home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


54

23:05

Данросс ждал Брайана Квока в баре «Квэнс» отеля «Мандарин» и цедил «долгоиграющий» бренди с «перрье». В баре, предназначенном только для мужчин, почти никого не было. Раньше Брайан Квок никогда не опаздывал, но сейчас он задерживался.

«При его работе Брайана запросто могли куда-нибудь вызвать, — думал ничуть не обеспокоенный Данросс. — Подожду ещё пару минут».

В этот вечер Данросс мог позволить себе подождать. До встречи в Абердине с Четырехпалым У времени оставалось предостаточно, Пенн благополучно села на самолёт и уже находилась на пути в Англию, так что торопиться домой не было нужды.

«Путешествие пойдет ей на пользу. Лондон, театры, потом Эвисъярд-Касл. Там будет великолепно. Скоро уже осень, бодрящие утренники, когда видишь свое дыхание, сезон охоты на куропаток, потом Рождество. Как здорово возвращаться домой по снежку! Что, интересно, принесет это Рождество и что я буду думать, оглядываясь на все это время, это скверное время? Слишком много обрушилось проблем. План работает, но уже со скрипом, все плохо, все вышло из-под контроля, из-под моего контроля. Бартлетт, Кейси, Горнт, Четырехпалый, Мата, Прижимистый, Хэвегилл, Джонджон, Кирк, Кросс, Синдерс, АМГ, его Рико, все эти вьющиеся вокруг пламени мотыльки, а теперь ещё новый — Типтоп, и Хиро Тода, который прилетает завтра, а не в воскресенье».

Сегодня во второй половине дня Данросс долго говорил со своим японским приятелем и партнером, строившим для него суда. Тода расспрашивал о рынке ценных бумаг и о «Струанз» — не напрямую, в английской манере, а по-японски, двусмысленно и вежливо. Но все же расспрашивал. В приятном голосе (Тода говорил по-английски с легким американским акцентом — сказывались два года обучения в Гарварде после окончания японского университета) слышалась озабоченность.

— Все будет в порядке, Хиро, — уверял его Данросс. — Это временная атака. Мы проведем приемку судов, как и запланировано.

— А сумеем мы это сделать?

— Да. Так или иначе. Линбар завтра отправляется в Сидней и постарается реанимировать сделку с «Вулара» и провести новые переговоры по фрахтованию. Риск большой, но если получится...

Мысли неумолимо возвращались к Жаку.

«Неужели Жак действительно коммунист и предатель? И Джейсон Пламм... И Тьюк... И „Р"... Кто это — Роджер Кросс или Роберт Армстронг? Конечно ни тот и ни другой, и конечно не Жак! Боже мой, я знаю Жака почти всю жизнь, я знал де Виллей почти всю жизнь. Да, Жак мог предоставить Бартлетту некоторую информацию о наших внутренних делах, но не всю. Только не сведения о компании — они доступны лишь тайбаню. А это значит — Аластэр, отец, я или старый сэр Росс. Обо всех такое и подумать невозможно.

Да.

Но кто-то предатель, и это не я. А ведь ещё есть „Севрин"».

Данросс огляделся. В небольшом уютном баре по-прежнему почти никого не было. Темно-зеленые кожаные кресла, полированные столы из старого дуба, стены увешаны репродукциями картин Квэнса. Многие оригиналы висели в Долгой галерее Большого Дома, остальные по большей части украшали коридоры банков «Виктория» и «Блэкс». Ещё несколько хранились в частных коллекциях.

Он откинулся назад в нише, радуясь, что окружен собственным прошлым, оберегаем им. Прямо над головой висел портрет девушки-хакка со светловолосым мальчиком на руках, волосы которого заплетены в косичку. Полагали, что Квэнс написал этот портрет для Дирка Струана, который подарил его девушке с картины, Чжун Мэймэй, а ребенок у неё на руках — их сын Дункан.

Взгляд переместился на противоположную стену, где висели портреты Дирка и его сводного брата Робба рядом с картиной, изображавшей американского торговца Джеффа Купера на фоне Пика и побережья, каким оно выглядело в 1841 году. «Интересно, что сказал бы Дирк при виде своего детища сегодня? Оно процветает, строится, отвоевывает новые территории, остается центром мира, азиатского мира, который и есть единственный мир».

— Ещё бренди, тайбань? — обратился к нему бармен-кантонец.

— Нет, спасибо, Фэн. Только «перрье», пожалуйста. Телефон был рядом. Он набрал номер.

— Главное управление полиции, — ответил женский голос.

— Суперинтендента Квока, пожалуйста.

— Одну минуту, сэр.

