home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава XI

ПРАВДА И ПОСЛЕДСТВИЯ

Декабрь 1142 – декабрь 1143

Впервые в жизни констебль Варан серьезно заболел.

Нет, плохая погода здесь ни при чем. Ветер, круживший над болотами Уорхейма, не мог сравниться с завывающими ураганными метелями Сербии. Сыпавшийся с неба снег казался пустяком по сравнению с погребавшими все живое снегопадами, Варан помнит их по Германии. Сырость, пропитавшая его одежду во время поездки в Уорхейм, казалась даже приятной при воспоминаниях о том, что ему пришлось испытать на сирийском побережье. Нечего и говорить, что здесь, на острове, не было ни песчаных бурь, ни палящего, беспощадного солнца Аравии.

В свое время эти тяготы Варан перенес играючи. Но ныне даже пустяковое путешествие на южное побережье дорого обошлось ему. Вдруг онемела и перестала слушаться вся левая часть его тела. Такого с ним никогда не случалось. Казалось, что ее сковал холод, от которого мозжили кости. Варан мучился, он был могуч, подобно дубу, и вдруг… Он проклинал погоду, гордость не позволяла ему признаться в своей слабости.

Ему шел уже шестьдесят третий года, он был стариком.

Бриан приехал к Уорхейму и застал войско графа Глостерского при осаде замка, который они отнюдь не торопились взять. Бриан понимал, что маневр Роберта был обречен на неудачу, об этом он хотел поговорить с графом. Стефан ни за что не уйдет из Оксфорда, где запер императрицу Матильду. Что бы ни случилось в Англии, Стефан будет штурмовать крепость, разбирая ее, если потребуется, блок за блоком, камень за камнем. Оставался один выход – атаковать армию короля. Но гарнизон Уоллингфорда был недостаточно силен для этого. Бриан предложил Роберту снять бессмысленную осаду, собрать силы всех сторонников императрицы и попытаться разорвать кольцо противника, охватившего со всех сторон Оксфорд.

Граф Роберт выслушал его с мрачным видом, стоя на растоптанной в грязь земле, рядом со своей палаткой.

– Кажется, я неверно оценил этого человека, – задумчиво сказал он. – Поступки Стефана и раньше нелегко было предугадать, но я был уверен, что он не выдержит и примчится сюда. Вы слышали, лорд Бриан, что я привез из Нормандии сына Матильды?

Бриан посмотрел на графа, но лицо того было замкнутым и бесстрастным. Знал ли брат Матильды его тайну? Могла ли она сообщить Роберту, что отец Генриха не Готфрид Анжуйский, а ее верный сторонник и обожатель, Седой из Уоллингфорда? Хотя, если волосы мальчика не рыжие, как у отца и матери, и в них появилась седая прядь… В таком случае Роберт и сам мог сообразить, от какой яблони это яблоко.

– Да, – сказал Бриан спокойно, – я слышал. И Стефан наверняка знает об этом. И все же он не уйдет и не променяет мать на сына. Он наверняка добьется своего, если мы не начнем действовать… Кстати, а где мальчишка?

Роберт кивнул в сторону замка. Бриан посмотрел туда же и впервые смог рассмотреть панораму только что победно завершившейся осады. Он увидел только четыре осадные машины и подумал: выходит, запасы продовольствия в замке были невелики, раз Роберт обошелся такими малыми силами при штурме. И стены, и башни Уорхейма оставались неповрежденными, что было большой редкостью в подобной ситуации.

– Я послал племянника в захваченный замок. С инспекционными целями, – объяснил он и хохотнул. – Парнишка так и рвется на одну из сторожевых башен, он хочет взобраться на нее и водрузить знамя Анжу. Я обещал подождать его здесь и помахать ему рукой, когда он с этим справится. На редкость живой мальчик, этот юный Генрих. Но, Господи, лучше бы его темперамент меньше влиял на его внешность!

Бриан нахмурился. Что Роберт хотел сказать этим? Что особенного в личности седых мужчин?

Он хотел было уже осторожно расспросить графа Роберта о характере девятилетнего мальчика, как вдруг услышал чей-то восторженный вопль. Подняв глаза, он увидел на вершине одной из башен замка небольшую фигурку, восторженно размахивающую руками. Снег продолжал падать, и потому, кроме подпрыгивающего от возбуждения темного силуэта и стоящей рядом глыбы телохранителя, ничего толком нельзя было рассмотреть. Знамя Анжу развевалось среди зубцов на белой крыше башни, и Роберт, как обещал, помахал племяннику рукой в знак приветствия.

