home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


75

14:30

«Морская ведьма» стояла на приколе недалеко от берега рядом с лодочной гаванью в Шатине. Сразу по прибытии кок, Кейси и Питер Марлоу под началом Горнта отправились на берег выбирать ещё плавающих в чанах с морской водой креветок и рыбу, а потом на деревенский рынок — за привезенными утром овощами. На ланч были приготовлены быстро прожаренные креветки с хрустящей брокколи, затем натертая чесноком и зажаренная на сковородке рыба, поданная со смесью китайской зелени, и все это al dente.

Во время ланча было много смеха; девицы-китаянки старались развлекать гостей и забавлялись сами: все они в разной степени владели набором соленых английских словечек. Дунстан Барр был невероятно смешон, остальные подыгрывали ему. «Насколько другими стали все эти мужчины, — с грустью думала Кейси, — насколько они раскрепостились и озорничают как мальчишки». Разговор зашел о бизнесе, и за несколько быстро пролетевших часов она узнала о том, как делаются дела в Гонконге, больше, чем из всех прочитанных ею книг и газет. И ещё больше уверилась в том, что если ты не один из своих, ни реальной власти, ни реального богатства тебе здесь не видать.

— О, у вас с Бартлеттом здесь все получится, Кейси, — уверял Барр. — Если вы будете играть по гонконгским правилам, установлениям Гонконгских, а не американских налоговых структур, верно, Квиллан?

— До некоторой степени. Если будете иметь дело с Данроссом — при условии, что компания «Струанз» не прекратит свое существование к будущей пятнице, — вы получите немного молока, но останетесь без сливок

— А с вами у нас получится лучше? — спросила она.

— Гораздо лучше, Кейси, — рассмеялся Барр, — но все же это будет молоко и капелька сливок!

— Скажем так, Кейси, с нами молоко будет снятое, — дружелюбно заметил Горнт.

Из камбуза поднимался чудесный запах только что обжаренных и свежемолотых кофейных зерен. Разговор за столом шёл общий, все обменивались шутками и, чтобы Кейси было интересно, говорили в основном о торговле в Азии, о спросе и предложении и об отношении азиатов к контрабанде. Девицы-китаянки болтали между собой.

Неожиданно сквозь этот благодушный фон прорезался полный язвительного раздражения голос Грея:

— Об этом лучше спросите Марлоу, мистер Горнт. Он ещё со времен нашего пребывания в Чанги все знает о контрабанде и вымогательстве.

— Будет тебе, Грей, — сказал Марлоу в неожиданно наступившей тишине. — Брось!

— Я думал, вы гордились этим, ты и твой американский друг-вымогатель. Разве не так?

— Давай не будем, Грей. — Лицо Марлоу напряглось.

— Как скажешь, старина. — Грей повернулся к Кейси: — Спросите у него.

— Сейчас не самый подходящий момент, чтобы пережевывать старые ссоры, мистер Грей, — вставил Горнт. Он старался говорить спокойно и не показывать, какое удовольствие ему доставляет стычка, внешне он смотрелся как идеальный хозяин.

— О, я и не пережевываю, мистер Горнт. Вы говорили о контрабанде и черном рынке. Марлоу спец в этом деле, вот и все.

— Кофе будем пить на палубе? — Горнт поднялся.

— Отличная мысль. Всегда славно пропустить чашечку кофе после жратвы. — Грей нарочно употребил это слово, зная, что покоробит компанию, но ему уже было наплевать. Он вдруг устал от пустой болтовни, ему были противны и эти люди, и то, что они собой олицетворяют, противно было чувствовать, что он здесь лишний, и ему хотелось одну из девиц, любую. — Марлоу со своим американским другом, бывало, жарили кофейные зерна прямо в лагере, в то время как остальные умирали с голоду, — с застывшим выражением лица произнес он. — Доводили нас до исступления. — Он посмотрел на Питера, уже не скрывая ненависти. — Разве не так?