Ожидая ответа, Данросс пытался принять решение насчет Жака.

«Это невозможно, — мучительно размышлял он. — Невозможно без чьей-то помощи. Если послать Жака во Францию за Сюзанной и Аврил, это изолирует его примерно на неделю. Может, поговорить с Синдерсом? Возможно, они уже знают. Боже милостивый, не напиши АМГ про букву „Р", я пошёл бы прямо к Кроссу. Возможно ли, чтобы он был „Артуром"?

Ну а вспомни Филби из Министерства иностранных дел, — говорил он себе. — Ужас... Как англичанин с таким происхождением, занимающий столь высокий пост и облеченный доверием, мог стать предателем? Равно как и двое других, Бёрджесс и Маклин. И Блейк. До какой степени можно верить АМГ? Бедняга. До какой степени можно доверять Джейми Кирку?»

— Прошу прощения, кто спрашивает суперинтендента Квока? — В трубке звучал уже мужской голос.

— Мистер Данросс из «Струанз».

— Минуточку, пожалуйста. — Недолгое ожидание, а затем другой мужчина, которого он сразу узнал, произнес: — Добрый вечер, тайбань. Роберт Армстронг... прошу прощения, но Брайана сейчас нет. Что-нибудь важное?

— Нет. Просто мы договорились встретиться в это время, чтобы выпить, а он задерживается.

— О, он об этом не упоминал — обычно в таких делах он точен. Когда вы с ним договаривались?

— Сегодня утром. Он звонил, чтобы рассказать про Джона Чэня. Есть какие-нибудь новости об этих ублюдках?

— К сожалению, нет. Брайану пришлось уехать из города: небольшая командировка. Знаете, как это бывает.

— Ну да, конечно. Увидите его, скажите, что мы встретимся или в воскресенье на гонках по холмам, или раньше.

— Вы по-прежнему собираетесь на Тайвань?

— Да. С Бартлеттом. В воскресенье, вернемся во вторник. Я слышал, мы можем лететь на его самолёте?

— Да. Позаботьтесь, пожалуйста, чтобы он вернулся во вторник.

— Если не раньше.

— Я могу быть чем-то полезен?

— Нет, благодарю вас, Роберт.

— Тайбань, у нас в Гонконге случилось ещё одно довольно неприятное происшествие. Беспокоиться особенно не о чем, но не могли бы вы вести себя поосторожнее до завтрашней встречи с Синдерсом, хорошо?

— Конечно. Брайан тоже об этом говорил. И Роджер. Спасибо, Роберт. До свидания. — Данросс повесил трубку. Он забыл, что за ним следует телохранитель из Эс-ай. «Этот, должно быть, получше, чем другие. Что-то я его не замечал. Ну, и как с ним быть? Он, конечно, будет лишним на встрече с Четырехпалым».

— Я сейчас вернусь, — сказал он.

— Конечно, тайбань, — откликнулся бармен.

Данросс вышел и, незаметно осматриваясь, проследовал в туалет. «Хвоста» не было. Покинув туалет, он прошел через бельэтаж, где было людно и шумно, вниз по главной лестнице к киоску в вестибюле, чтобы купить вечернюю газету. Везде толпился народ. На обратном пути он засек своего «провожатого»: худощавый китаец в очках, сидевший в кресле в вестибюле, пристально наблюдал за ним, делая вид, что разглядывает журнал. Данросс помедлил и, вернувшись в вестибюль, убедился, что эти глаза неотрывно следят за ним. Удовлетворенный, он стал снова подниматься по запруженной людьми лестнице.

— О, привет, Марлоу, — воскликнул он, чуть не столкнувшись с Питером.

— Привет, тайбань.

Данросс тут же заметил на лице Марлоу невероятную усталость.

— Что случилось? — спросил он, мгновенно поняв: что-то не так, и отошел в сторону, чтобы не мешать остальным.

— О, ничего... совсем ничего.

— Что-то случилось, — с мягким укором улыбнулся Данросс. Питер Марлоу помолчал.

— Это, это Флер. — И он рассказал все. Данросс был очень озабочен.

— Старик Тули — хороший доктор, и это первое. — Он рассказал Марлоу, как Тули напичкал его, Бартлетта и Кейси антибиотиками. — Вы-то как себя чувствуете?

— Я-то ничего. Только слабит немного. Месяц или около того не о чем беспокоиться. — Питер Марлоу передал сказанное Тули о гепатите. — Меня не это волнует, Флер и ребенок — вот в чем проблема.

— У вас есть ама?

— О да. И отношение отеля чудесное, коридорные все помогают.

— У вас есть время выпить?

