляйся к Эрни и дай мне... дай мне поспать!»

— Везет тебе, негодник. Она просто принцесса, эта штучка. Приводи её завтра.

— Да... да, я... приведу. Да, лучше её просто нет.

Слышно было, как Суслев выливает ведро воды в туалете и возвращается.

— Держи, старина!

— Спасибо. — Что-то жадно выпито. — Я... думаю... думаю, что прилягу на... прилягу. На пару минут...

— На несколько часов, ты хочешь сказать! Не волнуйся, завтрак я приготовлю. Держи, давай ещё по одной...

Полицейские в фургоне внимательно вслушивались. Кросс приказал установить «жучок» в квартире Клинкера два года назад. Время от времени, всякий раз, когда Суслев появлялся здесь, устройство проверяли. Суслев, за которым всегда велось открытое наблюдение, познакомился с Клинкером в баре. Оба когда-то служили на подводных лодках, и между ними завязалась дружба. Клинкер пригласил Суслева к себе, и тот время от времени заходил. Кросс немедленно приказал «прокачать» Клинкера, но ничего неблагоприятного обнаружено не было. Клинкер двадцать лет служил матросом на Королевском военно-морском флоте. После войны плавал на английских торговых судах, заходил в порты всей Азии, в том числе и в Гонконг, где и обосновался после выхода на пенсию. Спокойный и покладистый, он жил один и уже пять лет служил в Роуз-Корт сторожем-дворником. Они с Суслевым подходили друг другу: много пили, гуляли и травили байки. Их болтовню можно было слушать часами, но ничего ценного извлечь из неё не представлялось возможным.

— Он набрался, как обычно, Брайан, — поморщился Кросс.

— Да, сэр. — Брайану Квоку это наскучило, но он старался не подавать виду.

В маленькой гостиной Клинкер подставил Суслеву плечо.

— Давай, пора тебе в койку.

Перешагнув через рюмку, он помог Суслеву пройти в маленькую спальню. Тот рухнул на постель и тяжело вздохнул.

Клинкер задернул занавески, потом подошел к ещё одному небольшому магнитофону и включил его. Через мгновение с пленки послышалось тяжелое дыхание и похрапывание. Суслев бесшумно встал и мгновенно «протрезвел». Клинкер уже опустился на четвереньки. Он отодвинул коврик и открыл люк в полу. В него бесшумно спустился Суслев. Ухмыльнувшись, Клинкер похлопал его по спине и закрыл за ним хорошо смазанный люк. Отсюда ступеньки вели в некое подобие туннеля, который вскоре выходил в широкую подземную трубу ливневой канализации. Воды в ней не было. Суслев шёл осторожно, светя себе фонариком, который взял из небольшого углубления в конце ступенек. Через некоторое время он услышал шум автомашины, проезжавшей прямо у него над головой по Синклер-роуд. Несколько шагов — и он уже был под Синклер-тауэрс. Ещё один люк вел в дворницкую. Оттуда можно было выйти на черную лестницу, которой никто не пользовался. Он стал взбираться по ступенькам.

Роджер Кросс продолжал вслушиваться в тяжелое дыхание, к которому примешивалась оперная музыка. Фургон был узкий и тесный, рубашки у всех пропитались потом. Кросс курил.

— Похоже, устроился на всю ночь, — сказал он.

Было слышно, как Клинкер что-то мурлыкает под нос и собирает осколки разбитой рюмки. На панели радиостанции замигал красный сигнал. Оператор щелкнул переключателем.

— Патрульная машина один четыре два три, слушаю.

— Главное управление, суперинтендента Кросса. Срочно.

— Кросс слушает.

— Это дежурный офицер, сэр. Только что пришло сообщение: горит ресторан «Плывущий дракон»... — Брайан Квок затаил дыхание. — Пожарные машины уже там, и, по словам констебля, погибло или утонуло человек двадцать. Похоже, пожар начался с кухни, сэр. Было несколько взрывов. Они разрушили почти весь корпус и... Одну минуту, сэр, ещё один доклад от береговой охраны...

Они стали ждать. Тишину нарушил Брайан Квок:

— Данросс?

— Банкет проходил на верхней палубе? — спросил Кросс.

— Да, сэр.

