home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


85

23:40

На глубине двадцати футов под балками, которые переплелись, как в детской игре с надетой на пальцы веревочкой, лежал Бартлетт. Благодаря этим балкам его и не раздавило. Когда уже почти три часа назад на дом обрушилась лавина, он стоял в дверях кухни, попивая ледяное пиво и наслаждаясь видом на город. Умытый, одетый, в прекрасном настроении, он ждал возвращения Орланды. Потом он стал падать, все вокруг сделалось непривычным, неестественным: пол ушел вверх, звезды оказались внизу, город над ними. Вслед за ослепительным, чудовищным, беззвучным взрывом весь воздух мгновенно вылетел из него, и он повалился вверх в открывшуюся бездну, которой не было конца.

Приходил он в себя очень долго. В его гробнице было темно, и все тело болело. Он никак не мог взять в толк, что произошло и где он находится. А когда действительно пришел в себя, принялся озираться, пытаясь понять, где он, но руки натыкались на что-то непонятное. От замкнутого мрака к горлу подступила тошнота, он в панике, шатаясь, встал на ноги, ударился головой о бетонный выступ, который когда-то был частью внешней стены, и, оглушенный, свалился обратно, к счастью — на то, чтоосталось от мягкого кресла. Через некоторое время сознание прояснилось, хотя раскалывалась голова, ломило руки, боль разливалась по всему телу. Внимание привлекли фосфоресцирующие цифры на часах. Он вгляделся. 23:41.

«Я помню, что... Что я помню?»

— Давай, ради бога, — пробормотал он, — очнись! Возьми себя в руки. Где я был, черт возьми?

С нарастающим страхом он водил глазами во мраке. Неясные очертания балок, расколотого бетона и всего, что осталось от комнаты. Он почти ничего не видел и ничего не мог узнать. Пробившийся откуда-то лучик света блеснул на глянцевой поверхности. Сломанная газовая плита. И тут все вспомнилось, словно память накатила приливной волной.

— Я стоял на кухне, — выдавил он из себя. — Точно, и Орланда только что ушла, примерно за час, нет, меньше, за полчаса. Тогда получается, что около девяти... это все и произошло. Что это было, землетрясение? Или что-то ещё?

Он осторожно ощупал руки, ноги, лицо. Каждое движение отдавалось острой болью в правом плече. Бартлетт чертыхнулся, поняв, что оно вывихнуто. Лицо и нос были в кровоподтеках и горели. Дышалось тяжело. Остальное, похоже, работало, хотя все суставы мозжили так, будто его вздергивали на дыбу, и страшно болела голова.

— С тобой все о'кей, ты можешь дышать, ты можешь видеть, ты можешь...

Он остановился, пошарил вокруг, нашел небольшой камень, осторожно поднял руку и бросил. Звук от падения камня был слышен, и сердце забилось быстрее.

— И ты можешь слышать. Так что же, черт возьми, случилось? Боже, это как тогда, на Иводзиме[367].

Он лег на спину, чтобы сохранить силы. «Если вас завалило при земляных работах или взрыве бомбы, — наставлял их пожилой старший сержант, — вы должны лечь на спину и подумать своей чертовой башкой. Перво-наперво убедитесь, что можете свободно дышать. Потом проделайте дыру, все, что угодно, чтобы дышать. Это первое. Затем проверьте, целы ли руки и ноги, не отказал ли слух, а насчет зрения сразу, черт возьми, поймете. Ну а после ложитесь на спину, соберите мозги в кучку и не паникуйте. Будешь паниковать — ты покойник. Я откапывал ребят через четыре дня, и они были измазаны, как свинья в дерьме. Пока вы способны дышать, видеть и слышать, неделю продержитесь только так. Ну, а дня четыре — это вообще раз плюнуть. Но были и другие. Мы добирались до них через час, а они успевали захлебнуться в грязи, дерьме или собственной рвоте от страха либо разбить голову о какую-нибудь чертову железяку, когда мы были всего в нескольких футах от этих болванов, а если бы лежали, как я вам сказал, смирненько, не напрягаясь, тихонько, они бы нас услышали и могли бы крикнуть. Черт! Если кто-нибудь из вас, ублюдков, запаникует, случись вам попасть в завал, можете считать, что вы покойники. Это уж как пить дать. Меня самого заваливало полсотни раз. Никакой паники!»

— Никакой паники. Никак нет, сэр, — вслух проговорил Бартлетт и почувствовал себя лучше, с благодарностью вспомнив этого человека.

Однажды на Иводзиме пришлось круто: ангар, который он строил, подвергся бомбардировке, и от разрывов бомб его завалило. Когда он прочистил глаза, рот и уши от земли, его охватила паника, он начал метаться по завалу, но потом вспомнил это «никакой паники» и заставил себя остановиться. Он дрожал, как перепуганная собака при виде плети, но все же пересилил свой страх. Взяв себя в руки, он тщательно осмотрелся. Бомбили днем, так что видимость была неплохой, и он отыскал место, откуда можно было начать выбираться. Но осторожности ради он решил подождать, помня о наставлениях. И очень скоро услышал голоса. И стал кричать, стараясь беречь связки.

