home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


50

20:17

Не успел он снять палец со звонка, как дверь распахнулась.

— О, Линк, — выдохнула Орланда, сама не своя от счастья, — я уже и не надеялась. Пожалуйста, входи!

— Прошу прощения за опоздание, — проговорил Бартлетт, пораженный её красотой и чудесным теплом. — На дорогах сплошные пробки, на паромах жуткие толпы, и к телефону не пробиться.

— Ты здесь, значит, ты не опоздал, нисколечко. Я просто боялась, что... — Она тут же торопливо добавила: — Я боялась, что ты сегодня не придешь и тогда все для меня рухнет. Ну вот, я и проговорилась, и все мои оборонительные редуты пали. Но я так счастлива видеть тебя, что мне уже все равно. — Она встала на цыпочки, поцеловала его быстрым довольным поцелуем, взяла за руку и закрыла за ним дверь.

Тонкий аромат её духов еле чувствовался, но Бартлетт ощущал его всем существом. Платье из белого шифона по колено, облегающее на запястьях и на шее, при движении словно издавало вздох. Оно открывало, но не совсем, её золотистую кожу.

— Я так счастлива, что ты здесь, — снова пролепетала она, взяла у него зонт и поставила в стойку.

— Я тоже.

Теперь, вечером, комната смотрелась ещё наряднее, горели свечи, высокие стеклянные двери были открыты на балкон. Чуть выше уже нависали облака, вниз по склону холма к морю спускался город, и его огни время от времени заволакивало, как туманом, проплывавшими мимо клочками низкой облачности. До моря внизу было семьсот футов[261]. Коулун виделся нечетко, гавань еле просматривалась, но Бартлетт знал, что там стоят корабли, а у причальной стенки вырисовывалась громада авианосца. Просторная, расходящаяся углом палуба залита светом, ярко освещены и остроносые реактивные истребители, и вздымающийся к небесам командный мостик боевой шаровой окраски, и безжизненно свисающий промокший звездно-полосатый флаг.

— Слушай, Орланда, какой великолепный вечер, — проговорил он, опершись на перила.

— О да, великолепный. Иди сюда, садись.

— Если можно, я лучше полюбуюсь видом.

— Конечно, все, что тебе будет угодно, все. Этот костюм тебе идет, Линк, и галстук мне нравится, — с довольным видом сказала она.

Ей хотелось сделать комплимент, хоть она и не считала, что галстук тот, что нужно. «Ничего страшного, он просто не так чувствителен к цветам, как Квиллан, и ему нужно в этом помочь. Я буду поступать так, как учил Квиллан: не критиковать, а пойти и купить тот, что мне нравится, и подарить. Если ему понравится — прекрасно, если нет — тоже ничего, потому что какое это имеет значение: носить-то ему. Лучше голубой, голубой подойдет к глазам Линка и будет удачнее смотреться с этой рубашкой».

— Ты хорошо одеваешься.

— Спасибо, ты тоже.

Ему вспомнилось, что сказала про галстук Кейси, как он злился на неё всю дорогу, пока ехал на пароме, пока ждал такси. Вспомнилось и то, как ему отдавила ногу какая-то старуха, рванувшаяся мимо, чтобы занять его машину, и как он не позволил старой ведьме этого сделать, ответив бранью на брань.

Злость оставила его лишь теперь. «Это потому, что Орланда обрадовалась, увидев меня, — сказал он себе. — Столько лет уже Кейси не сияет как рождественская елка или ничего не говорит, когда я... А-а, к черту все это! Сегодня вечером я из-за Кейси больше не переживаю».

— Вид — просто фантастика, а ты красивая как картинка! Она рассмеялась.

— Ты тоже и... О, я же не дала тебе выпить, извини... — Она вихрем помчалась в кухню, подол платья разлетался на бегу. — Не знаю почему, но с тобой я чувствую себя школьницей, — крикнула она оттуда.

Через минуту Орланда вернулась с подносом. Керамический горшочек с паштетом, свежеподжаренные тосты и бутылка охлажденного пива.

— Надеюсь, это то, что надо. Это был «анвайзер».

— Откуда ты знаешь, какое пиво я люблю?

— Ты же сам сказал утром, разве не помнишь? — Переполнявшее её тепло снова передалось Линку, и было видно, что ему это приятно. — И что ты любишь пить его прямо из бутылки.

Он взял бутылку и ухмыльнулся, глядя на неё.

— В статье тоже про это будет?

— Нет. Нет, я решила, что не буду писать про тебя. Он заметил, какой она вдруг стала серьезной.