— Он слишком непрост, чтобы сгореть — или утонуть, — негромко изрек Кросс. — Этот пожар — случайность или он подстроен?

Брайан Квок не ответил.

Снова раздался голос дежурного из Главного управления:

— Из береговой охраны докладывают, что ресторан перевернулся. По их словам, там творится черт знает что, и, похоже, нескольких человек затянуло под корпус.

— Наш агент был рядом с ВИП?

— Нет, сэр, агент ждал на пристани у своей машины. У него не было времени добраться до ВИП.

— А те, что оставались на верхней палубе?

— Подождите минуточку, я спрошу...

Снова наступила тишина. Брайан Квок вытер пот со лба.

— Они говорят, что человек двадцать-тридцать спрыгнуло, сэр. К сожалению, большинство из них покинуло судно слишком поздно, как раз перед тем, как оно перевернулось. Сколько человек затянуло, береговой охране неизвестно.

— Ждите указаний. — Кросс на мгновение задумался. Потом снова заговорил в микрофон: — Я немедленно посылаю туда суперинтендента Квока на этой машине. Вышлите навстречу ему команду ныряльщиков. Обратитесь за помощью к военным, степень важности первая. Если буду нужен, я дома. — Он отключил микрофон. Потом обратился к Брайану Квоку: — Я дойду отсюда пешком. Позвоните мне сразу, как узнаете про Данросса. Если он мертв, мы тут же поедем в подвал банка, и к черту все последствия. А теперь давайте как можно быстрее!

Он вышел. Фургон рванулся вверх по склону холма. Абердин лежал за гребнем южнее. Кросс бросил быстрый взгляд на Роуз-Корт, а потом на Синклер-тауэрс, дальше через дорогу. Его человек по-прежнему наблюдал за входом, терпеливо поджидая возвращения Цу-яня. «Куда мог деться этот ублюдок?» — раздраженно подумал Кросс.

Весьма озабоченный, он стал спускаться по склону холма. Начался дождь. Кросс ускорил шаги.


Суслев достал из современного холодильника ледяное пиво, открыл и стал с наслаждением пить. В расположенной на одиннадцатом этаже Синклер-тауэрс просторной, чистой, богато и со вкусом обставленной квартире номер тридцать два было три спальни и большая гостиная.

На каждом этаже вокруг двух тесных лифтов и лестницы запасного выхода размещалось по три квартиры.

Квартира тридцать один принадлежала мистеру и миссис Джон Чэнь. Тридцать третья была собственностью некоего мистера К. В. Ли. По уверениям «Артура», за именем К. В. Ли скрывался Иэн Данросс, который, по примеру предшественников, единственный имел доступ в три или четыре частные квартиры в разных концах колонии.

Суслев никогда не встречался ни с Джоном Чэнем, ни с Данроссом, хотя неоднократно видел их на скачках и в других местах.

«Удобнее не придумаешь, если придется допрашивать Тайбаня, — угрюмо подумал он. — А если ещё дополнительной приманкой будет Травкин...»

Задернутые шторы на открытых окнах заполоскались под налетевшим порывом ветра, и до Суслева донесся шум дождя. Осторожно отодвинув занавеску, он выглянул на улицу. Крупные капли барабанили по стеклам. Улицы и крыши домов уже потемнели от влаги. На небе сверкнула молния. Послышался раскат грома. Температура воздуха упала на несколько градусов. «Добрая гроза будет», — удовлетворенно сказал про себя Суслев, довольный тем, что он не у Джинни Фу в её крошечной квартирке с замусоренным, грязным полом в доме без лифта в Монкоке и не у Клинкера.

Все это устроил «Артур»: и Клинкера, и Джинни Фу, этот надежный дом, туннель. Конечно, он и сам так все устроил бы во Владивостоке. Клинкер, подводник и кокни, соединял в себе полный набор качеств, которых можно ожидать от подобного типа, а кроме того, он всегда недолюбливал офицеров. По утверждению «Артура», привлечь Клинкера к общему делу не стоило труда, если умело сыграть на закоренелой подозрительности, ненависти и скрытности.