– Пойдемте, лорд Бриан. – Роберт довольно улыбался. – Нам надо обсудить план дальнейших действий.

Они пошли через замерзшее болото, представляющее сейчас бескрайнее заснеженное поле. Варан последовал за ними, приволакивая левую ногу, такую тяжелую и непослушную.

– Кто владелец этого замка? – спросил Бриан. Замок казался неприступным и, тем не менее, пал необычайно быстро.

– Довольно щегольского вида молодой человек, – ответил Роберт. – Кстати, он уже однажды попадал к нам в плен – при битве у Линкольна. Его зовут Гилберт де Рентон. В прошлый раз отец выкупил своего отпрыска. Ныне, по словам щеголя, его захватывают уже в третий раз, и семья отказывается платить деньги за его свободу. – Граф Роберт хмыкнул. – Вы знаете, что он сделал с теми сотнями фунтов, которые Стефан выделил ему на оборону замка? Накупил на них гобеленов, а когда пришла зима, приказал сшить из них цветастые плащи для своих стражников, так что их ночью можно различить даже за милю. Хотел бы я всех наших врагов видеть такими безголовыми!

Мальчик лихо взлетел по винтовой лестнице на крышу сторожевой башни, подошел к ее краю и, размахивая знаменем Анжу, закричал:

– Берегитесь! Я иду на штурм! Я возьму этот замок во имя моего отца, графа Готфрида Анжуйского!

Затем, не обращая внимания на вздохи сопровождавших телохранителей, он помчался вниз. Эхо его шагов гулко отражалось от внутренних стен башни.

Телохранители, дородные рыцари, привыкшие степенно вышагивать, с проклятиями кинулись следом. Чертова прыгающая блоха! Неужто этот пострел не может немного подождать, пока они переведут дух? Вверх-вниз по лестнице… И тысяча вопросов в минуту: что это такое? как это делается? зачем это делается?.. Нет, чем скорее граф Роберт отошлет его в Анжу, тем будет лучше для всей армии.

Захват Уорхейма не был полностью бескровной операцией, но на этот раз победители воздержались от традиционного разорения замка. Благодаря заботам молодого кастеляна, гарнизон замка оголодал до того, что ныне покорно стоял в три неровных ряда, безропотно ожидая дальнейшей судьбы. Гилберт де Рентон выдвинулся чуть вперед, держа на полусогнутой руке свой полированный, в форме желудя шлем. Его голову покрывал капюшон из сплетенных металлических колец, на котором лежала шапка снега. Шесть рыцарей, некогда согласившихся сопровождать его в Уорхейм, отошли от него в противоположный угол двора, желая подчеркнуть свое полное неприятие этого тупоголового военачальника. Под их ногами в грязи валялись ненавистные цветастые плащи, сшитые из гобеленов. Нет, думали рыцари, никогда мы не будем служить под началом этого идиота де Рентона!

Мальчик выскочил из двери сторожевой башни, горящими от возбуждения глазами оглядел понуро стоявших во дворе пленников и помчался к приземистой, округлой цитадели. Его телохранители, пыхтя, следовали за ним. Бриан в этот момент только входил в распахнутые ворота и потому не успел толком разглядеть его. Но он должен был увидеть Генриха, ради этого он и приехал. Забыв обо всем, Бриан зашагал к цитадели.

– Одну минуту, – остановил его граф Роберт. – Я отдам кое-какие указания, а затем мы пойдем греться в башню.

Он подошел к понуро стоявшему де Рентону. Молодой дворянин преклонил колено и, опустив голову, заявил о полной капитуляции возглавляемого им гарнизона. Глостер кивнул в знак согласия и разрешил владельцу замка встать.

Де Рентон стряхнул снег с коленей и, вздохнув, сказал:

– Я должен еще раз повторить вам, лорд Роберт, что вы не получите ни единого пенни от моей семьи. Родственники предупредили меня об этом. Они купили это место для меня у короля Стефана, вручили пять сотен серебряных марок и сказали, что это все, на что я могу рассчитывать. Но разве я виноват, что имею склонность раз за разом попадать в плен?

