home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


63

10:52

— Тайбань, звонит доктор Сэмсон из Лондона. Он на линии три.

— О, спасибо, Клаудиа. — Данросс нажал на клавишу. — Приветствую, доктор! Поздно же вы ложитесь.

— Только что вернулся из больницы — извините, что не позвонил раньше. Вы звонили насчет вашей сестры, миссис Гэваллан?

— Да, как она?

— Как вам сказать, сэр... Мы начали ещё одну обязательную серию исследований. Должен отметить, что её душевное здоровье не вызывает тревоги. А вот физическое состояние, боюсь, не такое хорошее...

Сердце Данросса упало. Он выслушал подробные объяснения доктора о рассеянном склерозе, о том, что никто, вообще-то, толком не знает природы этого недуга, что способа лечения ещё не найдено и что течение болезни необратимо: в случае ухудшения вернуть больного в прежнее состояние с помощью известных на сегодняшний день медикаментов уже невозможно.

— Я взял на себя смелость обратиться за консультацией к профессору Клинбергу из клиники Лос-Анджелесского университета — он всемирно известный специалист по этому заболеванию. Поверьте, мы сделаем для миссис Гэваллан все, что в наших силах.

— У меня сложилось впечатление, что вы ничего с этим поделать не можете.

— Ну, не все так уж плохо, сэр. Если миссис Гэваллан будет осмотрительна и благоразумна, она сможет вести нормальную жизнь ещё много лет.

— А сколько это — «много лет»? Последовало долгое молчание. «Ох, Кэти, бедная Кэти!»

— Не знаю. Все в руках Господа, мистер Данросс. Разное бывает. В случае миссис Гэваллан я смогу дать вам более конкретный ответ месяцев через шесть, вероятно к Рождеству. А пока я оформил её как пациента системы общенационального здравоохранения, так что...

— Нет, доктор Сэмсон. Она должна быть частным пациентом. Прошу вас высылать все счета мне в офис.

— Мистер Данросс, это никак не повлияет на качество предоставляемых мною услуг. Ей лишь придется немного подождать у меня в приёмной, а в больнице лежать в общей палате, а не в отдельной.

— Прошу вас, оформите её как частного пациента. Я настаиваю, и её муж, уверен, поддержит мою просьбу.

В трубке послышался вздох, и Данросса это взбесило.

— Очень хорошо, — сдался врач, — у меня есть все номера ваших телефонов, так что как только профессор Клинберг проведет осмотр и обследование будет завершено, я тут же позвоню.

Данросс поблагодарил и положил трубку. «Ох, Кэти, бедная милая Кэти!»

Сегодня с утра пораньше он поговорил с ней и с Пенелопой. Кэти сказала, что чувствует себя значительно лучше и что Сэмсон оказывает ей большую поддержку. А Пенн отметила, что Кэти выглядит очень усталой.

— Что-то не нравится мне это, Иэн. Есть ли надежда, что ты сможешь вырваться сюда на недельку-другую до десятого октября?

— Пока нет, Пенн, но кто его знает.

— Как только Кэти выйдет из больницы, я отвезу её в Эвисъярд. Крайний срок — будущая неделя. Там ей станет лучше. Не волнуйся, Иэн, ты же знаешь: дома и стены помогают.

— Пенн, будешь в Эвисъярде, сходи за меня к Душеотводному Дереву.

— Что-то случилось? — В её голосе зазвучала озабоченность.

— Ничего, дорогая, — успокоил он, думая о Жаке и Филлипе Чэне: разве ей скажешь про них? — Ничего особенного, все то же самое. Просто передай привет настоящему Душеотводному Дереву.

— А что, наш палисандр уже ни на что не годится?

— О нет, с ней все в порядке, но это разные вещи. Может, привезешь черенок сюда, в Гонконг?

— Нет. Пусть лучше растет на родной земле. Тогда тебе придется приезжать домой, верно, Иэн?

— Можно сделать за тебя ставку сегодня? Снова пауза.

— Десять долларов на любую лошадь. В твоем выборе я уверена. Я всегда в нем уверена. Позвони завтра. Я люблю тебя... Пока.

Он вспомнил, как она в первый раз сказала «люблю» и как отказывалась выйти за него, пока он не вытянул из неё правду.