Помолчав, Питер Марлоу произнес:

— Кофе время от времени был у всех. Все жарили кофейные зерна.

— Но не так часто, как вы двое. — Грей повернулся к Кейси: — Они пили кофе каждый день, он и его американский приятель. Я был начальником лагерной полиции и то пил кофе раз в месяц, если повезет. — Он обернулся к Марлоу: — Откуда вы брали кофе и продукты, когда остальные голодали?

Кейси заметила, как на лбу Питера Марлоу вздулась жилка, и в ужасе поняла, что молчание — это тоже ответ.

— Робин... — начала она, но Грей перебил её, продолжая подначивать:

— Что же ты молчишь, Марлоу?

В повисшей тишине все смотрели то на Грея, то на Питера Марлоу, переглядываясь. Даже девицы напряглись и насторожились, почувствовав, что в каюте вдруг разыгрались страсти.

— Вот что, уважаемый приятель, — вмешался Горнт. Он произнес это, специально чуть подчеркнув выговор, который, несомненно, должен был разозлить Грея. — Все это было в далеком прошлом и теперь уже неважно. Сегодня воскресенье, черт побери, и здесь собрались друзья.

— А я думаю, это да-а-вольно важно, воскресный сегодня день или нет. Мы с Марлоу не друзья и никогда ими не были! Он — весь из себя джентльмен, а я — нет. — Грей нарочно протянул «а», передразнивая аристократическое произношение, которое терпеть не мог, и перешел на простонародный выговор: — Вот. Но с войной все переменилось, и у нас, у трудового народа, память долгая!

— Значит, себя ты считаешь трудягой, а меня — нет? — спросил Питер Марлоу, и в его голосе зазвенел металл.

— Мы — эксплуатируемые, а вы — эксплуататоры. Как и в Чанги.

— Смени эту старую, заезженную пластинку, Грей! То был другой мир, другое место и другое время, и...

— Там было так же, как и везде. Были хозяева и те, кем они помыкают, трудовой люд и те, кто кормится за их счет. Такие, как ты и Кинг.

— Чушь собачья!

Стоявшая рядом с Греем Кейси взяла его за руку.

— Пойдемте пить кофе, хорошо?

— Да, конечно, — ответил Грей. — Но сначала спросите его, Кейси. — Грей с угрюмым видом стоял на своем, прекрасно понимая, что наконец-то припер врага к стенке перед людьми его собственного круга. — Мистер Горнт, спросите у него, а? Любой из вас...

Все стояли молча, потрясенные прозвучавшими обвинениями, испытывая неловкость за Питера Марлоу, а Горнт с Пламмом втайне забавлялись, находя это занятным. Потом одна из девиц повернулась к трапу и тихонько ушла. За ней потянулись остальные. Кейси тоже хотелось уйти, но она осталась.

— Сейчас не время, мистер Грей, — услышала она спокойный голос Горнта и обрадовалась: сейчас он прекратит перепалку. — Будьте так любезны, оставьте эту тему. Пожалуйста.

Грей окинул всех взглядом и остановил его на своем противнике.

— Видите, Кейси, ни у кого духу не хватает спросить. Они все из его класса, так называемого высшего класса, и защищают своих.

Барр покраснел.

— Послушайте, старина, не ду...

— Всей этой бессмыслице легко положить конец, — ровным голосом произнес Питер Марлоу. — Нельзя сравнивать Чанги — или Дахау, или Бухенвальд — с нормальной жизнью. Просто нельзя. Там действовали другие правила, шла другая жизнь. Мы были солдатами, большинству не исполнилось и двадцати. Чанги был как рождение заново: все новое, все не так...

— Ты спекулировал на «черном рынке»?

— Нет. Я переводил с малайского для приятеля, коммерсанта, а коммерция и «черный рынок» — совершенно разные вещи, и...

— Но вы занимались этим в нарушение правил, лагерного закона, и получается, что это был «черный рынок», верно?