«Это ещё одна очевидная вещь, черт возьми! Старайтесь не сорвать голос, понятно? Не надо орать до хрипоты, когда в первый раз услышите, что вас откапывают. Запаситесь терпением. Черт, некоторые умники докрикивались до того, что не могли слова промолвить, когда помощь была совсем близко, и мы их теряли. Забейте это в свои дурацкие головы: чтобы вас нашли, нужно помогать спасателям. Никакой паники! Если не можете кричать, стучите, воспользуйтесь чем угодно, чтобы произвести шум, но дайте нам знак, и мы вас вытащим, если вы ещё дышите — через неделю запросто, как нечего делать. Все равно вас, ублюдков, следовало бы на диету посадить...»

Теперь Бартлетт призвал на помощь все свои способности. Поскрипывали развалины, где-то неподалеку капала вода, но людей слышно не было. Потом донесся приглушенный вой полицейской сирены и затих вдали. Ободренный тем, что помощь идет, Бартлетт стал ждать. Сердце билось ровно. Он лежал на спине и благословлял того пожилого старшего сержанта. Его звали Спэрджэн, Спэрджэн Роуч, и он был черный.

«Должно быть, это землетрясение, — думал Бартлетт. — Все ли здание рухнуло или только наш этаж и тот, что выше? Может, самолёт врезался... Черт, нет, я услышал бы приближающийся рев. Здание не может просто так рухнуть, если оно построено с соблюдением норм и правил, но, постой, это же Гонконг, и я слышал, что некоторые здешние подрядчики иногда обходят требования норм, жульничают понемногу, используют второсортную сталь или дешевые марки бетона. Господи, если я выберусь, нет, когда я выберусь...»

Это было ещё одно неукоснительное правило старикана. «Пока вы можете дышать, не забывайте об одном: вы выберетесь, вы обязательно выберетесь...»

«Точно. Когда выберусь, найду старика Спэрджэна и отблагодарю как следует, а ещё подам на кое-кого в суд. Кейси обязательно... ах, Кейси, я уверен, черт возьми, что она не попала в это дерьмо, ни она, ни Орланда. Они обе... Господи, не могло же ведь Орланду завалить, ко...»

Обломки снова стали оседать. Он подождал, сердце колотилось. Теперь глаза лучше разбирали очертания окружающих предметов. Над головой нависала скрученная масса стальных балок и труб, наполовину торчавших из обломков бетона с рваными краями, кастрюль, сковородок и ломаной мебели. Поверхность, на которой он лежал, была такой же неровной. Свободным оставалось небольшое пространство, позволявшее встать и выпрямиться во весь рост. Он вытянул вверх здоровую руку, но достать до того, что было сейчас потолком, не смог. Снова попробовал дотянуться до него, встав на колени, потом, ощупью отыскивая опору для рук, поднялся, и осознание мизерности этого замкнутого пространства вызвало страх.

— Не паниковать, — произнес он вслух. Шаря руками и натыкаясь на острые выступы, Бартлетт обошел свое узилище кругом. — Примерно шесть на пять футов[368], — заключил он и приободрился от звука собственного голоса. «Не бойтесь говорить вслух», — учил Спэрджэн Роуч.

Внимание снова привлек отблеск света на плите. «Если она рядом, значит, я по-прежнему в кухне. Ну и где там стояла плита?» Сев, он попытался восстановить в памяти планировку квартиры. «Плита была встроена в стену напротив большого разделочного стола, напротив окна и около двери, а ещё возле двери стоял большой холодильник, и за сто... Черт, если я на кухне, здесь должна быть еда и пиво, и я легко могу протянуть целую неделю! Господи, ещё бы немного света. Был ли на кухне фонарик? Или спички? Спички и свеча? Постой, минуточку... Точно, на стене рядом с холодильником висел фонарик! Орланда ещё говорила, что у них вечно вышибает пробки, а иногда отключают электричество и... и, точно, спички были в ящике стола на кухне, много спичек, когда она зажигала газ. Газ...»

Бартлетт остановился и потянул носом воздух. Нос был ушиблен и заложен, он попытался прочистить его. Потом снова принюхался. Запаха газа не ощущалось. «Хорошо, хорошо», — приободрился он. Ориентируясь по плите, он обшарил все вокруг дюйм за дюймом, но ничего не нашел. Ещё через полчаса поисков пальцы наткнулись на какие-то консервные банки, а потом на банки с пивом. Вскоре он обнаружил их целых четыре. Они ещё были холодные. Он открыл одну, попивая понемногу, из экономии — возможно, придется ждать не один день, — и ему стало намного лучше, потому что, откровенно говоря, сидеть здесь внизу во мраке было жутковато: развалины поскрипывают, ты замурован черт-те где, то и дело падают обломки, время от времени доносится вой сирен, капает вода, и отовсюду слышатся странные, леденящие душу звуки. Рядом вдруг заскрипела балка, на которую сверху давили тысячи тонн. Она опустилась на дюйм. Бартлетт затаил дыхание. Движение прекратилось. Он снова прихлебнул пива.