«О господи, Иэн, я тебе не пара. Ты — из высшего класса, а я нет. Раньше я даже говорила иначе. Пока в начале войны меня не эвакуировали в сельскую местность. Боже мой, до этого я только два раза выезжала из Лондона, да и то к морю. Меня поселили в дивном старом поместье в Хэмпшире вместе с девушками из Байкуллы, чудесной частной школы с пансионом для девочек. Тогда царила такая неразбериха, Иэн. Всю мою школу вывезли неизвестно куда, одна я попала к девочкам из Байкуллы и только там обнаружила, что говорю не как они, по-другому. Видишь, иногда я даже об этом забываю! Боже, ты представить не можешь, как ужасно в столь юном возрасте осознать, что... что ты простолюдинка и говоришь как простолюдины, что в Англии существуют такие безмерные различия и даже наша речь пролагает между нами пропасть!

О, как я старалась подражать остальным! Они мне помогали, а одна учительница относилась ко мне просто чудесно. Я с головой ушла в новую жизнь, их жизнь, и поклялась совершенствовать себя, чтобы никогда не возвращаться к прошлому, никогда, никогда, никогда... И не вернулась. Но за тебя, мой дорогой, я выйти не могу. Давай останемся любовниками. Мне никогда не стать ровней тебе».

Но прошло время — необходимое для неё время, — и они поженились. Её убедила бабка Данросс. Пенелопа согласилась, но лишь после того, как сходила к Душеотводному Дереву, одна. Он так никогда и не узнал, что она там говорила.

«Повезло мне, — думал Данросс. — Лучшей жены не найти никому».

Вернувшись с ипподрома на рассвете, он работал не поднимая головы. Полсотни телеграмм. Десятки звонков из разных стран. Бесчисленные местные звонки. В половине десятого он позвонил губернатору, чтобы сообщить о предложении Типтопа.

— Мне нужно проконсультироваться с министром, — сказал сэр Джеффри. — Самое раннее, когда я смогу это сделать, — четыре часа пополудни. Нужно сохранить все в абсолютной тайне, Иэн. Господи, надо думать, Брайан Квок для них очень важен!

— А возможно, это удобный предлог выторговать лишнюю уступку.

— Иэн, я не думаю, что министр согласится на торг.

— Почему?

— Правительство Её Величества может счесть это прецедентом, причем очень скверным. Я бы так и сделал.

— Деньги жизненно необходимы колонии.

— Деньги — проблема временная. А прецеденты, к несчастью, создаются навсегда. Вы были на ипподроме?

— Да, сэр.

— Как лошади?

— Все, похоже, в прекрасной форме. По словам Алексея Травкина, наш главный противник — Пайлот Фиш, и ход будет очень размягченный. Ноубл Стар смотрится великолепно, хотя никогда не бежала по мокрому грунту.

— Пойдет дождь?

— Да. Но может, нам повезет, сэр.

— Будем надеяться. Ужасные времена, Иэн. И все же испытания посылаются нам свыше, чтобы проверить нас, верно? Вы будете на похоронах Джона?

— Да, сэр.

— Я тоже. Бедняга...

Утром на похоронах, ради поддержания репутации дома Чэнь и в память о прошлых поколениях семьи, что так ревностно служили Благородному Дому, Данросс сказал теплые слова о Джоне Чэне.

— Спасибо, тайбань, — поблагодарил его Филлип Чэнь. — И опять же, прости.

Оставшись с Филлипом наедине, Данросс объявил ему:

— Извинения извинениями, но они не помогут нам выбраться из ловушки, в которую мы попали по милости твоего сына и тебя. Или разобраться с проклятым Четырехпалым и третьей монетой.

— Знаю, знаю! — ломал пальцы Филлип Чэнь. — Я знаю... И если нам не удастся вернуть акции, мы разорены, мы все разорены! О-хо, после того как ты сказал про бум, я покупал и покупал, и теперь мы разорены.

— У нас ещё есть выходные, Филлип, — отрезал Данросс. — А теперь слушай меня, черт побери! Требуй вернуть все, что тебе должны, за каждую услугу. К полуночи в воскресенье мне нужна поддержка Ландо Маты и Прижимистого Дуна. По меньшей мере двадцать миллионов.