— Сделки с охранниками противоречили правилам врага, правилам японцев.

— А ты расскажи им, как Кинг покупал у какого-нибудь бедолаги за жалкие гроши часы, кольцо, авторучку — последнее, черт возьми, что у того оставалось, — и продавал втридорога, и никогда не говорил, за сколько сплавил, всегда обманывал, всегда обманывал. А?

Питер Марлоу смотрел на него не отрываясь.

— Почитай мою книгу. В ней...

— Книгу? — Грей снова вызывающе усмехнулся. — А вот поклянись честью джентльмена, честью своего отца и своей семьи, которой ты так, черт возьми, гордишься, что Кинг никого не обманывал! Поклянись честью, а?

Кейси почти застыла от страха, увидев, как Питер Марлоу сжал кулаки.

— Будь мы не в гостях, — прошипел он, — я рассказал бы, какая ты на самом деле дрянь!

— Чтоб тебе гореть в аду...

— Так, довольно! — прозвучал командный голос Горнта, и Кейси перевела дух. — В последний раз прошу вас оставить все это!

Грей оторвал взгляд от Марлоу.

— Хорошо. Могу ли я взять такси в этой деревне? Поеду-ка я, па-а-жалуй, домой сам по себе, если вы не против, — проговорил он нараспев, снова передразнивая аристократическое произношение.

— Конечно. — Горнт напустил на себя мрачность, а внутри был очень доволен, что Грей сам спросил об этом и не нужно ломать голову над тем, как озвучить это предложение. — Но, без сомнения, — добавил он, нанося решающий удар, — без сомнения, вы с Марлоу пожмете друг другу руки, как джентльмены, и забудете об это...

— Как джентльмены? Спасибочки, не надо. Нет, мне во как хватило джентльменов вроде Марлоу — на всю оставшуюся жизнь. Джентльмены? Слава богу, Англия меняется и скоро снова окажется в достойных руках. И самое что ни на есть британское, оксфордское, произношение уже не будет считаться приметой благородного сословия и служить постоянным пропуском во власть, этого больше не будет никогда. Мы реформируем палату лордов, и если у меня получится...

— Будем надеяться, что у вас ничего не получится! — вставил Пагмайр.

— Паг! — твердо оборвал Горнт. — Время для кофе и портвейна! — Он учтиво взял Грея под локоть. — Прошу извинить нас с мистером Греем, мы на минутку...

Они вышли на палубу. Болтовня девиц-китаянок на минуту стихла. Втайне очень довольный собой, Горнт повел гостя по сходням на пристань. Все выходило даже лучше, чем он задумал.

— Приношу свои извинения, мистер Грей, — начал он. — Я и представления не имел, что Марлоу... Какой ужас! Никогда ведь не знаешь, верно?

— Ублюдок он, всегда был таким и будет — он и его гнусный приятель-американец. Вот кого ещё не выношу, так это янки! Пора нам расплеваться с этим сбродом!

Горнт без труда нашел такси.

— Вы уверены, что не передумаете, мистер Грей?

— Нет уж, спасибочки.

— Мне очень жаль, что так получилось с Марлоу. Ясное дело, вас спровоцировали. Когда вы и торговая делегация улетаете?

— Утром, рано.

— Если я могу чем-то здесь помочь, лишь дайте знать.

— Спасибочки. Как возвернетесь, брякните мне.

— Благодарю вас. Позвоню, и спасибо, что пришли. — Он заплатил таксисту вперед и вежливо помахал рукой, пока машина отъезжала. Грей даже не обернулся.

Горнт усмехнулся. «В будущем этот гнусный ублюдок может стать полезным союзником», — размышлял он, возвращаясь обратно.

Большинство гостей расположились на палубе с кофе и ликерами, Кейси с Питером Марлоу стояли у борта.

— Редкий болван! — воскликнул Горнт, ко всеобщему одобрению. — Я ужасно сожалею, Марлоу, этот тип...