— Нет-нет, спасибо, надо возвращаться. Ама не... для неё у нас нет места, поэтому она только сидит с детьми. На обратном пути нужно заскочить в родильный дом, проверить.

— О, тогда в другой раз. Прошу передать вашей жене мое почтение. Как продвигаются ваши изыскания?

— Прекрасно, благодарю вас.

— Сколько ещё страшных тайн выведали у наших гонконгских янь?

— Множество. Но все стоящие. — Питер Марлоу слабо улыбнулся. — Дирк Струан был человек что надо. Все говорят, что вы тоже, и надеются, что вы одолеете Горнта, снова одержите верх.

Данросс смотрел на него. Питер ему нравился.

— Вы не против, если я задам несколько вопросов про Чанги? — Он увидел, как по грубому лицу этого бывалого человека, лицу и молодому, и старому, пробежала тень.

— Смотря какие.

— По словам Робина Грея, вы в лагере подвизались на «черном рынке». Вместе с каким-то американцем. Капралом.

Повисло долгое молчание, но выражение лица Питера Марлоу не изменилось.

— Я был торговцем, мистер Данросс, вернее, переводчиком моего приятеля-торговца. Капрала американской армии. Он спас жизнь мне и многим моим друзьям. Нас было четверо: майор, полковник авиации, владелец каучуковых плантаций и я. Он спас и десятки других. Его фамилия была Кинг — Король, и в каком-то смысле он действительно был король, король Чанги. — Он снова чуть заметно улыбнулся. — Законы японцев... и лагерные порядки не разрешали заниматься торговлей.

— Вы сказали «японцев», а не «япошек». Это интересно, — тут же отреагировал Данросс. — Вы не питаете к ним отвращения после всех ужасов Чанги?

Помолчав, Питер Марлоу покачал головой.

— Я ни к кому не питаю отвращения. Даже к Грею. Просто наслаждаюсь тем, что жив. На это уходят все силы, духовные и физические. До свидания! — И он повернулся, чтобы уйти.

— О, Марлоу, и последнее, — быстро проговорил Данросс, приняв решение. — Не хотели бы вы прийти на скачки в субботу? В мою ложу? Там будут кое-какие интересные люди... Если вы изучаете Гонконг, почему не делать этого со вкусом, а?

— Благодарю вас. Весьма признателен, но меня уже пригласил Дональд Мак-Брайд. Хотя, с вашего позволения, с удовольствием зайду выпить. А с книгой что-нибудь получается?

— Не понял?

— С книгой по истории «Струанз», которую вы хотели дать мне почитать.

— О да, конечно. Её перепечатывают. Похоже, она существует в единственном экземпляре. Вы ещё потерпите?

— Конечно. Спасибо.

— Передайте мои наилучшие пожелания Флер. — Данросс смотрел ему вслед. Он был рад, что Марлоу понимал разницу между торговлей и «черным рынком».

Взгляд остановился на человеке из Эс-ай, который по-прежнему наблюдал за ним из-за журнала. Данросс неторопливо вернулся в бар, словно погруженный в размышления. Войдя, он быстро проговорил:

— Фэн, там внизу один чертов журналист, с которым мне не хочется встречаться.

Бармен тут же поднял часть стойки, перегораживавшей проход.

— Рад услужить, тайбань, — улыбнулся он, нисколько не поверив в эту отговорку.

Посетители часто пользовались служебным выходом, расположенным за баром. Женщин в бар не допускали, поэтому обыкновенно клиенты таким образом старались избежать нежелательной встречи с дамой. «Ну, и с какой, интересно, шлюхой не хочется встречаться Тайбаню?» — вопрошал он себя, глядя, как тот поспешил к выходу, оставив щедрые чаевые.

Выйдя в переулок, Данросс завернул за угол и сел в такси, скорчившись на заднем сиденье.

— В Абердин, — бросил он водителю, объяснив по-кантонски, куда именно.

— Айийя, домчимся стрелой, тайбань, — тут же заявил тот, довольный, что узнал Данросса. — Можно спросить, что нас ждет в субботу? Будет дождь или нет?

— Не будет дождя, клянусь всеми богами.

— И-и-и, а кто победит в пятом?

— Этого мне не шепнули на ушко ни боги, ни гнусные Великие Тигры, которые подкупают жокеев или пичкают стимуляторами лошадок, чтобы надуть честных людей и не дать им разбогатеть. Однако Ноубл Стар будет стараться.

— Все эти блудодеи будут стараться, — угрюмо проворчал водитель, — но кого выбрали боги и Великий Тигр ипподрома Хэппи-Вэлли? Как насчет Пайлот Фиша?

— Этот жеребец хорош.