— Но, тайбань, не...

— Если к полуночи в воскресенье ты этого не добьешься, чтоб к девяти утра у меня на столе лежало твое заявление об отставке. Ты больше не будешь компрадором и поставишь жирный крест на будущем твоего сына Кевина и всей твоей ветви. Я выберу нового компрадора из другой линии.

Теперь Данросс тяжело вздохнул, подавленный сознанием того, что Филлип и Джон Чэни, — а вероятно, и Жак де Вилль — не оправдали доверия. Он подошел к сервировочному столику и налил себе немного кофе. Сегодня даже привычный вкус не радовал. Телефоны звонили беспрерывно, извещая о надвигающемся крахе рынка, банковской системы. Хэвегилл, Джонджон, Ричард Кван. От Прижимистого, Маты и Мэртага — ни звука. Единственным светлым пятном стал звонок Дэвиду Мак-Струану в Торонто:

— Дэвид, я хочу, чтобы ты прилетел сюда в понедельник на совещание. Не мог бы...

Его голос был заглушен восторженным ревом:

— Тайбань, я уже лечу в аэропорт. По...

— Постой, Дэвид! — Он изложил план перевода Жака в Канаду.

— Ох, парень, если ты так сделаешь, я твой раб навсегда!

— Мне нужны больше чем рабы, Дэвид, — осторожно произнес он. Последовала долгая пауза, и голос на другом конце стал жестче:

— Ты получишь все, что хочешь, тайбань. Все, что хочешь. Данросс улыбнулся, согретый мыслью об этом родственнике. Взгляд скользнул за окно. Гавань покрыта дымкой, в небе низко повисли тёмные тучи, но дождя нет. «Вот бы он пошёл только после пятого заезда. Пусть начнется после четырех часов. Мне нужно обойти Горнта и Пайлот Фиша... И, о боже, пусть объявится Первый центральный с деньгами для меня! Или Ландо Мата, или Прижимистый, или „Пар-Кон"! Ты сделал свои ставки, — стоически напомнил он себе, — использовал все свои возможности. А Кейси? Тоже заманивает в ловушку, как Бартлетт? И как Горнт? А что, если...»

Включился интерком:

— Здесь человек, которому вы назначили на одиннадцать.

— Клаудиа, зайдите на минуту. — Он вытащил из ящика стола конверт с тысячей долларов и вручил ей. — Деньги на ставки, как обещал.

— О, спасибо, тайбань. — От переживаний на её живом лице легли морщины, а за улыбкой скрывалась тень.

— Вы будете в ложе Филлипа?

— О да. Да, Дядюшка Филлип пригласил меня. Он... похоже, он очень расстроен.

— Это из-за Джона. — Данросс не был уверен, знает ли она. «Наверное, знает, — подумал он, — или скоро узнает. Что можно утаить в Гонконге?» — Какие у вас соображения?

— В первом победит Дилайт, во втором Буканир.

— Два аутсайдера? — Он уставился на неё. — У вас свои люди на ипподроме?

— О нет, тайбань. — К ней отчасти вернулось обычное хорошее настроение. — Я исхожу лишь из их формы.

— А в пятом?

— Ничего не ставлю на пятый, но всей душой надеюсь на Ноубл Стар. — И она обеспокоенно добавила: — Могу ли я чем-нибудь помочь, тайбань? Хоть чем-то? Этот фондовый рынок и... мы должны прикончить Горнта — так или иначе!

— К Горнту я питаю некоторую слабость — он такой фан пи[314]. — Это неприличное кантонское выражение прозвучало столь колоритно, что она рассмеялась. — А теперь пригласите фрау Грессерхофф.

— Хорошо, хорошо, тайбань, — сказала Клаудиа. — И спасибо за сян ю!

Через минуту Данросс встал навстречу гостье в изумлении. Женщин такой красоты он ещё не встречал.

— Икага дэс ка? (Как поживаете?) — спросил он, на удивление легко выговаривая японские слова. Трудно было представить её женой Алана Медфорда Гранта, который, оказывается, был ещё и Ганс Грессерхофф, прости господи.

— Гэнки, тайбань. Домо. Гэнки дэс! Аната ва? (Прекрасно, тайбань. Благодарю вас. Очень хорошо. А вы?)