— Нет, это моя вина, — возразил Питер Марлоу. Было заметно, что он очень расстроен. — Прошу извинить меня. Я чувствую себя ужасно из-за того, что он ушел.

— Нет нужды извиняться. Это я виноват: не следовало его приглашать. Спасибо, что вели себя как джентльмен, ведь ясно было, что он вас провоцирует.

— Совершенно верно, — подтвердил Пагмайр, и многие с ним согласились. — Будь я на вашем месте, он бы у меня схлопотал. Что бы там ни случилось, это уже дело прошлое.

— О да, — быстро проговорила Кейси, — какой ужасный человек! Если бы вы, Квиллан, не остановили его, Грей бы...

— Ну, довольно об этом болване, — добродушно прервал Горнт, которому уже наскучил разговор. — Давайте забудем о нем, чтобы он не испортил нам такой чудный день. — Он обнял одной рукой Кейси и прижал к себе. — А? — В её глазах он увидел восхищение и, к своему восторгу, понял, что скоро достигнет цели. — Слишком холодно, чтобы плавать. Может, двинемся потихоньку к дому?

— Прекрасная мысль! — воскликнул Дунстан Барр. — Устрою-ка я себе сиесту.

— Просто потрясающая! — поддержал кто-то, и раздался смех. Девицы тоже засмеялись, но смех вышел деланным. Все ещё чувствовали себя не в своей тарелке, и Горнт остро ощутил это.

— Сначала немного бренди! Марлоу?

— Нет, благодарю вас, мистер Горнт. Горнт пристально посмотрел на него.

— Послушайте, Марлоу, — проговорил он с неподдельным сочувствием, и все умолкли. — Мы все слишком много повидали в жизни, слишком хорошо знаем Азию, чтобы не понять. Что бы вы там ни сделали, это делалось из добрых побуждений, а не со зла. Вы правильно сказали. Чанги был чем-то особенным, и коллизии там возникали особенные. Пага держали в тюрьме Стэнли — это на острове Гонконг, Кейси, — три с половиной года. Я едва выбрался из Шанхая, еле ноги унес, пришлось драться за свою жизнь. Джейсона после Дюнкерка схватили нацисты, и он пару непростых лет провел у них в плену. Дунстан действовал в Китае — он вообще всю жизнь провел в Азии и тоже знает, что к чему. А, Дунстан?

— О да, — с грустью согласился Дунстан Барр. — Чтобы выжить на войне, Кейси, приходится иногда выходить за пределы дозволенного. Что касается коммерции, Марлоу, я согласен, в большинстве случаев нужно применяться к времени и месту. Слава богу, меня не схватили. Не думаю, что мне удалось бы выжить, точно не выжил бы. — Он наполнил свою рюмку из графина: ему было неловко, что приходится говорить все как есть.

— А что вообще было в Чанги? — спросила Кейси. Этот вопрос вертелся на языке у всех.

— Объяснить непросто, — промолвил Марлоу. — Вряд ли можно ближе подойти к небытию. Нам выдавали четверть фунта сухого риса в день, немного овощей, одно яйцо в неделю. Иногда в супе плавало... чувствовался запах мяса. Там все было по-другому, только это и можно сказать. Большинство из нас и джунглей-то никогда раньше не видели, не говоря уже о китайцах и японцах, а тут ещё проигранная война... Когда начался Чанги, мне было всего восемнадцать.

— Боже, вот уж терпеть не могу япошек, просто не выношу! — воскликнул Пагмайр, и остальные согласно закивали.

— Не спешите с выводами. Они лишь играли по своим правилам, — возразил Питер Марлоу. — С точки зрения японцев это было справедливо. Они показали себя отличными солдатами, отважно сражались и почти никогда не уповали на милость врага. Сдавшись в плен, мы, по их понятиям, опозорили себя. — Питер Марлоу поежился. — Я чувствую себя опозоренным, до сих пор чувствую.