Роберт смотрел на молодого человека смеющимися глазами. Было просто невозможно относиться к нему с неприязнью. Это был слабый и изнеженный юноша, имевший преувеличенное представление о важности своей персоны. Он выглядел приятным исключением среди жестоких корыстолюбцев, ведущих войну между собой.

– Вы озадачили меня, сэр Гилберт, – мягко сказал Роберт. – Запасы провианта в замке оказались настолько малы, что я захватил его даже прежде, чем хотел. И как же вы намеревались пережить суровую зиму?

– Э-э… я собирался продавать свои гобелены, один за другим.

– Но вы бы долго не протянули на этом.

– Верно… Но я не видел другого выхода.

Роберт озадаченно посмотрел на него и покачал головой.

– И я должен верить рассказам о скупости вашей семьи?

– Увы, мой лорд, увы. У моих родственников никогда не находилось времени для меня, а теперь нет и денег.

– Тогда что же мне с вами делать? Вы капитулировали, верно, но это еще не значит, что вы собираетесь воевать на моей стороне.

– Простите, мой лорд, но я устал от битв, – признался де Рентон. – Вчера вечером мне пришла в голову мысль стать пилигримом. Тогда я увижу другие, не изведанные никем земли! Но я не хочу странствовать в доспехах и с мечом в руках. Правда, мне почти ничего не известно о дальних странах, но если вы посадите меня в тюрьму, то я смогу изучить…

– А если я отпущу вас?

– Тогда я отправлюсь в Иерусалим. – Гилберт неожиданно улыбнулся. – Не беспокойтесь, мой лорд, для вас я не представляю опасности. Даже если бы я нарушил слово и выступил с оружием в руках против вас, то принес бы королю Стефану больше вреда, чем пользы.

Граф Роберт согласно кивнул.

– Согласен. Будь вы на месте констебля Лондона, мы бы заняли столицу за неделю.

Подумав еще немного, Роберт принял решение. Те рыцари и солдаты, кто вновь дал клятву верности Матильде, Леди Англии, были прощены. Остальные же заключены в тюрьму Уорхейма. За офицеров Роберт намеревался получить выкупы, а солдат – продать как рабов.

За исключением небольшого гобелена, замок и вся обстановка перешла в собственность восставших. Гобелен был вручен де Рентону, чтобы молодой дворянин мог продать его и на вырученные деньги отправиться паломником на Святую Землю.

– Отныне я не де Рентон, а брат Гилберт, – сказал тот, принимая подарок и поклонившись в знак признательности. – Это звучит не так уж заманчиво для моего очередного пленителя, не так ли, граф Роберт?

Он еще раз преклонил колена перед Глостером, поклонился Бриану Фитцу и другим баронам и… внезапно увидел стоявшего в стороне Варана. Гилберт вспомнил, что уже видел этого человека после битвы у Линкольна, хотя был почему-то уверен, что они встречались и раньше.

Взвалив гобелен на плечо, он зашагал к воротам. Проходя мимо Варана, не удержавшись, он остановился и спросил:

– Вы не узнаете меня, констебль?

Саксонец кинул взгляд на лорда Бриана и, удостоверившись, что тот не мог их слышать, только тогда ответил:

– Да, я вас знаю.

– Но где же мы встречались? Я никак не могу вспомнить. Говорите, не опасайтесь, я ухожу не только из Уорхейма, но и уезжаю надолго, если не навсегда, из Англии.

– А я и не опасаюсь вас, – добродушно усмехнулся Варан, глядя на незадачливого дворянина сверху вниз. – Однажды мне вздумалось натянуть себе на голову капюшон с тремя прорезями. Не припоминаете?

– Капюшон… Ну конечно же, это были вы! А я порой думал, что по дороге к Дорчестеру на меня напал сам дьявол. Отлично придумано, констебль. Думаю, капюшон с тремя дырками еще никому не приносил столько серебряных монет.

Он хотел было продолжить путь к воротам, но тяжелая рука констебля легла ему на плечо.

– Брат Гилберт! Когда вы достигнете жарких стран на Востоке, то всегда возите с собой воду. Всегда. Я был там. Это простое правило поможет вам дольше сохранить свою жизнь.

Будущий пилигрим с признательностью поглядел на старого воина.