— А Баттерскотч Лэсс? Нужно ведь, чтобы банкиру Квану повезло.

— Да. Лэсс тоже хороша.

— Рынок будет ещё падать, тайбань?

— Да, но в пятницу покупай акции Благородного Дома без четверти три.

— По какой цене?

— Подумай своей головой, Почтенный Брат. Я что тебе, Старый Слепец Дун?


Тесно прижавшись и ощущая друг друга всем телом, Орланда и Линк Бартлетт танцевали в полутьме ночного клуба. Чувственная музыка в исполнении филиппинского оркестра звучала негромко, ритм завораживал, а посередине большого роскошного зала, сплошь в зеркалах, выделялся островок света. Возле ниш, в которых прятались низкие столики и глубокие шезлонги, многочисленными светлячками мелькали карандаши-фонарики официантов во фраках. Множество одетых в красочные вечерние платья девиц сидели стайками и щебетали или смотрели на немногочисленные танцующие пары. По одной или по двое они то и дело подсаживались за столы к мужчинам, чтобы развлечь их, занять беседой и напроситься на угощение, а примерно через четверть часа нарядные пташки вспархивали, чтобы присесть за другой столик, и их передвижениями мастерски руководила бдительная мама-сан с помощниками. В этой роли выступала грациозная шанхайка лет пятидесяти, прекрасно одетая и рассудительная.

Она говорила на шести языках и отвечала за девиц перед владельцем заведения. Успех или неуспех бизнеса зависел от неё. Девицы повиновались ей беспрекословно. А также вышибалы и официанты. Вокруг неё вращалось все, она была повелительницей в здешних краях, поэтому все перед ней виляли хвостом.

Мужчины приводили с собой дам нечасто, хоть это и не возбранялось — при условии, что клиент не поскупится на чаевые и будет заказывать одну порцию напитков за другой. Десятки таких ночных увеселительных заведений были разбросаны по всей колонии, несколько закрытых, а в основном открытые; они обслуживали всех мужчин: туристов, приезжих и гонконгских янь. Во всех имелся богатый выбор девушек любого цвета кожи. За плату они готовы были посидеть с гостем, поболтать или послушать. Цены разнились, качество тоже, но цель везде преследовалась одна: удовольствие для посетителя, деньги для заведения.

Теперь Линк Бартлетт и Орланда прильнули друг к другу ещё теснее, они скорее не танцевали, а покачивались, и её голова невесомо покоилась у него на груди. Одна рука нежно касалась его плеча, а другая, такая прохладная, лежала в его руке. Он приобнимал её, держа за талию. Его тепло отдавалось глубоко внизу живота, пальцы почти неосознанно ласкали сзади его шею, и она в такт музыке приникла к нему чуть ближе. И ноги, и все тело устремлялись за ним. Почти сразу она ощутила его восставшую и выросшую плоть.

«Как вести себя сегодня? — мечтательно гадала она. — Такой чудный вечер, и все было так хорошо. Да или нет? О, как я хочу...»

Казалось, тело живет уже своей жизнью, прижимаясь к нему ещё плотнее: спина чуть изгибается, низ живота подается вперед. И захлестывает жаркая волна.

«Надо умерить пыл», — подумала она. И, сделав над собой усилие, отпрянула.

Бартлетт почувствовал, что она уже не с ним. Рука все так же оставалась на её талии, и он притянул её к себе, и ладонь не ощутила нижнего белья — только тело. «Как необычно. Только плоть под легким шифоном... а тепла больше, чем просто от плоти. Господи!»

— Давай присядем на минутку, — хрипло проговорила она.

— Вот танец кончится, — пробормотал он.

— Нет, Линк, нет, у меня ноги подкашиваются. — Она с усилием обняла его обеими руками за шею и слегка придвинулась, держась за него и позволив ему принять на себя часть её веса. — Я могу упасть, — широко улыбнулась она. — Ты ведь не хочешь, чтобы я упала, верно?

— Тебе не упасть, — улыбнулся он в ответ. — Никак не получится.

— Пожалуйста...

— Ты ведь не хочешь, чтобы я упал, верно?

Она рассмеялась, и он весь затрепетал от её смеха. «Господи, успокойся, она уже завела тебя».

Какое-то время они ещё танцевали, но уже не так близко, и он чуть остыл. Потом повернул её и пошёл сразу за ней, и они уселись за свой столик, развалясь на диване, ещё не избавившись от ощущения близости. Их ноги соприкоснулись.

— То же самое, сэр? — подошел официант в смокинге.

— Мне не надо, Линк. — Ей хотелось отчитать официанта за неуместное предложение: ведь они ещё не допили того, что было.