— Почему?

Она наливала себе бокал белого вина.

— Я решила, что никогда не смогу воздать тебе должное, поэтому и писать не буду. К тому же, думаю, тебе не захочется, чтобы это висело над тобой. — Она положила руку на сердце. — Вот те крест и чтоб мне помереть, никакой статьи, все остается в тайне. Ни статьи, ни журналистики, клянусь Мадонной, — вполне серьезно добавила она.

— Ну-ну, зачем столько драматизма!

Она стояла, опершись спиной о перила, и до бетонной площадки внизу было восемьдесят футов[262]. Выражение лица у неё было искренним, и он ей поверил. И почувствовал облегчение. Эта статья была единственным подвохом, единственным, что его настораживало, — статья и то, что она журналистка. Он потянулся и поцеловал её, намеренно чуть коснувшись губами.

— Скреплено поцелуем[263]. Спасибо.

— Да.

Какое-то время они любовались видом.

— Дождь перестал насовсем?

— Надеюсь, что нет, Линк. Чтобы наполнились резервуары, нам нужно несколько хороших ливней подряд. Так непросто содержать себя в чистоте, а у нас по-прежнему дают воду раз в четыре дня. — Она улыбнулась озорно, как ребенок. — Вчера вечером, когда лило как из ведра, я разделась догола и помылась здесь. Так здорово. Дождь был такой сильный, что удалось даже вымыть голову.

Он представил её себе голой здесь, ночью, и впечатлился.

— Ты бы поосторожнее. Перила здесь не такие высокие. Не дай бог, поскользнешься.

— Странное дело, я до смерти боюсь моря, а вот высота меня нисколько не смущает. Если бы не ты, мне точно бы не выжить.

— Да ладно! И без меня бы справилась.

— Может быть, но ты, несомненно, спас мою репутацию. Не приди ты на помощь, я точно бы опозорилась. Так что спасибо за репутацию.

— А она здесь важнее жизни, верно?

— Иногда да, да, важнее. А почему ты так сказал?

— Да я вот размышлял про Данросса и Квиллана Горнта. Эти двое постоянно наезжают друг на друга — в основном из-за репутации.

— Да. Ты прав, конечно, — согласилась она и задумчиво добавила: — С одной стороны, они прекрасные люди, а с другой — сущие дьяволы.

— Как это?

— Они оба — люди безжалостные, очень и очень сильные, очень жесткие, знающие и... хорошо разбирающиеся в жизни. — Она густо намазала паштет на один из тостов и предложила ему. Ногти длинные, ухоженные. — У китайцев есть поговорка: Чань цао, чу гэнь — «Пропалывая сорняки, вытаскивай их с корнем». Эти двое глубоко пустили свои корни в Азии, очень глубоко, даже слишком глубоко. Избавиться от этих корней ох как непросто. — Она пила маленькими глоточками вино и трогательно улыбалась. — И вероятно, делать этого не следует, во всяком случае ради Гонконга. Ещё немного паштета?

— Да, пожалуйста. Замечательная штука. Ты сама его делаешь?

— Да. По старинному английскому рецепту.

— А почему это будет плохо для Гонконга?

— О, наверное, потому, что они уравновешивают друг друга. Если один уничтожит другого — о, я не имею в виду лично Квиллана или Данросса, речь идет о самих хонгах, компаниях — «Струанз» и «Ротвелл-Горнт». Если одна поглотит другую, то оставшаяся, скорее всего, наберет слишком большую силу. Ни о какой конкуренции не будет и речи. А потом, не исключено, что тайбаня может одолеть жадность. Возможно, он решит покончить с Гонконгом. — Она нерешительно улыбнулась. — Извини... Что-то я разболталась. Это всего лишь мои измышления. Ещё пива?

— Конечно, чуть позже, спасибо, но это интересное соображение. «Да, — размышлял Бартлетт, — я об этом никогда и не задумывался — и Кейси тоже. Неужели эти двое нужны друг другу? А Кейси и я? Нужны ли друг другу мы?»

Увидев, что она наблюдает за ним, Линк улыбнулся.

— Орланда, ни для кого не секрет, что я хочу заключить с одним из них сделку. Кого бы выбрала на моем месте ты?

— Ни того, ни другого, — тут же отреагировала она и засмеялась.

— Почему?

— Ты не англичанин, не вхож в круг «старых однокашников»[264], ты не наследственный член какого-нибудь закрытого клуба, и сколько бы у тебя ни было денег и власти, все равно решать, что и как, будут «старые однокашники». — Она взяла пустую бутылку и сходила за другой.