– Спасибо за совет, констебль. Я запомню его.

Затем с легким сердцем он вышел за ворота замка, размышляя, какую бы цветную ткань купить для своей скромной одежды пилигрима.


Бриан ожидал своего сына. Он стоял на нижнем этаже в небольшой, лишенной окружного рва цитадели, и его взгляд равнодушно скользил по разбитой мебели и грудам каменных обломков на полу. Башня была сравнительно мало повреждена – лишь на северо-востоке часть ее стены была разрушена. Здесь два каменных снаряда пронеслись через округлую комнату, разбив вдребезги кресла, столы, лавки, сундуки и подставки для оружия. Бриан нагнулся и поднял эфес сломанного меча. В его ручку был вделан рубинового цвета камень, – возможно, драгоценный, но не исключено, и простая стекляшка. Он подумал о том, с каким искусством был сделан этот инструмент смерти. Странно, что его оказалось так легко сломать. Что поделаешь, мечи, пики и луки начинают постепенно уступать первенство в боевых действиях катапультам, баллистам и другим новоизобретенным орудиям. Как знать, быть может, они вскоре смогут метать более разрушительные снаряды, чем камни и греческий огонь, и даже научатся испепелять изобретенных людьми летающих драконов! Любое, самое совершенное оружие непременно будет создано из четырех первичных элементов: огня и воды, земли и воздуха. Но всегда останется потребность в человеке, умеющем искусно владеть мечом.

Роберт вошел в пыльную комнату, осмотрелся.

– Где он?

– Генрих? Где-то на верхних этажах.

– Надеюсь, ему не удалось убежать от своей охраны. Не хватало только, чтобы он упал и сломал себе шею…

– Хм… Раньше вы что-то говорили, граф, о его темпераменте, который подобен его наружности. Что вы имели в виду?

Роберт взглянул на друга и усмехнулся.

– Да, говорил. И это будет настоящим сюрпризом для вас, мой дорогой Бриан.

Седой помрачнел и, собравшись с духом, решительно спросил:

– Почему вы так говорите, лорд Роберт? Какое мне дело до наружности какого-то мальчишки, пусть и сына Матильды?

Граф вместо ответа растолкал ногами обломки мебели, нашел уцелевшую скамью и приставил ее к стене. Затем он сел и вытянул длинные ноги. Он широко зевнул, поскреб ногтями свою массивную челюсть, а затем снял с головы шлем.

– Вы сегодня на редкость любознательны, Седой. Почему я говорю о темпераменте племянника? Вы знаете его мать, вот о чем я толкую.

– Но Матильда сказала…

– Что сказала? Молчите. Что ж, хорошо. Тогда я скажу. Вы знаете, как выглядит моя сестра, когда она возбуждена? Чего это вы так на меня смотрите, Бриан?

«Да, я видел ее в таком состоянии, – подумал Бриан. – Один-единственный раз…»

– Какова мать, таков и сын, вот что я хотел сказать. Да вы сейчас сами убедитесь. По-моему, это он бежит по лестнице.

Они услышали отдаленный грохот, пронзительный крик:

– Я не упаду! Отстаньте от меня, чурбаны! Если я и покачусь вниз, так это потому, что вы меня толкнете!

Девятилетний мальчишка вихрем ворвался в комнату. Бриан невольно сглотнул слюну. Он увидел уменьшенное зеркальное подобие графа Готфрида Анжуйского. До плеч мальчика спадали густые, ярко-рыжие волосы! Рыжие!.. И никакой седины, да и в чертах его лица не было ни малейшего сходства с лицом лорда Уоллингфорда. Если бы Генриха видела сейчас Элиза, то ей нечего было бы что-либо объяснять.

Это открытие повергло Бриана в шок. Его голова закружилась, и он пошатнулся. Один из телохранителей юного Генриха помог ему удержаться на ногах. Туман рассеялся. Мальчик подошел к нему и с любопытством спросил:

– Так вы и есть Седой? Ваши волосы умерли, верно? Моя мать, Матильда, Леди Англии, рассказывала, что вы – один из самых верных ее сторонников.