— Скверный Эрни знает о тебе совсем немного, Грегор: конечно, что ты русский и капитан «Иванова». Что касается туннеля, я сказал, что в Синклер-тауэрс живет замужняя дама, жена одного из здешних тайбаней, с которой у тебя роман. Записанный на пленку храп и всю эту секретность я объяснил необходимостью скрываться от проклятых «пилеров», которые следят за тобой, тайком проникли в квартиру и установили «жучки».

— «Пилеров»?

— Так кокни называют полицейских. По имени сэра Роберта Пиля, премьер-министра Англии, который основал первое полицейское подразделение. Кокни всегда ненавидели «пилеров», и Скверному Эрни доставляет большое удовольствие водить их за нос. Тебе лишь надо славить Королевский военно-морской флот, и он по гроб жизни будет твоим верным псом...

Суслев улыбнулся. «Неплохой человек Клинкер, — подумал он, — только зануда».

Отхлебывая пиво, он вернулся назад в гостиную. Там лежал дополнительный дневной выпуск газеты «Гардиан» с кричащим заголовком толпа убивает ароматный цветок и качественной фотографией, запечатлевшей беспорядки. Он сел в кресло и стал быстро просматривать газету.

Затем его чуткий слух уловил звук остановившегося лифта. Подойдя к столику у двери, он вытащил из-под него заряженный автоматический пистолет с глушителем. Засунул оружие в карман и прильнул к глазку.

Ожил дверной звонок. Он открыл дверь и улыбнулся:

— Заходи, старый приятель. — И тепло обнял Жака де Вилля. — Давненько не виделись.

— Да, давненько, товарищ, — так же тепло ответил де Вилль. Последний раз он виделся с Суслевым пять лет назад в Сингапуре на тайной встрече, организованной «Артуром» сразу после того, как де Виллю предложили стать частью «Севрина». Они с Суслевым встречались так же тайно, как и в первый раз в Лионе, одном из крупных портов Франции, в июне сорок первого года, за несколько дней до нападения нацистской Германии на советскую Россию, когда для всех эти две страны ещё были союзниками. В то время де Вилль воевал в рядах маки, а Суслев был заместителем командира и тайным политическим комиссаром советской подводной лодки, зашедшей якобы для ремонта после патрулирования в Атлантике. Именно тогда де Вилля спросили, хочет ли он вести настоящую войну, войну с главным противником — капитализмом — в качестве секретного агента после того, как фашисты будут уничтожены. Он согласился всей душой.

Завербовать его Суслеву не составило труда. Исходя из возможностей использования де Вилля после войны КГБ тайно организовал его выдачу гестапо, а потом освобождение из гестаповских застенков, где его ждала смерть, партизанами-коммунистами. Партизаны представили Жаку сфабрикованные доказательства того, что его предал за деньги один из своих. Де Виллю тогда было тридцать два, и его, как и многих других, привлекали социалистические идеи и кое-что в учении Маркса и Ленина. Он никогда не состоял во французской компартии, но теперь, став одним из агентов «Севрина», был почетным капитаном советского Комитета государственной безопасности.

— Выглядишь усталым, «Фредерик», — произнес Суслев, называя де Вилля по кличке. — Расскажи, что случилось.

— Так, семейная проблема.

— Поделись.

Суслев внимательно выслушал печальный рассказ де Вилля о зяте и дочери. Со времени их знакомства в 1941 году Суслев был куратором де Вилля. В 1947 году он приказал французу перебраться в Гонконг, чтобы работать в «Струанз». До войны де Виллю и его отцу принадлежала преуспевающая компания по импорту и экспорту, тесно связанная со «Струанз», — кроме того, существовали и семейные связи, — поэтому перемена совершилась без труда и с радостью. Де Вилль получил задание войти во внутреннее правление, а со временем выбиться в тайбани.

— Где твоя дочь сейчас? — сочувственно спросил Суслев. Де Вилль рассказал.

— А водитель другой машины? — Суслев запомнил имя и адрес. — Я позабочусь, чтобы им занялись.

— Нет, — тут же остановил де Вилль. — Это... это был несчастный случай. Мы не можем наказывать человека за несчастный случай.

— Он был пьян. Вождению в пьяном виде нет оправдания. Как бы то ни было, ты для нас имеешь большое значение. Мы о своих заботимся. Я займусь им.