— Это неправильно, Марлоу, — возразил Горнт. — Ничего позорного в этом нет. Ничего.

Стоявшая рядом с Горнтом Кейси слегка дотронулась до его руки ладонью.

— Он прав, Питер. Он действительно прав.

— Да, — подтвердил Дунстан Барр. — Но Грей, какого черта Грей так разошелся? А?

— Не из-за чего и из-за всего. Он фанатически следил за соблюдением лагерных порядков — то есть японских порядков, — и многие из нас считали это глупостью. Как я уже говорил, Чанги — это другой мир, там были и офицеры, и рядовые. Никаких писем из дома, голод, две тысячи миль оккупированной противником территории в любом направлении, малярия, дизентерия и ужасно высокий уровень смертности. Грей терпеть не мог этого моего американского приятеля, Кинга. Да, Кинг был ловкий делец и хорошо питался, когда другие голодали, пил кофе, курил сигареты фабричной набивки, а не самокрутки. Но этим своим умением он сохранил многим из нас жизнь. Тому же Грею. Он даже Грею сохранил жизнь. Я уверен, что именно благодаря этой своей ненависти Грей и выжил. Кинг кормил почти весь американский контингент — человек тридцать, офицеров и солдат. О, они это отрабатывали, по-американски, но без него они бы погибли. Я бы точно погиб. Я знаю. — Питер Марлоу поежился. — Джосс. Карма. Жизнь. Теперь я, пожалуй, не откажусь от бренди, мистер Горнт.

Горнт налил.

— А что случилось с этим человеком, с этим парнем, которого вы называете Кингом? После войны?

Его со смешком прервал Пагмайр:

— Один из тех типов, что занимались коммерцией в нашем лагере, впоследствии стал миллионером, черт бы его побрал. С Кингом вышла такая же история?

— Не знаю, — ответил Питер Марлоу.

— Вы больше никогда его не видели, Питер? — удивилась Кейси. — Не встречали его в Штатах?

— Нет, никогда. Я пытался разыскать его, но ничего не вышло.

— Обычное дело, Кейси, — как ни в чем не бывало заявил Горнт. — После увольнения со службы все долги и дружеские отношения отменяются. — Он был очень доволен. «Все отлично», — сказал он себе, подумав о двуспальной кровати в своей каюте, и улыбнулся ей через палубу.

Она улыбнулась в ответ.


Рико Андзин-Грессерхофф вошла в фойе «Ви энд Эй». Зал был полон: одни уже пили чай, хоть время ещё не пришло, другие запоздали с ланчем. Пока она шагала к лифту, по телу пробежала дрожь: досаждали эти провожающие её взгляды. Не те похотливые, какими обычно пожирали Рико мужчины-европейцы, или неодобрительные, что метали их женщины, а враждебные взоры китайцев и евразийцев. Никогда прежде ей не приходилось испытывать на себе столько всеобщей ненависти. Ощущение было очень странное. Она первый раз выбралась за пределы Швейцарии, если не считать поездок в Германию в школьные годы и двух выездов в Рим с матерью. Муж брал её с собой за границу только однажды — в Вену на неделю.

«Нет, Азия не по мне, — подумала она, снова пытаясь не содрогнуться. — Но ведь это не Азия, это Гонконг, и, конечно, подобное происходит только здесь, такие уж тут живут люди. И они, несомненно, имеют право ненавидеть. Интересно, понравится ли мне в Японии? Не окажусь ли я чужой даже там?»

Пришел лифт, и она поднялась в свой люкс на шестом этаже. Коридорный и не подумал открыть ей дверь. Когда она осталась одна и заперлась на задвижку, ей стало лучше. На телефонном аппарате мигал красный огонек: для неё получено сообщение, но она не обратила на него внимания. Быстро сняв туфли, шляпку, перчатки и плащ, она тут же определила все это в большой шкаф; остальная одежда уже была аккуратно сложена, как и три пары туфель. Люкс был небольшой, но изящный, с гостиной, спальней и ванной. На столе стояли цветы от «Струанз» и ваза с фруктами от отеля.