Преклонив колено перед принцем, Бриан жадно всмотрелся в его лицо. Ничего. Ничего похожего. И она это знала, прекрасная и вероломная Матильда. Ей было недостаточно его неверности, того, что он предал Элизу. Ее не трогало, что он погубил свою карьеру, разорился, когда все клятвопреступники только богатели. Не заботило ее и то, что он в течение многих лет в ущерб своей семье старался вернуть ей корону. Нет, она жаждала забрать все, владеть всем, ничего не давая взамен, держать в своих прелестных ручках все нити его жизни, время от времени с силой дергая их и принося боль и ему, и Элизе. Она бессовестно губила их, ничего не испытывая. Тонко намекнув на его возможное отцовство, она на долгое время внесла раздор в семью хозяев Уоллингфорда, из-за нее пыталась лишить себя жизни его супруга.

Но все это чудовищная ложь, искусно построенная на полуправде, нечистой совести и страхе. Фантом выглядел настолько реально, что Элиза была убита достоверностью фактов. А сама Матильда отреагировала на все его беды лишь загадочной улыбкой и не менее таинственными словами: «Мой, мой… Так вот что вы сказали ей».

Бриан заставил себя улыбнулся и бодро предложил:

– Вы знаете, что мы должны сделать, юный принц? Мы соберем большую армию и направимся в Оксфорд спасать вашу мать, императрицу…

– И Леди Англии.

– Да, конечно. Я стану лично сопровождать вас в этом походе. Уверен, ваша мать будет крайне удивлена, увидев нас вместе. Удивлена и обрадована. А что касается моих волос… Они не умерли, мой мальчик. Дерните их покрепче, если хотите в этом убедиться.


Леди Элиза и ее служанка Эдвига сидели в теплой комнате на втором этаже цитадели и обсуждали внезапный отъезд императрицы.

– Она спала не больше двух часов, – утверждала служанка. – После такой-то тяжелой дороги!

– Твой муж проверил это у стражников, что дежурят у ворот?

– Да, моя леди, но вы же знаете, до чего солдаты бестолковы. В их сторожке сгорает свеча-часы, и им лень заменить ее. Но они утверждают, что императрица и сопровождавшие ее рыцари уехали довольно давно, еще ночью. И даже не подумали предупредить об этом нас! Олухи да и только.

Элиза с улыбкой посмотрела на свою горячившуюся служанку. Став женой Моркара, она резко изменила свое отношение к прежним приятелям, считая их всех чуть ли не своими подчиненными. А стань Эдвига женой констебля Варана – об этом даже думать страшно. Она из милой, приветливой превратилась бы в настоящую ведьму.

– Это неважно, – успокаивала ее леди Элиза. – Я понимаю императрицу. Ей не терпится поскорее увидеться с сыном в Уорхейме. Может быть, правильнее сказать – сыном Бриана?

– Уорхейм? – насторожилась Эдвига. Это туда уехал лорд Бриан?

– Да, – тихо сказала Элиза, опустив глаза. – Хотя не думаю, что можно куда-нибудь добраться в такую метель… Почему бы нам не заняться нашими уроками чтения?

Эдвига кивнула без особого энтузиазма. Она принесла одну из пергаментных книг. Давно, еще до своего замужества, она мечтала научиться разбираться в этих загадочных черных значках, написанных каллиграфами от руки. Хотя Моркар оказался заботливым мужем, но его интересы были очень ограниченны. К вздохам и стенаниям трубадуров он был равнодушен. А жаль.


Матильда и Бриан разминулись друг с другом. Это было не удивительно. Если императрица и ее спутники держались дороги, то Бриан и граф Роберт двигались окольными тропами, от одного дружеского владения до другого. По пути на северо-восток, к Уоллингфорду, они делали все возможное для укрепления своей армии.

Не прошли они и половины пути от Оксфорда до Уоллингфорда вдоль берега Темзы, как услышали о замечательном по своей дерзости бегстве Матильды. Им также сообщили, что разъяренный Стефан уже успел окружить Оксфорд и готовился к штурму этого нового оплота бунтовщиков.

После долгих споров лидеры восставших решили не идти на освобождение Оксфорда, оставив замок на произвол судьбы. Граф Роберт забрал Генриха с собой и отправился в Бристоль. Бриан же и сопровождавший его Варан продолжили путь домой. Другие лидеры оппозиции также вернулись в свои владения. Они следовали принятой в те времена тактике ведения боевых действий, обороняя свои замки зимой и начиная наступление весной, как только подсохнут дороги. Порой решающие сражения происходили и зимой, как то было у Линкольна, но это было, скорее, исключением. Все решалось весной, летом и осенью. Зимой же по всей стране воцарялось относительное затишье.