— Ещё мятного ликера? — спросил Бартлетт.

— Мне не надо, правда, спасибо. А ты выпей.

Официант исчез. Бартлетт предпочел бы пиво, но не хотелось, чтобы был запах изо рта, а ещё больше не хотелось портить впечатление от самой вкусной еды, какую ему когда-либо доводилось отведать. Паста была просто изумительная, телятина нежная и сочная, с лимоном и винным соусом, от которого пощипывало во рту, и салат отличный. А потом дзабальоне, приготовленный у него на глазах: яйца, марсала и какое-то волшебство. И постоянно исходившее от неё сияние, и слабый аромат её духов.

— Это у меня лучший вечер за многие годы.

Она с деланной торжественностью подняла бокал.

— За то, чтобы было ещё много таких вечеров. — «Да, за то, чтобы было ещё много таких вечеров, но после того, как мы поженимся или, по крайней мере, будем обручены. Ты слишком стремителен, Линк Бартлетт, слишком настроен на меня, слишком силен». — Я рада, что тебе понравилось. Мне тоже. О да, мне тоже!

Она заметила, как его взгляд скользнул с неё на проходившую мимо девицу в платье с глубоким вырезом. Девица — миловидная, не старше двадцати — подсела к группе шумных японских бизнесменов за угловым столиком, где уже сидело немало других красоток. Одна из них тут же встала и, извинившись, ушла. Орланда наблюдала, как Линк смотрит на них, и её сознание стало кристально ясным.

— Любую из них можно снять? — невольно вырвалось у него.

— Для постели?

Сердце у него замерло, и он взглянул на неё, очень внимательно.

— Да, думаю, именно это я и имел в виду, — осторожно произнес он.

— Ответом будет и «да», и «нет». — Улыбка оставалась ласковой, а голос — нежным. — Это как со всем остальным в Азии, Линк. Никакой определенности, никаких «да» или «нет». Только «может быть». Все зависит от обстоятельств: есть ли девица, что это за мужчина, сколько у него денег и сколько у неё долгов. — Теперь улыбка стала озорной. — Может, мне просто следует указать тебе в нужном направлении? Но тогда ничего хорошего от тебя не жди, потому что ты такой большой и сильный мужчина и очаровываешь всех симпатичных дам, хейя?

— Да будет тебе, Орланда! — засмеялся он тому, как она изобразила произношение простого кули.

— Я заметила, что ты обратил на неё внимание. Я тебя не виню: она симпатичная, — произнесла она, завидуя юности этой девицы, но не её жизни.

— Что ты имела в виду под долгами?

— Когда девушка приходит работать сюда, она должна выглядеть красиво. Одежда, прическа, чулки, макияж — все стоит хороших денег, поэтому мама-сан — женщина, что следит за девицами, — или владелец ночного клуба выдает новенькой аванс, достаточный, чтобы купить все необходимое. Конечно, вначале все девушки молоды и легкомысленны, свежи, как первая роза лета, поэтому они покупают и покупают, но потом им приходится все это выплачивать. У большинства в начале карьеры нет ничего, кроме собственного тела, — если только они не работали в другом клубе и не обзавелись поклонниками. Естественно, Линк, когда девушки расплачиваются с долгами, они меняют клуб. Иногда долги девушки может оплатить хозяин клуба, чтобы приобрести её и её поклонников: многие девушки популярны, и за ними гоняются. Если девушка умеет танцевать, вести беседу и говорить на нескольких языках, она может хорошо зарабатывать.

— Значит, долгов у них хватает?

— Они в долгах постоянно. Чем дольше они этим занимаются, тем сложнее выглядеть красивой и тем выше издержки. Проценты по долгу в лучшем случае составляют двадцать процентов. Первые месяцы девушка может много зарабатывать и много отдавать, но этого всегда недостаточно. — По лицу у неё пробежала тень. — Проценты набегают, долг растет. Не все шефы терпеливо ждут. Поэтому девушке приходится черпать деньги из других источников. Иногда, чтобы расплатиться с шефом, она вынуждена занимать у ростовщиков. Она неизбежно начинает метаться в поисках помощи. И тогда в один прекрасный вечер мама-сан указывает ей на мужчину. «Он хочет выкупить тебя», — говорит она. И...

— Что значит «выкупить»?