— Гэнки. — Он ответил легким поклоном, не пожимая руки, однако обратил внимание, какие миниатюрные у неё кисти рук и стопы, какие длинные ноги.

Они немного потолковали ни о чем, потом она, улыбнувшись, перешла на английский:

— О, как хорошо вы говорите по-японски, тайбань. Мой муж, он не упоминал, что вы такой высокий.

— Не хотите ли кофе?

— Благодарю вас... Но... о, пожалуйста, позвольте я налью и вам тоже.

Не успел он остановить её, как она уже была у чайного столика. Он наблюдал, как изящно она наливает кофе. С легким поклоном она поднесла чашку сначала ему.

— Прошу. — Невысокая, меньше пяти футов[315], Рико Грессерхофф, или Рико Андзин, казалась существом бестелесным. Ладная фигура, короткая стрижка, милая улыбка. Красновато-коричневая шелковая блузка и юбка прекрасного французского покроя. — Благодарю вас за деньги на расходы, мне вручила их мисс Клаудиа.

— Это пустяки. Мы должны вашему... душеприказчикам вашего мужа около восьми тысяч фунтов. Завтра я выпишу чек.

— Благодарю вас.

— По сравнению со мной вы в более выгодном положении, фрау Грессерхофф. Вы зна...

— Пожалуйста, называйте меня Рико, тайбань.

— Хорошо, Рико-сан. Вы меня знаете, а я про вас не знаю ничего.

— Да. Мой муж говорил, что я должна рассказать все, что вам захочется узнать. Он велел передать вам конверт, но только после того, как я удостоверюсь, что вы и есть тайбань. Можно я принесу его потом? — Снова легкая вопросительная улыбка. — Пожалуйста?

— Я вернусь вместе с вами в отель и заберу его.

— О нет, это будет для вас слишком хлопотно. Может, я доставлю его вам после ланча? Пожалуйста.

— Он большой, этот конверт?

Она показала своими маленькими ручками.

— Обыкновенный конверт, не толстый. Можно легко положить в карман. — Опять улыбка.

— Может, вы хотели бы... — «Какая женщина: само очарование!» — Вот что. Через пару минут я отошлю вас обратно на машине. Вы сможете взять конверт и сразу вернуться. — Потом он добавил, зная, что нарушит все запланированное распределение мест в ложе, но ему уже было не до того: — Разрешите пригласить вас на ланч на скачках?

— О, но... но мне нужно будет переодеться, и... О, благодарю вас, но нет, слишком много хлопот для вас. Могу я передать письмо позже или завтра? Мой муж сказал, что я должна передать его лично вам.

— Зачем переодеваться, Рико-сан? Вы прелестно выглядите. О! У вас есть шляпка?

Она озадаченно воззрилась на него.

— Что вы сказали?

— Да, это... э-э... у нас обычай такой: на скачки дамы надевают шляпки и перчатки. Глупый обычай, но, может, она у вас есть? Шляпка?

— О да. У каждой дамы есть шляпка. Конечно. Он почувствовал огромное облегчение.

— Прекрасно, тогда договорились.

— О! Ну, раз вы так считаете. — Она встала. — Я пошла?

— Нет, если у вас есть время, пожалуйста, присядьте. Как давно вы замужем?

— Четыре года. Ганс... — Она помолчала. Потом твердо заявила: — Ганс велел мне сказать, но только вам одному, если он умрет и я приеду, как и получилось, сказать, что наш брак — брак по расчету.

— Что?

— Прошу извинить, но я должна была сказать вам, — продолжала она, чуть покраснев. — Это был брак по расчету для нас обоих. Я получила швейцарское гражданство и паспорт, а у него появился человек, заботившийся о нем, когда он приезжал в Швейцарию. Я... я не хотела выходить замуж, но он просил меня об этом неоднократно, и он... и он подчеркивал, что это послужит мне защитой, когда он умрет.

Данросс был поражен.

— Он знал, что умрет?