Никто не был рад временному миру больше, чем Бриан Фитц. Новость, которую он привез Элизе, укрепляла их пошатнувшиеся семейные отношения. Он не был отцом Генриха, так что нельзя было однозначно считать, что бесплодна именно жена. И врач не утверждал этого, перед супругами вновь забрезжила надежда.


Полный паралич власти, агония законов и охвативший страну беспредел породили вседозволенность. Все это, начавшись в новогодние праздники, продолжалось и в течение всего последующего года, умножаясь и приобретая все более мерзкие черты. Мораль и дисциплина были подорваны, и на смену им пришли голод и разгул преступности. Гражданская война оставила многие поля невспаханными, а еще больше – неубранными. Желудки крестьян сводило от постоянного недоедания. Вельможи не жаловались на отсутствие куска хлеба, но их сундуки стремительно пустели. Чума голода и насилия обрушилась на такие крупные города, как Лондон, Йорк, Бристоль, и на небольшие деревушки. Население королевства находилось на краю гибели. К весне война вновь разгорелась, разоряя по пути пшеничные поля и фермы, выжигая дотла города и поместья. Те, кто оказывался ограбленным более сильным соседом, выходил с ножом на большую дорогу и пополнял собой ряды бандитов. Крестьяне переняли у баронов девиз «Каждый сам за себя».

Замки переходили из рук в руки. Разбой на дорогах стал обычным делом. Населению приходилось в ответ формировать отряды самообороны, которые отвечали на насилие не меньшими зверствами. За каждого убитого путника, обнаруженного в придорожной канаве, вешали одного из ранее пойманных преступников. Но линчеватели были такими же неразборчивыми, как и разбойники. Казнили тех, кто первым попадал под руку. И было неважно, виновен ты или нет. Женщины и дети не составляли исключения.

Королевство ныне напоминало грубостеганое лоскутное одеяло со швами из многочисленных дорог и рек. Бароны совершали набеги на соседние поселения, а жители деревни отвечали засадами и убийствами. Это походило не на войну, а на всеобщий дикий разбой. Люди верили самым нелепым слухам, подвергая сомнению достоверные сведения. В этой жизни теперь не стало ничего святого, вчерашний друг завтра мог оказаться смертельным врагом.

В этом году лидеры враждующих армий встретились лишь однажды. В июле король Стефан неожиданно приступил к осаде уильтонского замка. Битва оказалась повторением Линкольна, и войска роялистов вновь были разбиты. Король и его брат епископ Генри бежали. Многие рыцари попали в плен, но Стефану, тем не менее, удалось уговорить остатки своей армии вернуться. Король был вынужден направиться в Кент, свою самую надежную твердыню, но здесь с тревожными вестями его встретила королева.

Она получила из двух источников сведения, что Жоффрей де Мандевилл, граф Эссексский и констебль Лондона, намерен перебежать к императрице. Если бы это случилось, то скорее всего и графства Эссекс и Гертфордшир перешли бы на ее сторону, поскольку в них Жоффрей был главным судьей. Его следовало остановить, и немедленно.

Но легче сказать, чем сделать. Стефан немного побаивался констебля Лондона, и не без основания. Жоффрея нигде не видели без телохранителей. Кроме того, он был весьма популярен в народе, и если арест состоится в Лондоне или Вестминстере, то возмущенные толпы сметут все на своем пути.

Но Жоффрея можно было задержать не на его территории. У себя вспыльчивый граф мог без раздумий обрушить стол на голову своего монарха. Следовало обезопасить себя, встретившись там, где стола под рукой де Мандевилла могло и не оказаться.

Следуя совету королевы, Стефан приказал своему двору переехать в Сент-Олбанс, что находился в двадцати милях севернее Лондона. Расположенный на границе Гертфордшира, основанный еще римлянами, городок, казалось бы, гарантировал Жоффрею полную безопасность. Ничего не подозревая, он приехал сюда по приглашению короля в сопровождении отряда из дюжины суровых рыцарей.