Пальцы аккуратно развернули подарочную упаковку, под которой скрывалась черная прямоугольная плюшевая коробка. Рико открыла её, и по телу разлилось тепло. Тонкая золотая цепочка, а на ней — подвеска из зеленого нефрита в форме рога изобилия. На камне крапчатой окраски проступали пятнышки тоном посветлее, гладко отполированная поверхность переливалась на свету. Рико тут же надела подвеску и подошла к зеркалу, любуясь тем, как камень смотрится на груди. Ей никогда ещё не дарили нефрит.

Под черным, обтянутым плюшем картоном лежал конверт. Не фирменный конверт «Струанз», а самый обыкновенный, и печать была из обычного красного сургуча. С большой осторожностью она просунула под печать нож для бумаги и, слегка нахмурив лоб, один за другим просмотрела все фрагменты. Какая-то мешанина из цифр и букв, иногда попадаются значки. Легкая улыбка удовлетворения тронула губы. Найдя бювар и устроившись поудобнее за столом, она стала копировать надписи, одну за одной.

Закончив, сверила их с оригиналами. Положила копии в конверт отеля и запечатала его. Оригиналы засунула в другой конверт, простой, вынув его из сумочки. Затем нашла новую палочку красного сургуча для печатей, зажгла спичку и капнула расплавленным сургучом на оба конверта, убедившись, что печать на конверте с оригиналами такая же, какую поставил Данросс. Зазвонил телефон. Рико вздрогнула и смотрела на него с колотящимся сердцем, пока он не умолк. Успокоившись, она снова принялась за работу, проверив на свет, не осталось ли на бюваре, которым она пользовалась, предательских вмятин. Удовлетворенная, она наклеила марки на конверт с копиями и написала адрес получателя: Р. Андзин, почтовый ящик 154, главпочтамт, Сидней, Австралия. Потом положила его и другой конверт с оригиналами в сумочку.

Удостоверясь, что ничего не упущено из виду, она подошла к небольшому холодильнику у заполненного бара, вынула бутылку газированной минералки и выпила немного.

Снова зазвонил телефон. Она смотрела на него, попивая минералку, проверяя и перепроверяя все в уме, перебирая в памяти ланч с Данроссом, думая, правильно ли поступила, приняв его приглашение на коктейль сегодня вечером, а потом на ужин с ним и его друзьями. «Интересно, будут ли там друзья, или мы будем одни? Хотела бы я побыть наедине с этим мужчиной?»

Она вспомнила низкорослого, неопрятного, лысеющего Ганса Грессерхоффа и четыре года, проведенных с ним, когда она неделями оставалась одна, засыпала одна и просыпалась. Редкие выходы в свет, никаких друзей — муж с его непонятной манерой секретничать просил не заводить подруг, хотел, чтобы она коротала дни в одиночестве, спокойная и терпеливая. Это было труднее всего. Терпение. Сохранять терпение, когда одна и когда рядом он, во сне или наяву. Терпение и внешнее спокойствие. Она чувствовала себя вулканом, который вот-вот извергнется.

В том, что муж любил её, не было никакого сомнения. А она лишь исполняла свой долг, гири. Он давал ей деньги, и жизнь её текла гладко, ни в богатстве, ни в бедности, ровно и размеренно, как и все в выбранной ими стране. В его отъездах и возвращениях не просматривалось никакой системы. Когда он был с ней, то всегда хотел её, хотел быть рядом. Постель удовлетворяла его, а её нет, хотя она притворялась, чтобы сделать ему приятно. «Ну так что ж? — говорила она себе. — У тебя же нет другого, чтобы сравнить».

«Он был хорошим мужем, и все происходило так, как я и рассказала Тайбаню. Я старалась быть хорошей женой, повиноваться во всем, чтобы почтить желание моей матери, чтобы выполнить мой гири по отношению к ней и по отношению к нему. А вот что теперь?»