Де Вилль понимал, что спорить нет смысла. Дождь забарабанил в окна сильнее.

— Merde, а дождик-то хороший. Температура упала, должно быть, градусов на пять. Только долго ли это продержится?

— Как сообщили, штормовой фронт обширный.

Де Вилль наблюдал за капельками дождя, скатывавшимися по оконному стеклу, и думал, зачем его вызвали.

— А у тебя как дела?

— Очень хорошо. Выпьешь? — Суслев подошел к зеркальному бару. — Есть хорошая водка.

— Водки — выпью, спасибо. Только чуть-чуть.

— Если уйдет Данросс, следующим тайбанем станешь ты?

— Думаю, им станет кто-то из нас четырех: Гэваллан, Дэвид Мак-Струан, я или Линбар Струан.

— Именно в таком порядке?

— Не знаю. Кроме того, что Линбар наверняка последний в списке. Спасибо. — Де Вилль принял рюмку. Они выпили за здоровье друг друга. — Я бы отдал предпочтение Гэваллану.

— А кто такой Мак-Струан?

— Дальний родственник. Отработал свои пять лет, торгуя с Китаем. Сейчас возглавляет расширение нашего присутствия в Канаде: мы стараемся вкладывать капитал в различные предприятия и проникать в компании, занимающиеся производством древесного волокна, добычей меди и других имеющихся в Канаде полезных ископаемых, в основном в Британской Колумбии.

— И как он себя проявил?

— Очень хорошо. Крепкий орешек. В драке не гнушается никакими приемами. Тридцать восемь лет, бывший лейтенант-десантник. Над Бирмой ему чуть не оторвало руку спутавшимися стропами парашюта. Он лишь обмотал её жгутом и бросился в бой. Получил за это «Военный крест»[212]. Будь я тайбанем, выбрал бы его. — Де Вилль пожал плечами. — По законам нашей компании своего преемника может назначить лишь сам тайбань. Он волен сделать это когда захочет и как захочет, хоть в завещании. В любом случае его воля для Благородного Дома — закон.

Суслев не сводил с него глаз.

— Данросс составил завещание?

— Иэн свое дело знает. Последовало долгое молчание.

— Ещё водки?

— Non, merci. Мне этого хватит. «Артур» будет?

— Да. Как нам склонить чашу весов в твою пользу?

Де Вилль хотел что-то сказать, но лишь пожал плечами. Суслев налил себе ещё.

— Дискредитировать этого Мак-Струана и остальных не составит труда. Да-да. Устранить их можно легко. — Повернувшись к де Виллю, Суслев взглянул ему прямо в глаза. — Даже Данросса.

— Нет. Это не решение вопроса.

— А разве есть какое-то другое?

— Проявить терпение. — Де Вилль улыбнулся, но что-то мелькнуло в его усталых глазах. — Не хотелось бы стать причиной... устранения его или кого-либо из остальных.

— Чтобы кого-то устранить, убивать не обязательно! — усмехнулся Суслев. — Мы что, варвары? Нет, конечно. — «Де Вилля надо поднапрячь», — думал он, не спуская глаз со своего протеже. — Расскажи об этом американце, Бартлетте, и о сделке Струан — «Пар-Кон».

Де Вилль рассказал, что знал.

— Нам бы деньги Бартлетта, и больше ничего не нужно.

— А этот Горнт способен осуществить поглощение?

— И да, и нет. Человек он жесткий и ненавидит нас от души. Один из давнишних конкурентов...

— Да, я знаю. — Суслева удивило, что де Вилль повторяет информацию, которую уже предоставлял. «Плохой знак», — подумал он и посмотрел на часы. — Наш друг опаздывает на двадцать пять минут. Не похоже на него. — Люди бывалые, беспокойства они не испытывали. Никогда нельзя быть уверенным, что такие встречи, как эта, непременно состоятся, ведь всегда может что-то стрястись.

— Про пожар в Абердине слышал? — вдруг вспомнил де Вилль.

— Какой пожар?

— Как раз перед тем, как я поднялся сюда, по радио было сообщение. — Де Вилль с женой жили в квартире двадцать на шестом этаже. — Сгорел ресторан «Плывущий дракон» в Абердине. Возможно, «Артур» был там.