В Сент-Олбансе было намечено провести Большой совет. Обычно он занимался вопросами военной стратегии, а также болтовней и довольно мрачными шутками. Совет мог собраться по различным причинам: по просьбе группы дворян, желавших пообщаться в узком кругу, или по желанию короля. Для Стефана это был удобный повод уточнить список своих сторонников. Жоффрей де Мандевилл то фигурировал в нем, то исчезал. Сейчас он ехал в Сент-Олбанс, намереваясь окончательно прояснить свою позицию по отношению к обоим претендентам на престол. От Стефана и от Матильды он получил уже довольно много, но Жоффрей был ненасытен, он желал большего. Своим спутникам он приказал держаться настороже, но сам вошел в зал, где уже шло заседание Большого совета, шагом уверенного в себе и знающего себе цену человека. При его появлении наступило молчание. Коротко кивнув королю и поклонившись остальным вельможам, граф Жоффрей произнес своим густым, грубым голосом:

– Я знаю, что по стране обо мне ходят самые мерзкие слухи, и догадываюсь, кто их распускает. Это ничего не меняет, я всегда поступаю так, как считаю нужным. Возможно, я наиболее верный королю человек в этом зале. Или наименее лояльный. Кто из вас обладает даром прорицателя, чтобы принять или опровергнуть мои слова? Никто. Ни один человек на свете не может предугадать моих поступков. Смотрите, я сейчас на глазах короля почесал свой зад. Признайтесь, кто из вас ожидал этого? Никто. Тогда нечего трепать языками, болтая о моей якобы измене.

Его дерзкие слова были встречены возмущенными криками и, как ни странно, одобрительным гулом. Друзья Жоффрея орали, что, мол, они и не собираются обвинять графа Эссексского. Кому же тогда, к дьяволу, доверять? Противники не оставались в долгу, припоминая Жоффрею все его грехи и то, что он уже переходил однажды на сторону императрицы, погнавшись за новыми владениями. Его намерения были ясны как день, и нечего считать, что другие якобы блуждают во тьме.

Все были так взволнованы, что никто не заметил, как Стефан обменялся многозначительным взглядом со стражниками, стоявшими у дверей.

Большой совет завершился, как это зачастую бывало, так ничего толком не решив. Бароны поклонились своему королю и пошли к выходу из зала. Жоффрей, все еще разгоряченный спорами, неожиданно обнаружил, что идет в окружении своих противников, в то время как его сторонники уже вышли наружу. Встревоженный, он было торопливо пошел к двери, как вдруг король окликнул его:

– Жоффрей, подождите минуту.

Граф повернулся, и в тот же момент стражники вытолкали из зала его телохранителей, немедленно закрыв дверь на засов. Те немногие из сторонников Жоффрея, кто еще оставался в замке, были прижаты к стенам остриями мечей. Операция оказалась крайне простой, но она удалась на славу.

Стефан поднялся с кресла, наливаясь багрянцем гнева.

– Вы арестованы, граф Эссексский, как потенциальный предатель. Ваше лицемерие никогда не обманывало меня. Вы будете вздернуты на одном дереве с другими изменниками. Я немало дал вам в прошлом, но Матильда оказалась вдвое щедрее. Проглотив все это как акула, вы вновь изголодались от жадности и решили в очередной раз перейти на мою сторону. Ныне вы опять ищете союза с Матильдой. Что ж, сэр, скоро вы вдоволь будете качаться взад-вперед – на виселице!

Дверь задрожала от ударов – это отсеченные от хозяина телохранители пытались прорваться в зал. Жоффрея окружили скорые на расправу бароны. Его глаза горели от ярости. Он зарычал, с ненавистью глядя на Стефана:

– Ничтожный маленький королек… Ты подхватишь скоро простуду от ветра проклятий, что обрушатся на тебя со всех сторон… Болтливая, безмозглая кукла, боящаяся собственной тени…

Он схватил один из клинков, приставленных к его горлу, и кровь побежала по его ладони.

– Оставьте его и наденьте кандалы на его людей, – приказал Стефан и вынул из ножен меч – он не хотел оставаться невооруженным перед этим диким кабаном. Затем он приосанился и произнес небольшую речь, заготовленную королевой: – Вы, Жоффрей, готовы предать меня в любую минуту. Главное для вас – это продать свою верность подороже. Вот вы и решили время от времени менять в этой борьбе претендентов за трон, и вы уже дважды успешно торговали своей преданностью, почему бы это не сделать еще раз? Вы корыстолюбец самого низкого пошиба, вы никогда не поделитесь куском хлеба с другом, умирающим от голода. Я не доверяю вам, Жоффрей де Мандевилл.