Она посмотрела на обручальное кольцо и покрутила его на пальце. В первый раз за все время замужества и вдовства она сняла металлический ободок и стала пристально рассматривать, положив на ладонь. Маленькое, пустое и неинтересное. Сколько ночей в одиночестве, сколько слез по ночам, и все ждала, ждала, ждала. Чего ждала? Детей нельзя, друзей нельзя, путешествовать нельзя. Не то чтобы это был запрет, как у японцев: Киндзиру! Нет, он обычно говорил так: «Ты не считаешь, дорогая, что лучше тебе не ездить в Париж, пока меня не будет? Мы можем поехать туда в следующий раз, когда я буду здесь...» И оба понимали, что так никуда и не поедут.

В Вене было ужасно. Это случилось в первый год. Они поехали на неделю. «Мне сегодня вечером нужно выйти, — сказал он в первый же вечер. — Пожалуйста, оставайся в номере и ешь здесь, пока я не вернусь». Прошло два дня. Когда он вернулся, лицо его было землистого цвета, перекошенное от страха. И тут же, среди ночи, они сели во взятую напрокат машину и помчались назад в Швейцарию, причем дали большого крюка, ехали другой дорогой, через тирольские горы, и он постоянно посматривал в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, нет ли за ним «хвоста», и заговорил с ней лишь после того, как они благополучно пересекли границу.

«Но почему, почему, Ганс?» — «Потому что! Прошу тебя, ты не должна задавать вопросов, Рико. Ты ведь на это согласилась... мы договорились. Извини меня за этот отпуск. Мы съездим в Венген[349] или Биарриц[350], будет здорово, там будет здорово. Прошу тебя, не забывай о своем гири и о том, что я люблю тебя всей душой».

Любовь!

«Я не понимаю этого слова, — думала она, стоя у окна и глядя на гавань: мрачные тучи, видимость плохая. — Странно, у нас в японском нет такого слова. Только долг и оттенки долга, привязанность и её оттенки. Но не Lieben[351]. Ай? Ай, вообще-то, значит „уважение", хотя некоторые используют его в значении Lieben».

Поймав себя на том, что думает по-немецки, Рико улыбнулась. Она почти всегда думала по-немецки, хотя сегодня, с Тайбанем, по-японски.

«Как давно я уже не говорила на родном языке. А какой язык для меня родной? Японский? Это язык, на котором говорили мои родители и говорю я. Немецкий? На этом языке говорят в той части Швейцарии, где я живу. Английский? Это язык моего мужа, хотя он и утверждал, что его родной язык — немецкий. Он что, англичанин?»

Она задавала себе этот вопрос много раз. Не то чтобы он плохо владел немецким, просто относился к ней не как немец.

«Он вел себя не как немец, и я веду себя не как японка. Или это не так?

Не знаю. Но теперь, теперь я могу это выяснить».

Муж никогда не говорил Рико, в чем заключается его работа, а она никогда не спрашивала. После Вены легко было сделать вывод, что работа эта нелегальная и как-то связана с международной преступностью или шпионажем. На преступника Ганс не походил.

Так что с тех пор она стала ещё более осторожной. Пару раз ей показалось, что за ними следят, — в Цюрихе и когда они ездили кататься на лыжах, но он лишь отмахнулся: не о чем беспокоиться. «Но будь готова к тому, что может произойти всякое. Держи все свои ценные вещи и личные документы, паспорт и свидетельство о рождении, в дорожной сумке, Ри-тян[352], — сказал он, назвав её уменьшительным именем. — На всякий случай, лишь на всякий случай».

Теперь, после смерти мужа, когда почти все его инструкции были выполнены, и она получила деньги, и ей позвонил Тайбань, чтобы вызвать сюда, жизнь Рико переменилась. Теперь она могла начать сначала. Ей двадцать четыре. Прошлое осталось в прошлом, а карма есть карма. Денег Тайбаня более чем достаточно, чтобы жить безбедно многие годы.