— Ты видел его? — с неожиданной озабоченностью спросил Суслев.

— Нет. Но я легко мог не заметить его. Я ушел задолго до ужина. Суслев задумчиво попивал водку.

— Он ещё не называл тебе остальных членов «Севрина»?

— Нет. Я спрашивал, с подходом, как ты и приказывал, но он так и не...

— Приказывал? Я не даю приказов, tovarich, я лишь предлагаю.

— Ну да, конечно. Он сказал лишь: «Со временем мы встретимся все».

— Мы оба скоро узнаем. Он абсолютно прав, что осторожничает. — Суслеву хотелось проверить де Вилля и проверить «Артура». Это было одно из основных правил в КГБ: в отношениях со своими агентами, какими бы важными они ни были, лишняя осторожность никогда не помешает. Он вспомнил, как инструктор вбивал в них очередную цитату из «Трактата о военном искусстве» Сунь-цзы, настольной книги всех советских военных: «Шпионы бывают пяти видов: местные шпионы, внутренние шпионы, обращенные шпионы, обреченные шпионы и выжившие шпионы. Когда все пять категорий действуют слаженно, государство пребывает в безопасности, а войско несокрушимо. Местных шпионов вербуют из местных жителей. Шпионы внутренние — это чиновники противника. Обращенные шпионы — это перевербованные шпионы противника. Шпионам обреченным предоставляют ложные сведения и выдают противнику, который при помощи пыток получает от них эти ложные сведения и оказывается введенным в заблуждение. Выжившими называют шпионов, которые приносят известия из стана противника. Помни, никто во всем войске не достоин более щедрой награды. Но если шпион до времени разгласит тайные сведения, он должен быть предан смерти, как и тот, кому он эти тайные сведения доверил».

«Если и остальные доклады АМГ такие же, как тот, что стал известен, — бесстрастно размышлял Суслев, — Данросс обречен».

Он пристально и оценивающе смотрел на де Вилля, который ему нравился, и радовался, что тот снова прошел проверку — и «Артур» тоже. На ум пришел последний абзац из «Трактата о военном искусстве» (советская элита придавала этой тоненькой книжонке такое большое значение, что многие знали её наизусть): «Лишь просвещенный правитель и мудрый полководец использует своих самых смышленых воинов как шпионов. Шпионы на войне — самое важное, от них зависит боеспособность войска».

«Вот этим КГБ и занимается, — удовлетворенно думал он. — Мы ищем самых лучших и талантливых во всем Советском Союзе. Мы — элита. Нам нужны лазутчики всех пяти категорий. Нам нужны эти люди — Жак, „Артур" и все остальные.

Да, они очень нам нужны».

— «Артур» ни разу и словом не обмолвился о том, кто остальные. Ни словом, — продолжал де Вилль. — Сказал лишь, что нас семеро.

— Нам нужно быть терпеливыми, — кивнул Суслев, с облегчением узнав, что «Артур» ведет себя правильно и тоже принимает меры предосторожности.

Ведь так и планировалось: эти семеро не должны быть знакомы, они не должны знать, что Суслев — куратор «Севрина» и по положению выше «Артура». Сам Суслев знал всех агентов «Севрина». В течение многих лет он их утверждал, постоянно проверяя, испытывая их преданность, заменяя одних другими. Проверять нужно всегда, и, если агент заколебался, значит, пришло время нейтрализовать или убрать его — прежде чем он нейтрализует или уберет тебя. «Даже Джинни Фу, — подумал он, — хотя она никакой не агент и ничего не знает. Никогда нельзя быть в ком-то уверенным, кроме самого себя. Этому учит наша советская система. Да. Пора взять её в поездку, которую я ей давно обещал. Небольшое путешествие на следующей неделе. Во Владивосток. Как только она окажется там, ей можно будет прочистить мозги, перевоспитать её и сделать полезной. Сюда она уже не вернется».

Он попивал водку небольшими глотками, гоняя огненную жидкость вокруг языка.

— Дадим «Артуру» полчаса. Прошу, — показал он на кресло. Де Вилль снял с кресла газету и сел.

— Ты читал о массовых изъятиях вкладов из банков? Суслев просиял.

— Да, tovarich. Замечательно.

— Это операция КГБ?