— Ты считаешь, мне не добиться успеха?

— О, я не это имела в виду, Линк. Ты заговорил про «Струанз» или «Ротвелл-Горнт», про то, что ты собираешься наладить бизнес с одной из этих компаний. Если ты это сделаешь, то в конечном счете выиграют они.

— Они что, такие крутые?

— Нет. Но это азиатские компании, они здесь свои. Местная поговорка гласит: Тянься уя ибань хэй — «Под небесами все вороны чёрные», то есть все тайбани одним миром мазаны, и они будут заодно, чтобы уничтожить чужака.

— Значит, Иэну и Квиллану партнер не очень-то и нужен? Она помолчала.

— В этом я уже мало что соображаю. Не разбираюсь в бизнесе. Просто я не знаю случая, чтобы приехавший сюда американец добился большого успеха.

— А как же Блицманн, «Суперфудз» и покупка ими контрольного пакета «Эйч Кей дженерал сторз»?

— Блицманн — это просто смех. Все его терпеть не могут и ждут не дождутся, когда он оскандалится. Даже Паг... Пагмайр. Квиллан уверен, что так и будет. Нет, ничего не вышло даже у Купера и Тиллмана. Это были американские трейдеры тех первых дней, Линк, торговцы опиумом — они даже пользовались покровительством Дирка Струана. Больше того, Струаны и Куперы связаны родством: «Карга» Струан выдала старшую дочь Эмму за старика Джеффа Купера. Его прозвали Старый Нос Крючком, когда он на склоне лет впал в детство. Говорят, этот брак стал платой за помощь в разорении Тайлера Брока. Ты слышал о них, Линк? О Броках, сэре Моргане, его отце Тайлере и Карге?

— Кое-какие из этих историй нам рассказывал Питер Марлоу.

— Если хочешь узнать, что такое настоящий Гонконг, тебе надо поговорить с Тетушкой Светлые Глаза — это Сара Чэнь, старая дева, тетушка Филлипа Чэня! Вот это личность, Линк, и на язычок к ней лучше не попадаться. Она утверждает, что ей восемьдесят восемь. Я считаю, что больше. Её отец — сэр Гордон Чэнь, незаконный сын Дирка Струана от его наложницы Кай-сун, а мать — знаменитая красавица Карен Юань.

— А это кто такая?

— Карен Юань — внучка Робба Струана. У Робба, сводного брата Дирка Струана, была наложница по имени Яо Минсу, от которой у него родилась дочь Изабель. Изабель вышла замуж за Джона Юаня, незаконного сына Джеффа Купера. Джон Юань стал известным пиратом и контрабандистом опиума, а Изабель посмертно получила широкую и печальную славу: она играла в мацзян по-крупному и два раза проигрывала все состояние мужа. Так вот, дочь Изабель и Джона Юаня, Карен, вышла замуж за сэра Гордона Чэня. Вообще-то, она была у него вторая жена, то есть, скорее, любовница, но этот брак считался вполне законным. Здесь до сих пор китаец может на законных основаниях иметь сколько угодно жен.

— Это удобно!

— Для мужчины! — улыбнулась Орланда. — Так что эта крохотная ветвь Юаней — потомки Купера. Чжуны и Чэни — от Дирка Струана. Суны, Тупы и Дуны — от художника Аристотеля Квэнса. Здесь, в Гонконге, дети по традиции берут фамилию матери, а мать обычно простая девушка, проданная в наложницы родителями.

— Родителями?

— В большинстве случаев — да, — не моргнув глазом сказала она. — Тун тянь юй мин — «Слушайся небес и следуй судьбе». Особенно когда тебе нечего есть. — Она пожала плечами. — В этом нет ничего постыдного, Линк, никакой потери лица. Во всяком случае, в Азии.

— Откуда ты столько знаешь о Струанах, Куперах, всех этих наложницах и прочем?

— Так ведь город небольшой, и мы все любим тайны. На самом деле никаких тайн в Гонконге нет. Среди своих — если это действительно свои — все знают всё обо всех. Ну почти все. Как я уже говорила, у нас здесь очень глубокие корни. И не забывай, что Чэни, Юани и Суны — евразийцы. Я уже говорила, что евразийцы женятся на евразийцах, поэтому мы должны знать, от кого произошли. Англичане или китайцы не склонны сочетаться с нами брачными узами, они видят в нас лишь любовниц или любовников. — Она потихоньку пила вино, и он был восхищен тонкостью и грацией её движений. — В китайских семьях есть традиция записывать свою генеалогию в деревенских книгах. Это единственное законное свидетельство, по которому можно проследить преемственность: никаких метрик у них никогда не водилось. — Она улыбнулась. — Возвращаясь к твоему вопросу. И Иэн Данросс, и Квиллан будут рады воспользоваться твоими деньгами и твоим положением на рынке Штатов. И ты получишь прибыль с любым из них — если тебя устроит роль молчаливого партнера.