— Думаю, да. Он говорил, что мы заключим брачный контракт всего на пять лет, но у нас не должно быть детей. Мы ходили к одному адвокату в Цюрихе, который и составил такой контракт. — Она открыла сумочку и вынула конверт. Пальцы у неё дрожали, но голос был тверд. — Все это велел передать вам Ганс. Это копии контракта, моего... моего свидетельства о рождении и свидетельства о браке, его завещания и свидетельства о рождении. — Достав салфетку, она высморкалась. — Прошу извинить. — Рико осторожно развязала тесемку, которой был перевязан конверт, и достала письмо.

Данросс взял его. Почерк АМГ.


Тайбань, настоящим подтверждается, что моя жена, Рико Грессерхофф, Рико Андзин, та, за кого она себя выдает. Я люблю её всем сердцем. Она заслуживала и заслуживает человека, гораздо лучшего, чем я. Если ей понадобится помощь... пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Ганс Грессерхофф.


— Лучшего я не заслуживаю, тайбань, — тихо и печально, но уверенно сказала она. — Мой муж был добр ко мне, очень добр. И мне очень жаль, что он умер.

Данросс не спускал с неё глаз.

— Он был болен? Он знал, что умрет от какой-то болезни?

— Не знаю. Он никогда не говорил. Перед тем как я... как я вышла за него, он попросил никогда не задавать вопросов, не спрашивать, куда он собирается, с какой целью и когда вернется. Я должна была принимать его таким как есть. — Она чуть поежилась. — Жить так было очень непросто.

— Зачем же вы согласились? Почему? Что вас заставило? Рико опять помолчала.

— Я родилась в Японии в тридцать девятом и ребенком приехала с родителями в Берн — отец был мелким служащим в японском посольстве. В сорок третьем году он вернулся в Японию, а нас оставил в Женеве. Наша семья из... наша семья родом из Нагасаки. В сорок пятом отец пропал без вести, пропали и все родные. Возвращаться было некуда, и мать решила остаться в Швейцарии. Мы поселились в Цюрихе у одного доброго человека, который умер четыре года назад. Он...они оплатили мое обучение, заботились обо мне, и мы жили счастливо. Я знала, что они не женаты, но они делали вид, будто состоят в браке, и я притворялась, будто им верю. Когда мой приёмный отец умер, денег не осталось или осталось совсем немного. Ганс Грессерхофф был его знакомым. Моего приёмного отца звали Симеон Церак. Он был из перемещенных лиц, тайбань, человек без отечества. Родился в Венгрии, а жил в Швейцарии. По его словам, до войны он работал бухгалтером в Будапеште. Мой брак с Гансом Грессерхоффом устроила мать. — Она оторвала взгляд от ковра. — Это был... это был хороший брак, тайбань. По крайней мере, я изо всех сил старалась стать такой, какой хотели меня видеть мой муж и моя мать. Моим гири, моим долгом, было повиноваться матери, нэ?

— Да, — отозвался Данросс. Он знал, что такое долг, гири, самое значимое для японцев слово, воплощающее их культурное наследие и образ жизни. — Вы выполнили свой гири превосходно, я уверен. И что, по мнению вашей матушки, является вашим гири теперь?

— Моя мать умерла, тайбань. Когда скончался мой приёмный отец, она не захотела больше жить. Как только я вышла замуж, она отправилась в горы и съехала на лыжах в ледяную расселину.

— Это ужасно.

— О нет, тайбань, это очень хорошо. Она умерла, как ей хотелось, в то время и в том месте, которые выбрала сама. Муж умер, я пристроена, что ей ещё оставалось делать?

— Ничего, — проговорил он, а в ушах звучал её мягкий голос, такой искренний и спокойный. На ум пришло японское слово ва — «гармония». «Вот что есть в этой женщине, — подумал он. — Гармония. Наверное, потому она такая красивая. Айийя, вот бы мне обрести такую ва!»

Зазвонил телефон.

— Да, Клаудиа?

— Вас спрашивает Алексей Травкин, тайбань. Извините, но он говорит, что это важно.

— Спасибо. — Он повернулся к Рико: — Извините. Да, Алексей?

— Прошу прощения, что отрываю от дел, тайбань, но Джонни Мур плохо себя чувствует. Он не сможет участвовать в скачках. — Джонни Мур был их главный жокей.

Голос Данросса зазвенел.

— Сегодня утром с ним вроде было все в порядке.

— У него высокая температура, доктор сказал, что это может быть пищевое отравление.