— Насколько мне известно, нет, — весело признал Суслев. — В противном случае кое-кого ждало бы повышение.

Это было одно из главных направлений ленинской политики — уделять серьезное внимание банкам, которые составляют основу мощи Запада, проникать в них на самый высокий уровень, поощрять козни, устраиваемые западным валютам другими, и помогать в этом, но в то же время занимать у западных банков капитал по максимуму, независимо от процентной ставки и чем на больший срок, тем лучше, и следить, чтобы ни одна советская организация не отказывалась от возвращения займа, чего бы это ни стоило.

— Разорение «Хо-Пак», несомненно, повлечет и крах других банков. В газетах пишут, что возможен даже накат на «Викторию», а?

Де Вилль невольно поежился, и Суслев это заметил. Его озабоченность усилилась.

— Merde, но это нанесет ущерб всему Гонконгу, — проговорил де Вилль. — О, я знаю, чем раньше, тем лучше, но... но при такой глубокой конспирации иногда забываешь, кто ты есть на самом деле.

— Ну, ничего страшного. Такое со всеми случается. У тебя сердце не на месте из-за дочери. Какой отец не переживал бы? Это пройдет.

— Когда мы сможем действовать? Я устал, так устал ждать.

— Скоро. Вот слушай, — начал Суслев, чтобы приободрить его. — В январе я был на совещании высшего эшелона в Москве. Банковское дело у нас один из приоритетов. По последним подсчетам, наша задолженность капиталистам составляет почти тридцать миллиардов по займам — главным образом Америке.

У де Вилля даже дыхание перехватило:

— Матерь Божья, я и понятия не имел, что вы добились таких успехов. Улыбка Суслева стала шире:

— И это только советская Россия! На наших сателлитов приходится ещё шесть миллиардов шестьсот миллионов. Восточная Германия недавно получила один миллиард триста миллионов на приобретение у капиталистов прокатных станов, компьютерной технологии и многих других нужных нам вещей. — Засмеявшись, он опрокинул рюмку и налил ещё. Алкоголь развязывал ему язык. — Вообще-то, я не понимаю их, этих капиталистов. Они обманывают себя. Мы не скрываем, что полны решимости уничтожить их, а они предоставляют нам для этого средства. Просто поразительно. Если у нас будет время, лет двадцать — максимум двадцать лет, — наша задолженность вырастет до шестидесяти-семидесяти миллиардов. С их точки зрения, у наших облигаций по-прежнему будет наивысший рейтинг — ААА, потому что мы никогда не объявляли дефолта... Ни в военное, ни в мирное время, ни в период экономического спада. —

Он вдруг расхохотался. — Как там говорил один швейцарский банкир? «Дайте в долг немного — и у вас будет должник, одолжите большую сумму — и получите партнера!» Семьдесят миллиардов, Жак, дружище, и они у нас в кармане. Семьдесят миллиардов, и мы сможем менять их политику, как нам заблагорассудится, а затем в любой выбранный нами момент сделать последний ход: «Извините, господин Капиталистический Банкир-Сионист, но мы с прискорбием извещаем, что неплатежеспособны! О, к нашему превеликому сожалению, мы больше не сможем возвращать долги и даже выплачивать проценты по займам. Печально, но с настоящего момента вся наша теперешняя валюта обесценилась. Наша новая валюта — красный рубль, и один красный рубль стоит сотню ваших капиталистических долларов...»

Довольный Суслев усмехнулся.

— И как бы вкупе ни были богаты эти банки, семьдесят миллиардов им не списать никогда. Никогда. А к этим семидесяти к тому времени нужно будет ещё добавить миллиарды всего Восточного блока! И если это неожиданное объявление приурочить к одному из неизбежных спадов в капиталистической экономике... они окажутся по уши в своем собственном дерьме от страха и будут умолять нас спасти их поганые шкуры. Если эти тупые ублюдки разорятся, то так им и надо! — презрительно добавил он. — Зачем нам воевать с ними, если они своей жадностью и глупостью уничтожают себя сами. А?

Де Вилль смущенно кивнул. Суслев вызывал в нем страх.