Бартлетт задумчиво перевел взгляд на вид за окном.

Она терпеливо ждала, позволяя ему поразмышлять и оставаясь неподвижной. «Как я рада, что Квиллан такой хороший учитель и такой умный человек, — думала она. — И такой мудрый. Он опять оказался прав».

Сегодня утром она позвонила Горнту, вся в слезах, на его личный номер, чтобы рассказать о случившемся.

— О, Квиллан, думаю, я все испортила...

— Что говорила ты и что сказал он?

Она выложила все как было, и он её успокоил:

— Я считаю, Орланда, переживать не стоит. Он вернется. Если не сегодня вечером, то завтра.

— Ох, ты уверен? — пролепетала она, исполненная благодарности.

— Да. А теперь вытри слезы и послушай меня. — И он растолковал, что нужно делать, как одеться, и посоветовал прежде всего быть женщиной.

«Ах, до чего здорово, что я женщина», — подумала она, с грустью вспоминая прежние времена, когда они были счастливы вместе, она и Квиллан: ей девятнадцать, она его любовница уже два года и больше не смущается и не боится — ни постели, ни его, ни самой себя. Они иногда выходили на его яхте в полуночный круиз — только Квиллан и она, — и он наставлял её.

— Ты женщина и гонконгский янь. Поэтому, если хочешь жить хорошо, иметь красивые вещи, если хочешь, чтобы тобой дорожили, если хочешь любви, постели и безопасности в этом мире, будь женщиной.

— А как это, милый?

— Думай лишь о том, как удовлетворить меня и сделать мне приятно. Разожги во мне страсть, когда я жажду страсти, дай покой, когда я нуждаюсь в покое, подари уединение, когда я стремлюсь уединиться, и постоянно неси счастье, не посягая на мою свободу. Готовь как гурме, разбирайся в хороших винах, всегда держи язык за зубами, защищай мою репутацию и никогда не изводи придирками.

— Но, Квиллан, у тебя получается игра в одни ворота.

— Да. Конечно. Но за это я буду с такой же страстью выполнять свою часть обязательств. Я жду от тебя именно этого, на меньшее я не согласен. Ты хотела быть моей любовницей. Я выставил тебе эти условия до того, как мы начали, и ты согласилась.

— Я знаю, что согласилась, и мне нравится быть твоей любовницей, но... но иногда я беспокоюсь за будущее.

— Ах, моя крошка, тебе не о чем беспокоиться. Ты же знаешь, наши правила игры установлены заранее. Мы каждый год будем возобновлять договоренность при условии, что ты этого хочешь, пока тебе не исполнится двадцать четыре. Тогда, если ты захочешь оставить меня, я предоставлю тебе квартиру, достаточно денег для удовлетворения умеренных потребностей и приличное приданое для подходящего мужа. Мы пришли к согласию, и твои родители не возражали...

— Да, они не возражали.

Орланда вспомнила, с какой радостью мать с отцом согласились на эту связь. Они сами предложили ей сойтись с Горнтом, когда она вернулась домой, окончив учебу в Америке. Сообщили, что Квиллан спрашивал у них разрешения обратиться к ней с таким предложением, признавшись, что влюблен в неё.

— Он хороший человек, — сказал тогда отец. — И он обещал позаботиться о тебе, если ты согласишься. Выбирать тебе, Орланда. Мы со своей стороны рекомендовали бы согласиться.

— Но, отец, мне только в следующем месяце будет восемнадцать. И кроме того, я хочу вернуться в Штаты. Я уверена, что смогу получить «грин кард» и остаться там.

— Да, ты можешь вернуться, доченька, — вступила в разговор её мать, — но ты будешь бедной. Мы ничего не можем дать тебе, ничем не можем помочь. Какая у тебя будет работа? Кто будет обеспечивать тебя? А здесь через некоторое время у тебя появится какой-то доход, какая-то собственность, средства к существованию.

— Но ему столько лет. Он...

— У мужчины возраст проявляется не как у женщины, — убеждали её оба. — Он человек влиятельный, уважаемый и хорошо относился к нам многие годы. Он обещал заботиться о тебе, и финансовые условия этой договоренности привлекательны, сколько бы ты ни пробыла с ним.