— Думаешь, ему что-то подсыпали, Алексей?

— Не знаю, тайбань. Знаю только, что сегодня он нам не годится.

Данросс помолчал. Скакать самому? Он справится лучше всех остальных своих жокеев, однако Ноубл Стар придется нести лишний вес. Браться за это или нет?

— Алексей, поставь пока Тома Вонга. Решение примем перед началом скачек.

— Есть. Спасибо. Данросс положил трубку.

— Какое необычное имя — Андзин, — заметил он. — Ведь это значит «лоцман», просто «лоцман» или «штурман», верно?

— В моей семье хранят легенду о том, что один из наших предков был англичанин[316]. Он стал самураем и советником сёгуна Ёси Торанага. О, это было очень давно, много лет назад. У нас о нем немало рассказывают, говорят, сначала у него был удел в Хэми, рядом с Иокогамой, потом в качестве главного инспектора всех иностранцев он переехал с семьей в Нагасаки. — Опять эта улыбка и пожатие плеч, кончик языка пробежал по пересохшим губам. — Это лишь легенда, тайбань. Он якобы женился на высокородной даме по имени Рико. — Комната наполнилась её сдержанным смехом. — Вы же знаете японцев! Чтобы гайдзин, иностранец, женился на высокородной даме — разве такое возможно? Но во всяком случае, занятная история и объяснение имени, нэ? — Она встала, и он тоже поднялся. — Ну, мне пора. Да?

Ему хотелось сказать «нет».


К «Ви энд Эй» подкатил чёрный «даймлер» с гербом «Струанз» на дверцах. На верхней ступени ждали Кейси и Бартлетт: Кейси, надевшая зеленое платье, чувствовала себя неловко в элегантной зеленой шляпке без полей и белых перчатках, а синий галстук широкоплечего Бартлетта был подобран в тон к прекрасно сшитому костюму. Лица обоих выдавали напряжение.

К ним подошел водитель.

— Мистер Бартлетт?

— Да. — Они спустились по ступеням навстречу. — Вы за нами?

— Да, сэр. Прошу прощения, сэр, вы не забыли билеты-бейджи и пригласительные карточки?

— Да, вот они, — сказала Кейси.

— А, хорошо. Извините, но без них... Меня зовут Лим. Э-э... по традиции, джентльмены прикрепляют оба бейджа к петлице в лацкане, а у дам на этот случай обычно есть булавка.

— Как скажете, — ответил Бартлетт.

Кейси устроилась на заднем сиденье, он последовал за ней. Сев подальше друг от друга, они молча стали прилаживать небольшие бейджи с индивидуальными номерами.

Лим закрыл дверцу, отметив холодность между ними и фыркнув про себя. Он поднял автоматически выдвигающуюся стеклянную перегородку, которая отделяла его от пассажиров, и включил переговорное устройство.

— Если захотите что-то сказать мне, сэр, говорите в микрофон, что над вами.

Глядя в зеркало заднего вида, он заметил, как Бартлетт тут же нажал на выключатель.

— Да, благодарю вас, Лим.

Едва «даймлер» влился в поток машин, Лим нагнулся к приборной доске и тронул тайный выключатель. Из динамика послышался голос Бартлетта:

— ...пойдет дождь?

— Не знаю, Линк. По радио сказали, что да, но все молятся, чтобы его не было. — Небольшая пауза, потом холодно: — Все же я считаю, что ты ошибаешься.

Лим с довольным видом откинулся на сиденье. Этот выключатель, позволявший подслушивать разговоры пассажиров, установил его младший брат, прекрасный радиомеханик, по просьбе их старшего и уважаемого брата Лим Чу, мажордома тайбаней Благородного Дома. Это стоило немалых денег и было сделано для защиты тайбаня. Старший брат Лим приказал никогда не пользоваться выключателем, если в машине тайбань. Никогда, никогда, никогда. Его и не включали. Пока. Лиму даже плохо стало при мысли, что его могут поймать, но желание проникнуть в чужие тайны — конечно же, для защиты — превосходило опасения. «О-хо-хо, — хихикал он, — ну разошлась Золотистый Лобок!» Кейси вся кипела.

— Давай закончим с этим, Линк, а? С самого завтрака ты как медведь, у которого чешется зад!