«Должно быть, старею, — думал де Вилль. — В те прежние дни было так легко верить в дело народных масс. Тогда крики поверженных раздавались громко и ясно. А теперь? Теперь их почти не слышно. Я по-прежнему предан своим убеждениям, твердо предан. Я не жалею ни о чем. Коммунизм пойдет лишь на благо Франции.

А пойдет ли?

Теперь уж и не знаю наверняка, как когда-то. Жаль, что людям никуда не скрыться от всех этих "-измов", — говорил он про себя, стараясь скрыть свои мучения. — Лучше бы их вовсе не было, а был лишь мой любимый Лазурный Берег, купающийся в лучах солнца».

— Сталин и Берия были люди гениальные, вот что я скажу, дружище, — продолжал Суслев. — Это величайшие из всех русских, когда-либо живших на земле.

Де Вилля настолько потрясли эти слова, что ему еле удалось скрыть изумление. Он прекрасно помнил ужас немецкой оккупации, унижение Франции, всех её больших и малых деревень и виноградников. Он не забыл, что Гитлер никогда не осмелился бы вторгнуться в Польшу и заварить всю эту кашу, если бы не прикрывался сталинским пактом о ненападении. Без Сталина не было бы и войны, не было бы всей этой бойни и все жили бы лучше.

— А двадцать миллионов русских? А бессчетные жертвы других народов? — выдавил из себя он.

— Не такая уж это дорогая цена. — Суслев налил себе ещё. Он уже и так разошелся, а от водки его красноречие распалялось ещё больше. — Благодаря Сталину и Берии под нами вся Восточная Европа от Балтики до Балкан: Эстония, Литва, Латвия, Чехословакия, Венгрия, Румыния, Болгария, вся Польша, Пруссия, половина Германии, Внешняя Монголия. — Суслев довольно рыгнул. — Северная Корея и плацдармы по всему миру. В результате проведенной ими операции «Лев» перестала существовать Британская империя. При их поддержке была создана Организация Объединенных Наций, которая стала величайшим оружием в нашем арсенале. А потом ведь ещё был Израиль. — Он засмеялся. — Мой отец являлся одним из кураторов этой программы.

У де Вилля даже волосы на голове зашевелились.

— Что?!

— Создание Израиля стало сталинско-бериевским переворотом грандиозного масштаба! Кто помог ему, открыто и тайно, стать явью? Мы! И с какой целью? — Суслев снова рыгнул. — Чтобы в самой утробе арабских стран постоянно кровоточила язва, ослабляя и ту и другую сторону и одновременно снижая промышленную мощь Запада. Евреи против мусульман, мусульмане против христиан. Эти фанатики никогда не будут жить в мире друг с другом, даже если такая возможность представится, это точно. Они никогда не переступят через разногласия, даже если на карту будет поставлена их глупая жизнь. — Он засмеялся и затуманенным взором уставился на рюмку, расплескивая её содержимое.

Де Вилль смотрел на него с ненавистью, желая опровергнуть сказанное и страшась сделать это, понимая, что он полностью во власти Суслева. Однажды, несколько лет назад, он переступил через себя и послал какие-то не представлявшие особого интереса сведения о «Струанз» на некий почтовый ящик в Берлине. В течение дня незнакомый человек позвонил ему по домашнему телефону. Так раньше не звонил никто. Звонил как бы свой. Но он все понял.

Де Вилль подавил дрожь и постарался убрать с лица все эмоции, когда взгляд Суслева обратился на него.

— Разве не так, tovarich? — улыбнулся кагэбэшник. — Клянусь, мне никогда было не понять этих капиталистов. Они делают врагами четыреста миллионов арабов, владеющих реальными мировыми запасами нефти, в которой скоро Запад будет отчаянно нуждаться. А мы овладеем и Ираном, и Персидским заливом, и Ормузским проливом. Тогда этот кран Запада окажется в наших руках, и они наши, никакой войны не надо — только действуй. — Суслев залпом допил рюмку и налил себе ещё одну.