В брачную ночь муж сказал ей: «Если со мной что-то случится, тебе позвонит человек по имени Кернан. Перережь телефонные провода — я покажу как — и немедленно уезжай из Цюриха. Брось все, возьми лишь дорожную сумку. Доедешь на машине до Женевы. Вот ключ. Им откроешь депозитную ячейку в Швейцарском банке Женевы на Рю Шарль. Там деньги и кое-какие письма. Точно следуй инструкциям, дорогая, о, как я люблю тебя. Оставь все. Сделай все в точности, как я сказал...»

Она так и сделала. В точности. Это был её гири.

Перекусила телефонные провода ножницами для резки металла сразу за коробкой, укрепленной на стене, так что это было почти незаметно. В Женеве, в депозитной ячейке банка, нашла письмо с инструкциями, десять тысяч американских долларов наличными, новый швейцарский паспорт, с печатями, с её фотографией, но с другим именем и другой датой рождения, и новую метрику, которая свидетельствовала, что она родилась в городе Берне двадцать три года назад. Рико понравилось новое имя, которое он ей подобрал, и она вспомнила, как в безопасности гостиничного номера, окна которого выходили на прелестное озеро, она плакала по нему.

В той же ячейке хранилась сберегательная книжка, выданная банком Женевы на её новое имя, — вклад составлял двадцать тысяч американских долларов. А ещё ключ, адрес и купчая на небольшое шале у озера, полностью меблированное. Дама, присматривавшая за домом, знала лишь её новое имя и то, что она — вдова и была за границей: купчую оформили на новое имя Рико, хотя дом приобрели четыре года назад, за несколько дней до её свадьбы.

«Ах, хозяйка, как я рада, что вы наконец-то вернулись домой! Путешествовать по чужим краям, должно быть, утомительно, — приветствовала её приятная, хотя и простая старушка. — О, последний год или около того ваш дом снимал один очаровательный, спокойный англичанин. Он исправно платил каждый месяц, вот счета. Сказал, что, может быть, приедет в этом году, а может, и нет. Ваш агент — на авеню Ферме...»

Потом, бродя по шале — широкое и чистое озеро в окружении гор, дом, чистый, как эти горы, картины на стенах, цветы в вазах, три спальни, гостиная, веранды, крохотные, но для неё в самый раз, ухоженный сад, — она зашла в главную спальню. Среди калейдоскопа небольших картин различных форм и размеров на одной из стен Рико увидела то, что вначале приняла за часть старого письма в рамочке под стеклом, на желтеющей уже бумаге. Она узнала его почерк. Написано было по-английски. «Столько счастливых часов в твоих объятиях, Ри-тян, столько счастливых дней, проведенных вместе с тобой. Как мне выразить свою любовь к тебе? Забудь меня, я же тебя никогда не забуду. Как я молю Бога даровать тебе десять тысяч дней за каждый день моей жизни, дорогая, дорогая, дорогая...»

Огромная двуспальная кровать казалась почти выпуклой от накинутого на неё разноцветного толстого пухового одеяла; через открытые окна нежной волной струился воздух, который нес с собой ароматы лета; вершины гор осыпаны снегом, как сахарной пудрой. Она снова плакала, и шале ей очень понравилось.

Рико не провела там и нескольких часов, как позвонил Данросс, и она села на первый же самолёт, и вот она здесь, большая часть работы завершена, никакой нужды возвращаться нет, с прошлым покончено — если она этого пожелает. Насколько она понимала, новый паспорт был настоящий, и свидетельство о рождении тоже. В Швейцарию возвращаться незачем — если только из-за шале. И того письма в рамке.

Она оставила письмо на стене. И решила, что пока дом принадлежит ей, оно останется там, где его повесили.



предыдущая глава | Благородный дом. Роман о Гонконге | cледующая глава