— О, это лишь обычай ночных клубов. Все девушки должны появляться здесь, скажем, точно в восемь, когда клуб открывается, аккуратными и ухоженными. И оставаться здесь до часа ночи, или их оштрафуют. Оштрафовать могут также, если они не явятся, или опоздают, или не будут опрятными, ухоженными и приятными для посетителей. Если мужчина хочет взять девушку с собой, на ужин или для чего-то ещё — многие берут с собой на ужин даже двоих, в основном чтобы произвести впечатление на друзей, — он выкупает девушку, платит клубу определенное вознаграждение, размер которого зависит от того, сколько времени осталось до закрытия клуба. Не знаю, сколько с этого вознаграждения получает сама девушка, думаю, процентов тридцать, а все, что она заработает вне клуба, — её, если до ухода за неё не сторгуется мама-сан. Тогда деньги идут заведению.

— Всегда вознаграждение?

— Это уже зависит от репутации, Линк. В этом месте, одном из лучших, выкупить девушку тебе обойдется примерно в восемьдесят гонконгских долларов в час, это около шестнадцати американских.

— Не так уж много, — отстраненно произнес он.

— Для миллионера немного, дорогой мой, но не для тысяч людей здесь. На восемьдесят гонконгских долларов семья живет целую неделю.

Бартлетт наблюдал за Орландой, размышляя о ней, желая. Он был рад, что её выкупать не надо. «Черт, это было бы ужасно. Или нет? — спрашивал он себя. — Платишь несколько баксов, потом в койку, и двигай дальше. Этого ли мне надо?»

— Что? — спросила она.

— Да вот, размышляю, какая паршивая у этих девиц жизнь.

— О, какая же она паршивая? Совсем не паршивая. — Орланда возразила с такой безмерной наивностью, что он был потрясен. — Это, наверное, лучшее время в их жизни. Они красиво одеты, им говорят комплименты, за ними бегают. На какую ещё работу может рассчитывать девушка, если у неё нет никакого особого образования? Секретарши, если повезет, или фабричной работницы — двенадцать-четырнадцать часов в день за десять гонконгских долларов. Надо бы тебе, Линк, посетить одну из здешних фабрик и посмотреть, в каких условиях они работают. Я тебя свожу. Пожалуйста, а? Ты должен посмотреть, как люди работают, и тогда ты поймешь, какие мы здесь. Я с удовольствием все тебе покажу. Раз уж ты остаешься, тебе нужно все знать, Линк, все испытать. О нет, они считают, что им повезло. По крайней мере, они, пусть и недолго, поживут хорошо, поедят и посмеются вдоволь.

— И не плачут?

— Всегда плачут. Но плакать — это обычное занятие девушки.

— Но не для тебя.

Она вздохнула и положила ладонь ему на руку.

— Я свое получила. Но с тобой я забываю все свои прежние слезы. — Внезапный взрыв смеха заставил их поднять голову. Четверо японских бизнесменов сидели, ссутулившись, с шестью девицами. Стол был заставлен напитками, а им несли ещё. — Я так счастлива, что мне не нужно... не нужно прислуживать японцам, — просто сказала она. — Я благословляю судьбу за это. Но они больше всех тратят денег, Линк. Гораздо больше, чем любые другие туристы. Они тратят даже больше, чем шанхайцы, поэтому перед ними стелются, хотя ненавидят их, и они это знают. Им, похоже, наплевать на то, что за деньги не купишь ничего, кроме притворства, сколько ни потрать. Наверное, они это знают, они умные, очень умные. У них, конечно, совершенно другое отношение к постельным утехам и к «ночным бабочкам», не такое, как у других. — Донесся ещё один взрыв хохота. — Китайцы называют их лан синь гоу фей. На мандарине это дословно значит «сердце волка, легкие собаки», то есть «бессовестные».

— Бессмыслица какая-то, — нахмурился он.

— О нет, смысл в этом есть! Видишь ли, китайцы могут приготовить и съесть любую часть рыбы, птицы или животного — все, кроме сердца волка и легких собаки. Это единственные две вещи, которым не придать приятного вкуса: от них всегда идет вонь, что с ними ни делай. — Она оглянулась на тот столик. — Для китайцев лан синь гоу фей — это японцы. А также деньги. У денег тоже нет совести. — Она улыбнулась странной улыбкой и отпила ликера. — Теперь многие мама-сан и владельцы заведений дают девушкам аванс, чтобы помочь выучить японский. Ведь чтобы развлекать, нужно общаться, верно?

Мимо пропорхнула ещё одна стайка девушек, и Орланда заметила, как они посмотрели на Бартлетта, что-то соображая, потом на неё, и отвернулись. Орланда понимала, они презирают её за то, что она евразийка и пришла с гуйлао. Девушки присели ещё за один столик. Посетителей в клубе стало прибавляться.

— Которую тебе хочется? — спросила она.

— Что?

Он сказал это с таким изумлением, что она даже засмеялась.