Глядя на него, де Вилль уже чувствовал отвращение и лихорадочно размышлял о своей собственной роли. «Разве для этого целых шестнадцать лет я был примерным тайным агентом и терпеливо ждал своего часа, не возбуждая подозрений? Даже Сюзанна ничего не подозревает. Все уверены, что я против коммунистов и за „Струанз" — самое что ни на есть капиталистическое творение во всей Азии. Нас пронизывают идеи Дирка Струана. Прибыль. Прибыль для тайбаня и для Благородного Дома, потом для Гонконга. Именно в такой очередности, и к черту всех остальных, кроме короны, Англии и Китая. И даже если я не стану тайбанем, я все же смогу сделать так, что „Севрин" нанесет урон Китаю, как того хотят Суслев и „Артур". Но хочу ли я этого теперь? Теперь, когда я впервые увидел, что собой представляет этот... этот монстр и все их лицемерие?»

— Сталин, — произнес он, чуть ли не отшатнувшись под пристальным взглядом Суслева. — Ты... когда-нибудь видел его?

— Однажды был рядом. В десяти футах. Росточка невеликого, но в нем чувствовалась сила. Это случилось в пятьдесят третьем году на приеме, устроенном Берией для некоторых высокопоставленных офицеров КГБ. Мой отец попал в число приглашенных, и мне разрешили пойти с ним. — Суслев выпил ещё одну рюмку, уже почти не обращая внимания на де Вилля, поглощенный воспоминаниями о своей семье. — Там был Сталин, Берия, Маленков... Ты знал, что настоящее имя Сталина — Иосиф Виссарионович Джугашвили? Сын сапожника из Тифлиса, моего родного города. Сталин готовился стать священником, но его исключили из местной семинарии. Чудно, чудно!

Они чокнулись.

— Не надо так печалиться, товарищ, — призвал он, неправильно поняв де Вилля. — Как бы ни была тяжела твоя личная утрата. Ты — часть будущего, участник нашего марша к победе! — Суслев осушил свою рюмку. — Сталин, должно быть, умер счастливым человеком. Вот бы нам так повезло, а?

— А Берия?

— Берия попытался захватить власть слишком поздно. У него ничего не вышло. У нас в КГБ как у японцев: единственным грехом считается неудача. Но Сталин... Отец рассказывал, что, когда в Ялте без каких-либо уступок с нашей стороны Рузвельт согласился отдать Сталину Маньчжурию и Курильские острова, что гарантировало нам господство над Китаем, Японией и всеми водами Азии, Сталина едва не хватил удар. Он чуть не умер, стараясь не рассмеяться!

— А Солженицын и gulag'и? — спросил де Вилль, помолчав.

— Мы на войне, друг мой. Есть предатели и внутри. Разве может кучка людей править страной без террора? Сталин это понимал. Он воистину был великий человек. Нам сослужила службу даже его смерть. Хрущев блестяще использовал его образ, чтобы придать СССР налет «человечности».

— Это была лишь ещё одна уловка? — не поверил де Вилль.

— Это уже государственная тайна. — Суслев чуть не рыгнул. — Не важно, скоро Сталина станут прославлять снова. Ну, а что насчет Оттавы?

— О, я справлялся у Жана-Шарля и...

Неожиданно зазвонил телефон. Один звонок. Оба уставились на аппарат, чуть дыша. Через двадцать с лишним секунд — ещё один звонок. Оба чуть расслабились. Ещё двадцать с лишним секунд, и звонок стал непрерывным. Один звонок означал «Опасность, уходите немедленно», два — «Встреча отменяется», а третий, переходящий в непрерывный, подсказывал, что можно говорить без опаски.

Суслев снял трубку. Сначала он услышал лишь дыхание, а потом послышался голос «Артура» — это был его необычный выговор:

— Можно мистера Лоп-сина?

— Здесь нет никакого мистера Лоп-тина, вы ошиблись номером, — произнес Суслев, изменив голос и сделав усилие, чтобы сосредоточиться.

Они четко проговорили все части пароля, а ещё Суслева успокоило сухое покашливание. Потом «Артур» сказал:

— Сегодня встретиться не могу. Удобно будет в пятницу в три? — «Пятница» означала «четверг», то есть завтра, «среда» — «четверг» и так далее. «Три» было кодом для места встречи — на ипподроме Хэппи-Вэлли, во время утренней разминки.

Завтра на рассвете!

— Да.

Линия со щелчком отключилась. Слышался лишь тоновый сигнал набора.


предыдущая глава | Благородный дом. Роман о Гонконге | cледующая глава