— А ты? — обжег её свирепым взглядом Бартлетт. — Мы работаем с Горнтом — как я хочу.

— Это моя сделка. Ты говорил это сто раз, ты обещал, ты всегда раньше ко мне прислушивался. Господи, мы же не враги. Я хочу лишь защитить тебя. Я знаю, что ты неправ.

— Тебе кажется, что я неправ. И все из-за Орланды!

— Ерунда все это! Я сто раз говорила, почему так поступаю. Если Иэн выберется из ловушки, нам выгоднее сотрудничать с ним, а не с Горнтом!

Бартлетт сидел с каменным лицом.

— Мы никогда раньше не воевали, Кейси, но, если ты вздумаешь голосовать своими акциями, я буду голосовать своими и прищемлю тебе хвост, не успеешь и сосчитать до десяти!

Сердце у Кейси тяжело билось. День не задался с самого начала. Завтракая с ней и Сеймуром Стайглером, Бартлетт настаивал, что им лучше держаться Горнта, и, что она ни говорила, разубедить его не удалось. Потратив на это битый час, Кейси пошла разбирать пришедшие за ночь телексы. В последний момент она вдруг вспомнила о шляпке и в панике ринулась покупать её.

Хотелось, чтобы шляпка понравилась Линку, и, встретившись с ним в вестибюле, Кейси попробовала помириться, но старания её не возымели успеха.

— Даже не мечтай, — отрезал он. — Итак, мы не сошлись во мнениях. Что дальше?

Она продолжала ждать, но Бартлетт словно ослеп.

— Ну и что ты думаешь?

— Я говорил тебе. Нам больше подходит Горнт.

— Я имею в виду мою шляпку.

Он уставился на неё непонимающим взглядом.

— О, а я думаю, какая-то ты не такая! Вроде ничего.

Ей захотелось сорвать с себя шляпку и швырнуть в него.

— Парижская, — нерешительно промолвила она. — Помнишь, в приглашении написано: «В шляпках и перчатках»? Глупость, конечно, но Иэн сказал, что да...

— Почему ты считаешь, что он выберется из ловушки?

— Он неглупый человек. И Тайбань.

— Но Горнт вот-вот уложит его на лопатки.

— Похоже на то. Давай пока забудем про это. Может, лучше подождем на улице? Машина должна прийти ровно в полдень.

— Минутку, Кейси. Что ты там стряпаешь?

— Ты о чем?

— Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой. Что ты готовишь на своей кухне?

Кейси помолчала. Она сомневалась, стоит ли посвящать Линка в план с Первым центральным.

«Зачем? — убеждала она себя. — Если Иэн получит кредит и выкрутится, я узнаю об этом первой. Иэн обещал. Тогда Линк сможет покрыть два миллиона, что перевел Горнту, они выкупят акции, чтобы возместить затраты на покупку бумаг, и получат огромную прибыль. Одновременно Иэн, Линк и я вступаем, когда рынок опустится до предела, и срываем свой собственный куш. Я узнаю первой после Мэртага и Иэна. Иэн обещал. Да-да, он обещал. Но могу ли я доверять ему?»

Волной подступила тошнота.

«Можно ли кому-то доверять в бизнесе, будь то здесь или где-то ещё, мужчине или женщине?»

Вчера за ужином она доверилась ему. Размягченная вином и вкусной едой, рассказала о своих отношениях с Линком и заключенном между ними соглашении.

— Но ведь это довольно тяжело, верно? Для вас обоих.

— И да, и нет. Мы взрослые люди, Иэн. Мне хотелось гораздо большего, чем роль миссис Линк Бартлетт — матери, любовницы, прислуги и рабыни, которая моет посуду и стирает пеленки, которую вечно оставляют дома. Замужество способно поставить крест на любой женщине. Тебя всегда оставляют. Оставляют дома. И дом в конце концов становится твоей тюрьмой, ловушкой, откуда не выбраться, «пока смерть не разлучит вас»! От этого сходишь с ума. Слишком часто я это наблюдала.

— Но кто-то должен смотреть за домом, за детьми. Мужчина должен зарабатывать. Женщина дол...