— О, да ладно, Линк Бартлетт, я видела, как у тебя глаза разбежались. Раз...

— Прекрати, Орланда! — Ему было неудобно, и в голосе неожиданно появилась жесткость. — В таком месте невозможно ни на что не обращать внимания.

— Конечно, поэтому я и предложила пойти сюда, — тут же промолвила она, стараясь, чтобы улыбка не сходила с лица. Реагировала она на все очень быстро, и её рука снова нежно коснулась его колена. — Я выбрала это место, чтобы ты мог насмотреться вдоволь. — Она щелкнула пальцами. Мгновенно появился метрдотель, который вежливо встал на колени возле их низкого столика. — Дайте вашу карту, — повелительно сказала она по-шанхайски, а сама чуть не падала в обморок от искусно скрываемого страха.

Мужчина тут же протянул нечто вроде театральной программки.

— Оставьте свой фонарик. Я позову, когда вы понадобитесь. Метрдотель отошел. Она, как конспиратор, придвинулась ближе. Их ноги теперь соприкасались. Одной рукой Линк обнял её. Она направила луч фонарика на «программку». В ней были снимки двадцати-тридцати девушек. Под каждой фотографией шли ряды иероглифов.

— Сегодня здесь будут не все из этих девушек, но если тебе кто-то из них понравится, мы вызовем её сюда.

Он смотрел на неё, широко раскрыв глаза.

— Ты что, серьезно?

— Абсолютно серьезно, Линк. Тебе не стоит волноваться: если после встречи и разговора с ней она тебе понравится, я обо всем договорюсь.

— Я не хочу никого из них, я хочу тебя.

— Да. Да, я знаю, мой дорогой, и... но сегодня, уж пожалуйста, потерпи меня. Поиграй в небольшую игру, разреши мне сотворить твой вечер.

— Господи, ты просто что-то!

— А ты — самый чудесный мужчина из всех, кого я знаю. И я хочу, чтобы твой вечер прошел отлично. Я не могу сейчас отдать тебе себя, хотя и желаю этого всем сердцем, поэтому мы найдем временную замену. Что скажешь?

Бартлетт по-прежнему смотрел на неё. Он допил рюмку, даже не почувствовав вкуса. Из ниоткуда появилась ещё одна. Он опорожнил наполовину и эту.

Орланда понимала, что рискует, но ей казалось, что в любом случае она сумеет привлечь его к себе ещё больше. Если он согласится, то будет признателен ей за восхитительный вечер, вечер, какого никогда в жизни не предложила бы ему ни Кейси, ни любая другая женщина-гуйлао. Если откажется, то все равно будет признателен — за великодушие.

— Линк, это Азия. Секс здесь — это не англосаксонский сложный и непонятный ритуал, который оставляет чувство вины. Это удовольствие, которого стремятся отведать, как вкусной еды или отличного вина. Что для мужчины, для настоящего мужчины, ночь с одной из этих Дам для Удовольствий? Миг наслаждения. Приятное воспоминание. И больше ничего. Какое это имеет отношение к любви, к настоящей любви? Никакого. Я же не на одну ночь, и меня нельзя нанять. Я ощутила твой ян... Нет, пожалуйста, Линк, — тут же добавила она, увидев, как он взвился. — Нам нельзя лгать друг другу о том, что связано с ян и инь, или что-то придумывать — это разрушит нас. Я ощутила тебя и исполнилась радости. А ты почувствовал меня? Ты сильный, и ты мужчина, ян, а я — женщина, инь, и когда тихо играет музыка и... О, Линк. — Она обвила его руку своей и умоляюще посмотрела на него снизу вверх. — Я прошу тебя, не надо связывать себя этой англо-американской чепухой. Это Азия, и я... я хочу быть для тебя всем, чем может быть женщина.

— Господи, неужели ты на самом деле так думаешь?

— Конечно. Клянусь Мадонной, я хотела бы быть всем, что ты можешь пожелать в женщине. Всем. И я клянусь также, что, когда стану старой и нежеланной для тебя, позабочусь, чтобы эта часть твоей жизни оставалась радостной, открытой, свободной. Все, о чем я прошу, — это быть тайтай, быть частью твоей жизни.

Орланда коснулась его легким поцелуем. И тут заметила, как он вдруг переменился. Она увидела благоговение и беззащитность и поняла, что победила. Её захлестнуло ликование. «О Квиллан, ты гений, — хотелось закричать ей. — Я никогда не верила, действительно не верила, что твое предложение — как раз то, что надо, никогда не верила, что ты так мудр. О спасибо, спасибо тебе».

Но на лице у неё ничего этого не отразилось, и она терпеливо ждала, не двигаясь.