«Ну и что делать — ждать или пытаться выбраться? — заволновался он. — Помнишь, старик Спэрджэн всегда уходил от этого вопроса. „Смотря по обстоятельствам, дружище, — говорил он. — Смотря по обстоятельствам"».

Сверху снова донесся скрежет. Изнутри поднимался панический страх, но Бартлетт загнал его обратно.

— Давай подведем небольшой итог, — начал он вслух, чтобы почувствовать себя увереннее. — Провизии у меня дня на два-три точно хватит. Я в хорошей форме и могу спокойно продержаться дня три-четыре, но вот вы, сволочи, — обратился он к нависшим над головой обломкам, — что собираетесь делать вы?

Гробница молчала.

Снова скрежет, от которого по спине пробежал холодок. Потом слабый голос, далеко наверху, справа. Бартлетт лег на спину и сложил ладони рупором у рта.

— Помоги-ите! — осторожно крикнул он и прислушался: опять голоса, там же. — Помоги-ите!

Он подождал, но теперь ответом была всеобъемлющая пустота. Он подождал ещё. Ничего. Его охватило разочарование. «Наберись терпения и жди!» Минута тянулась за минутой. Вода закапала чаще, гораздо чаще, чем раньше. «Должно быть, снова дождь. Боже! Могу поспорить, это был оползень. Точно, помнишь трещины на дорогах? Проклятый оползень, сукин ты сын! Кого ещё могло завалить? Господи, ну и влип же я, черт возьми!»

Оторвав полосу ткани от рубашки, он завязал на ней узел. Теперь можно отмечать дни. Один узел — один день. Когда голова впервые прояснилась, на часах было 23:41. Сейчас — 23:58.

Внимание вновь сосредоточилось. Еле слышные голоса, но теперь ближе. Китайцы.

— Помоги-ите!

Голоса умолкли. Потом донеслось еле слышное:

— Где вы, хейя?

— Здесь, внизу! Вы меня слышите-е-е? Тишина, потом ещё тише:

— Где вы-ы-ы?

Выругавшись, Бартлетт поднял пустую банку из-под пива и стал колотить ею по балке. Остановился и прислушался. Ничего. Он откинулся назад.

— Может, пошли звать на помощь? — Пальцы потянулись и нащупали ещё одну банку пива. Пришлось побороть неодолимое желание открыть её. «Не паникуй и сохраняй терпение. Помощь близка. Лучшее, что можно сделать, это ждать и...»

В этот момент под оглушительную какофонию звуков вся земля напряженно вывернулась и вздыбилась. Защищавшие его балки над головой со скрежетом сошли с безопасных опор, сверху посыпалась лавина обломков. Защищая голову руками, он сжался в комок, изо всех сил стараясь прикрыться. Скрежет и подвижка, казалось, длились целую вечность. Потом все прекратилось. Более или менее. Сердце бешено колотилось, грудь сжало, во рту было полно желчи и пыли. Сплюнув, он поискал банку с пивом. Она куда-то делась. Как и все остальные. Он выругался, потом осторожно поднял голову и чуть не ударился о сдвинувшийся потолок своей гробницы. Теперь до свода и стен можно было дотронуться, не садясь и не вставая. Запросто.

Тут Бартлетт различил какой-то шипящий звук. Внутри все похолодело. Протянув руку, он почувствовал легкий сквозняк. Теперь ощущался запах газа.

— Давай-ка лучше сматываться к черту отсюда, дружище, — в ужасе пробормотал он.

Сориентировавшись, насколько было возможно, он выполз из тесного пространства. Двигаясь, действуя, Бартлетт почувствовал себя лучше.

Темнота нервировала, и двигаться вверх было очень тяжело. По прямой так просто невозможно. Иногда, чтобы обойти препятствие, приходилось снова спускаться вниз, сворачивать налево, потом направо, немного вверх, снова вниз под остатки ванной, по чьему-то телу или части тела. Откуда-то издалека доносились стоны, а один раз послышались голоса.

— Где вы-ы? — крикнул он, подождал и пополз дальше, дюйм за дюймом, спокойно, без паники.

Через некоторое время он добрался до пространства, где можно было стоять. Но вставать Бартлетт не стал, а лишь полежал там некоторое время, набираясь сил и переводя дыхание. Здесь света было больше. Когда дыхание подуспокоилось, он взглянул на часы. Собравшись с силами, полез дальше, но путь наверх был закрыт. Попробовал с другого конца — снова завал. Протиснулся под высоким разбитым трюмо и, выбравшись из-под него, пополз. Снова тупик. Бартлетт с трудом вернулся назад и попробовал ткнуться в другую сторону. Потом ещё в одну. Нигде не выпрямиться, ориентиры потеряны, и неизвестно, не залез ли он ещё глубже под развалины. Тут он остановился передохнуть и улегся в сырость своей гробницы — грудь разрывалась, голова раскалывалась, пальцы в крови, голени в крови, локти в крови.

— Ничего, старина, — громко проговорил он. — Отдохни, а потом начнешь снова...


предыдущая глава | Благородный дом. Роман о Гонконге | cледующая глава