— Да. В большинстве случаев. Но не в моем. Я не готова согласиться с этим и не вижу ничего плохого в желании жить иначе. Я — добытчик для своей семьи. У сестры умер муж, так что я должна содержать её с детьми, а ещё маму с дядей: они уже старенькие. У меня есть образование, и я неплохо разбираюсь в бизнесе, лучше, чем многие другие. Мир меняется, все меняется, Иэн.

— Я уже как-то говорил, что здесь, слава богу, ничего не меняется! Кейси вспомнила, как приготовилась разбить его в пух и прах, но вместо этого придержала себя прежнюю и спросила:

— Иэн, а как же Карга? Как ей удавалось оставаться у руля? В чем её секрет? Как она стала первой среди равных?

— Она всегда замыкала все расходы на себя. Абсолютно все. О, внешние атрибуты и славу она уступала Кулуму и тем, кто был тайбанями после него, но именно она вела через него всю бухгалтерию, нанимала и увольняла — на ней покоилось могущество этой семьи. Когда Кулум умирал, она без труда убедила его сделать тайбанем её. Он передал ей печатку «Струанз», печатку семьи, все бразды правления и все тайны. Но как человек неглупый, она хранила все это в секрете и после Кулума назначала только тех, кого могла контролировать, и никогда никому не доверила ни финансов, ни действительной власти, пока не пришел её смертный час.

— Но что за радость править через других?

— Власть есть власть, и если она у тебя в руках, это, я считаю, уже не имеет значения. Женщина — после определенного возраста — может добиться власти, лишь получив контроль над кошельком. А насчет ваших «отвальных» вы правы. Гонконг — единственное место на земле, где их можно получить и сохранить. С деньгами, с настоящими деньгами, вы можете стать первой среди равных. Подняться выше Линка Бартлетта. Мне он, кстати, нравится. Он мне очень нравится.

— Я люблю его. Мы с ним сработались как партнеры, Иэн. Думаю, для Линка это было на пользу — о, как я на это надеюсь! Наш тайбань — он, и я стать тайбанем не пытаюсь. Я хочу лишь состояться как женщина. Он очень много помогал мне, конечно, помогал. Без него мне бы ничего не достичь никогда. Так что мы с ним вместе в бизнесе до моего дня рождения. До двадцать пятого ноября этого года. Это день «Д». Именно в этот день нужно будет принимать решение.

— И?..

— Не знаю. Честно, не знаю. О, я люблю Линка больше, чем когда-либо, но мы не любовники.

Позже, когда они возвращались на пароме, её так и подмывало спросить про Орланду. Но она решила этого не делать.

— А может, надо было, — пробормотала она вслух.

— Что?

— О! — Придя в себя, она увидела, что лимузин уже на пароме, который направлялся в сторону Гонконга. — Извини, Линк, задумалась.

Она взглянула на него: красив как никогда, хоть взгляд холодный. «Ты остаешься для меня привлекательнее Иэна или Квиллана. И все же теперь я предпочла бы лечь в постель с кем-то из них, а не с тобой. Потому что ты ублюдок».

— Так что, хочешь попробовать? Хочешь голосовать своими акциями против моих?

Кейси в ярости уставилась на него. «Скажи ему, чтобы шёл к черту! — возопила темная часть её существа. — Ты нужна ему больше, чем он тебе. У тебя в руках все бразды правления „Пар-Кон". Ты знаешь, где „зарыты все трупы". Ты можешь сделать так, что все созданное тобой рассыплется!» Но другая половина призывала к осторожности. Она вспомнила слова тайбаня о мире мужчин и власти. И Карге. Поэтому она опустила глаза и не стала сдерживать слезы. И тут же увидела, какая в нем произошла перемена.

— Господи, Кейси, не плачь. Прости меня... — говорил он, и его руки потянулись к ней. — Господи, ты никогда раньше не плакала... Послушай, мы же десятки, сотни раз попадали во всякие переделки. К чему нам ссориться? Пусть дерутся «Струанз» и Горнт. Какая нам разница, кто победит? Мы все равно станем Благородным Домом, но пока... пока у Горнта получается лучше. Я знаю, что прав.

«О нет, ты не прав», — довольная, подумала она. В его объятиях было так тепло.


предыдущая глава | Благородный дом. Роман о Гонконге | cледующая глава