— Что значит тайтай? — хрипло спросил он.

Тайтай значит «верховный из верховных», «жена». По древнему китайскому обычаю, в доме главной была жена, вся власть принадлежала ей.

— Это значит быть частью твоей жизни, — тихо проговорила она, а внутри все кричало: будь осторожна!

Она снова ждала. Бартлетт нагнулся, и она почувствовала его губы на своих губах. Но поцелуй был уже другой, и она поняла, что с этого момента их отношения перешли в другую плоскость. Её волнение росло. Она нарушила очарование.

— Ну, — произнесла она, как шаловливый ребенок, — ну, мистер Линк Бартлетт, которую вы выбираете?

— Тебя.

— А я выбираю тебя, но пока нам нужно решить, на которую из них ты хочешь посмотреть. Если эти тебе не по вкусу, мы пойдем в другой клуб. — Она нарочно говорила это самым прозаическим тоном. — Как насчет вот этой?

Девушка была миловидная, та самая, на которую он загляделся. Орланда уже решила, что это будет не она, и выбрала другую, которую предпочла бы сама. «Но бедный мальчик имеет право высказать свое мнение, — удовлетворенно думала она, очень уверенная в себе. — О, я буду тебе такой прекрасной женой!»

— В её резюме говорится, что её зовут Лили Ди — у всех девушек есть профессиональные имена, и они выбирают их сами. Ей двадцать лет, она из Шанхая, говорит на шанхайском и кантонском, увлечения — танцы, прогулки в лодке и... — Орланда всмотрелась в мелкие иероглифы, и ему открылся нежный изгиб её шеи, — ...и пешком. Как тебе?

Он перевел взгляд на фотографию.

— Послушай, Орланда, я уже много лет не был со шлюхой, с армейских времен. Я никогда ими не увлекался.

— Я прекрасно понимаю, и ты прав, — терпеливо сказала она, — но это не шлюхи, не шлюхи в американском понимании. В них или в том, что я предлагаю, нет ничего вульгарного или тайного. Это Дамы для Удовольствия, которые могут предложить тебе свою молодость, большую ценность, в обмен на толику твоих денег, у которых почти никакой ценности нет. Это честный обмен, при котором отдают и получают без ущерба для репутации той и другой стороны. Например, ты должен знать заранее, сколько ей причитается, и тебе не следует передавать деньги прямо в руки — их надо положить ей в сумочку. Это важно, а для меня очень важно, чтобы твой первый опыт прошел без сучка и без задоринки. Я тоже должна защищать твою репутацию, и...

— Брось, Орлан...

— Но я серьезно, Линк. Этот выбор, этот мой подарок тебе не имеет к нам с тобой никакого отношения, никакого. Что будет с нами — джосс. Для меня важно лишь, чтобы ты наслаждался жизнью, чтобы ты узнал Азию такой, какова она на самом деле, а не какой её представляют себе американцы. Пожалуйста...

Бартлетт уже запутался, все выверенные знаки и ориентиры разлетелись вдребезги и оказались бесполезными рядом с этой женщиной, которая очаровывала и изумляла.

Он был опьянен её теплом и нежностью. И доверился ей всем существом.

Но тут он вдруг вспомнил, и внутренний голос вскричал: будь осторожен! Эйфории как не бывало. Он вспомнил, кому говорил, как обожает итальянскую кухню. Горнту. Горнту, пару дней назад. Когда рассказывал о еде, которая ему понравилась больше всего. Итальянская кухня и пиво. Горнт. «Господи, неужели эти двое в сговоре? Не может быть, просто не может быть! Может, я и ей говорил об этом ужине. Говорил или нет?»

Он перебирал в памяти их разговоры, но не мог вспомнить. Он был ошеломлен, а глаза по-прежнему видели, что она ждет, улыбается ему, любит.

«Горнт и Орланда? Не могу поверить, чтобы они были в сговоре! Это просто невозможно! Тем не менее будь осторожен. Ты почти что ничего не знаешь о ней, так что, ради бога, поберегись. Ты уже попался в паутину, её паутину. А может, это и Горнтова паутина?

Испытай её, — рявкнуло в нем дьявольское начало. — Испытай. Если то, что она говорит, правда, тогда она просто неземное создание, какие встречаются реже пришельцев из космоса, и тебе придется решать насчет неё — твоей она станет только на её условиях.

Испытай её, пока есть такая возможность, — ты ничего не теряешь».

— Что? — спросила она, почувствовав перемену.

— Я как раз размышлял над тем, что ты сказала, Орланда. Так что, выбирать прямо сейчас?


предыдущая глава | Благородный дом. Роман о Гонконге | cледующая глава