— Но я не люблю его.

— Ты говоришь глупости по восьми направлениям![265] Зубы стыли бы от холода, не защищай их губы! — рассердилась мать. — Тебе представляется такая редкая возможность — это все равно что найти волосок феникса или сердце дракона! И что нужно делать? Просто быть женщиной, почитать хорошего человека и повиноваться ему несколько лет — причем каждый год соглашение возобновляется, — и даже потом этим годам не будет конца, если ты сама этого захочешь, останешься верной и умной. Кто знает? Жена у него инвалид и скоро умрет. Если ты сумеешь хорошо ублажать его и заботиться о нем, почему бы ему не жениться на тебе?

— Чтобы Квиллан Горнт женился на евразийке? — воскликнула она.

— А почему нет? Ты не просто евразийка, ты — португалка. У него уже есть английские сыновья и дочери, хейя? Времена меняются, даже здесь, в Гонконге. Если ты будешь стараться, кто знает? Роди ему через год-два сына, с его разрешения, и кто знает? Боги есть боги, и стоит им захотеть, грянет гром среди ясного неба. Не будь дурой! Любовь! Ты, верно, и не знаешь, что это такое.

Орланда Рамуш смотрела вниз на город и не видела его. «Какая я была тогда глупая и наивная, — думала она. — Наивная и очень глупая. Но теперь я разбираюсь, что к чему. Квиллан преподал мне хорошую науку».

Она покосилась на Линка Бартлетта, не поворачивая головы, чтобы не беспокоить его.

«Да. Науку я получила хорошую. Такую, что способна стать лучшей женой, какая только может быть у мужчины, какая только может быть у Бартлетта. На этот раз никаких ошибок не будет. Квиллан меня наставит. Он поможет убрать Кейси. Я стану миссис Линк Бартлетт. Призываю в свидетели всех богов и демонов: именно так все и должно произойти...»

Вскоре, обдумав её слова, он оторвал взгляд от города. Орланда наблюдала за ним, на её лице играла мимолетная улыбка, но что скрывалось за этой улыбкой, он не смог прочесть.

— Ты о чем?

— Думаю, как мне повезло, что я встретила тебя.

— Ты всегда делаешь комплименты мужчинам?

— Нет, только тем, кто мне нравится. А они такая же редкость, как волосок феникса или сердце дракона. Ещё паштета?

— Спасибо. — Он принял у неё тост. — А ты не ешь?

— Берегу место для ужина. Мне нужно соблюдать диету. Я не ты.

— Я-то каждый день занимаюсь физическими упражнениями. Играю в теннис по возможности, в гольф. А ты?

— Немного играю в теннис, много хожу пешком, а в гольф играть ещё только учусь. — «Да, — подумала она. — Я стану лучшей во всем, что делаю, и для тебя, Линк Бартлетт, лучше меня нет во всем необъятном мире». В теннис она играла очень хорошо и в гольф достаточно прилично, потому что Квиллан настоял, чтобы она освоила и то и другое. Сам он играл в теннис и гольф с удовольствием. — Есть хочешь?

— Просто умираю от голода.

— Ты сказал: китайская кухня. Тебе действительно хочется именно китайской?

Он пожал плечами.

— Мне все равно. Как скажешь.

— Ты уверен?

— Абсолютно. А чего бы тебе хотелось?

— Зайди на минутку.

Он последовал за ней. Орланда открыла дверь в столовую. Там был накрыт изысканный стол на двоих. Цветы, бутылка белого итальянского вина «вердиккио» во льду.

— Линк, я так долго ни для кого не готовила, — выпалила она на одном дыхании, и это показалось ему невероятно милым. — Но для тебя мне хотелось что-то приготовить. Если ты не против, у меня готов ужин по-итальянски. Свежая паста аглио-и-олио — с чесноком и оливковым маслом, — пикката, зеленый салат, дзабальоне[266], эспрессо и бренди. Как тебе? Это займет лишь двадцать минут, а ты, пока ждешь, можешь почитать газету. А потом мы можем все оставить до прихода ама и пойти потанцевать или покататься на машине. Ну, что скажешь?

— Итальянская кухня — моя любимая, Орланда! — восторженно заявил Линк. И тут же на минуту задумался: кому он говорил раньше, что итальянская кухня — его любимая? Кейси? Или Орланде сегодня утром?



предыдущая глава | Благородный дом. Роман о Гонконге | cледующая глава