Он нахмурился, пытаясь вспомнить дальнейший текст, написанный королевой, а затем продолжил:

– Выслушайте теперь мое предложение. Вы намеревались окружить меня всеми вашими бесчисленными замками, поместьями, городами, оставив на троне разоренного короля. Но наверняка вы имели в виду и другое – отдать все это в обмен на свою жизнь, когда вас поведут на казнь. Этот момент настал, Жоффрей. Виселица для вас готова. Через час вы будете вздернуты, словно простой разбойник. Я не намерен торговаться с вами. Спасайте свою шкуру, и на этом будет поставлена точка, или умрите.

На лице Жоффрея проскользнула злорадная улыбка. Стефан даже не понял, что совершил очередную серьезную ошибку. Он предложил выбирать между виселицей и владениями, но это не было выбором, поскольку решение было очевидным. Король просто запутался и забыл наказ супруги, королева говорила ему о другом. Она повторила несколько раз: предложите ему смерть или тюрьму, но ни в коем случае ни смерть или свободу. Так он и должен был повторить, но демоническая внешность графа Эссексского смутила его, и он сказал не то.

Жоффрей облизнул пересохшие губы и кивнул.

– Что ж, Стефан, берите все. Я не хочу болтаться на веревке. Но я бы на вашем месте не спешил раздавать мое добро направо и налево. Сохраните его для меня. Разогнав последних своих сторонников, вспомните о Жоффрее де Мандевилле.

Он закрыл глаза и прислонился к стене, собираясь с силами. Его тело задрожало, мускулы вздулись. Когда он вновь поднял веки, на короля уставились два пылающих зрачка. Стефан в ужасе отшатнулся.

Густым, хриплым от сдерживаемой ярости голосом Жоффрей произнес: – Что ж, вот я и стал беден, подобно крестьянину. Но что мне делать здесь, при королевском дворе? Вы обычно не позволяете присутствовать простолюдинам на Большом совете.

Стефан медленно спрятал меч в ножны и кивнул своим баронам, приглашая их последовать его примеру. Стук в дверь прекратился, и запор был поднят. Жоффрей де Мандевилл пошел к выходу, у дверей он обернулся и указал на короля своей окровавленной рукой. Бароны переглянулись. С таким же успехом Жоффрей мог разрядить арбалет в голову короля. Затем он с гордо поднятой головой вышел из зала.

Стефан с силой потер одеревеневшее лицо. Но оно не слушалось его до конца дня.


Разорительная война продолжалась, рассыпавшись на сотни небольших кровавых конфликтов. Выпал снег, и насытившиеся убийствами бароны вернулись в свои владения, а крестьяне – в свои разрушенные, сожженные деревни. С приходом холодов Варан вновь почувствовал онемелость в левой стороне своего тела и понял, что это серьезно. Он стал еще более угрюмым и неразговорчивым, сторонился людей.

К Бриану и Элизе словно бы вернулись их первые, безмятежные супружеские годы. Но ей уже исполнилось тридцать семь лет, а мужу – сорок три. И у них по-прежнему не было детей.

Молодая пара, Эдвига и Моркар, души не чаяли в своем первенце Элдере. Время от времени леди Элиза охотно присматривала за мальчиком, отдавая ему нерастраченное тепло своего материнского сердца.

На Рождество ближайший друг Бриана Фитца граф Милес Герифордский отправился на охоту в лес Деан, растущий вдоль берегов узкого морского рукава. Охотники застрелили множество кабанов и оленей. Затравив очередного зверя, бароны осыпали его стрелами. Одна из них случайно рикошетом отлетела от дерева и пронзила шею Милеса. Он умер в седле.

Теперь у восставших осталось два лидера: граф Роберт Глостерский и барон Бриан Фитц. Но лорд Уоллингфорд отныне был далеко не уверен, что хочет воевать с королем.


Глава X ПАДАЕТ СНЕГ | Клятва и меч | Глава XII ЗЛОДЕИ ОБЪЕДИНЯЮТСЯ