home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Интердевочка


Дождь барабанил по крыше «УАЗика», и дворники смахивали бегущие по стеклу ручейки. Я всматривался в полотно дороги, ведущей на Копровый. На душе было скверно. От дождя становилось еще тоскливее. Вадик повернул «УАЗик» к двухэтажному зданию в решетках и резко притормозил у металлических ворот.

На стук в дверь послышались шаги, потом все стихло. Кто-то заглянул в крохотное окошко, затем щелкнул замок, и на пороге появился полный милиционер с круглым, как луна, лицом.

— Че надо? — неприветливо буркнул охранник.

— Да нам надо девчонку забрать, мы из детприемника, — доложился я.

— Заходи, — скучающим голосом пригласил он.

Пройдя через проходную, мы вошли во двор больницы строгого режима, где под охраной находились больные венерическими заболеваниями. Это было временное пристанище для тех, кто с головой окунулся в омут страстей. Накачавшись вином, они валились в постель с малознакомыми девицами или слишком напористыми парнями, торопясь «случались» и жили от постели до постели. По сути, это были одинокие люди. Может я слишком огульно обвиняю их, предвзято отношусь к посетителям этого мрачного заведения. Вполне возможно, есть среди них и исключения. Сужу я, в основном, по тем девочкам, которых мы доставили в БСР. Изредка привозили и парней. Здесь они лечились в течение месяца.

Сегодня мы приехали за Мариной, тихой, молчаливой девчонкой пятнадцати лет. Я со страхом и брезгливостью взялся за дверную ручку, и мы прошли во двор. Нас встретили оглушительным лаем собаки в клетках. Обойдя здание, я потянул дверь на себя. Мы вошли в маленькую прихожую. Справа, на лестнице, стояли мужчины в одинаковой синей форме, которые со скучающим видом разглядывали меня. Я был удивлен, заметив среди них старика с каким-то пустым взглядом.

В нос ударил запах борща. С кухни что-то крикнула повар, и мужчины потянулись в столовую.

— Смотри-ка, новенького привезли, — проходя мимо Вадика, сказал молодой парень с татуировкой на руке.

— Красавчика привезли. Скольких отпихал-то? — с усмешкой спросил блондин.

Чужаки

— Че, счету уже нету? Просись в третью палату, — непристойно захохотал низкорослый парень с угреватым лицом.

— Кончай базар, Баландин, — прикрикнул старшина, появившись из «дежурки».

— «Балда», ты идешь жрать или трепаться будешь? — вталкивая в дверь блондина, спросил мужчина в спортивном костюме.

Я заметил недоуменный взгляд Вадика, его щеки залились румянцем.

— Говорил я тебе, надо надевать форму, — подмигнув, упрекнул я Вадика.

— Ты что, новенького привез? — поигрывая ключами, спросил старшина.

— Да нет, мы за одной девчонкой приехали, — ответил поясняя.

— Идите в приемный покой, — и дежурный указал дорогу. — Прямо, потом направо.

Смущенный, что попал в такую переделку, Вадик плелся сзади меня. Навстречу нам шли женщины в пестрых халатах. Из-за перебора косметики было трудно определить их возраст, но были среди них девочки 15—16 лет.

— Сержант, дай закурить, — игриво попросила меня под смех подружек одна из женщин.

— Красавчик, дай адресочек, — заглядывая Вадику в лицо, ухмыльнулась другая.

— А если я женат? — справившись со смущением, спросил Вадик.

— А че жена? Жена не стенка — подвинется.

— А если не подвинется? — усмехнулся водитель.

— Подвинем, — отрезала женщина.

Я протянул пачку сигарет женщине, попросившей у меня закурить, и она, вытянув три штуки, вместе со стайкой развеселившихся женщин двинулась дальше по коридору.

— Ну нет, в следующий раз поеду сюда в форме, а то еще положат меня сюда загорать, с этими, — Вадик кивнул головой в сторону уходящих женщин.

— Ага, смотри, если будешь здесь, тут они тебя и изнасилуют.

— Пусть попробуют! — с озлоблением произнес Вадик.

— Вы зачем сигареты раздаете? — строго спросила меня врач, вышедшая из открытого кабинета.

— А что нельзя? — с ехидством спросил я.

— Нельзя! Вы за кем-то приехали?

— Да, за Листовой! — смущенно ответил я.

— Подождите в приемном покое. Я сейчас приведу, — распорядилась врач.

Ждать пришлось долго. Уже возвращались из столовой больные женщины, бросая на нас, особенно на Вадика, завлекающие взгляды. Я решил позвонить в приемник и предупредить, что мы задержимся, а то, не дай Бог, начнутся всякие расспросы. Номер был занят. И вдруг я услышал:

— А ты что стоишь? Проходи, раздевайся! Да ты не стесняйся, — медсестра взяла Вадика за руку и повела его в раздевалку.

— Зачем это я должен раздеваться? Да отпустите вы меня, — испуганно отстранился он от нее.

— Ну, если тебя привезли, давай, паренек, давай, — напирала медсестра.

— Да вы что? Да я не к вам... Мы за девчонкой приехали. Володь, скажи?! — не выдержал Вадик.

— Так ты что, из милиции? А молоденький какой! Ты уж извини, а то я тебя... — смутилась медсестра.

Меня всего трясло от смеха. Посмотрев в мою сторону, Вадик тоже не выдержал и расхохотался. Сестра удивленно взглянула на нас, потом, махнув рукой, пошла по своим делам.

Привели Марину. Короткая стрижка, круглое лицо, серые глаза, смотревшие на меня с нескрываемой злобой. Она скрылась за дверью раздевалки. Врач стала отправлять по палатам собравшихся подружек.

— Идите, ну идите же! Что вы тут собрались?!

— А что, проводить нельзя, что ли? — галдели они.

— Встретитесь, еще не раз встретитесь.

Подружки вышли из кабинета и остались ждать в коридоре. Вскоре к ним вышла Марина в зеленом платье и в синей заношенной куртке — в том, в чем ее привезли из детприемника. Подруги обступили ее, давая советы и адреса.

Получив справку о выписке, мы, наконец, вышли из больницы. Марина, подавленная, брела позади, не замечая дождя. Мне хотелось поскорее покинуть это тоскливое заведение, и я прикрикнул на нее:

— Ты можешь идти побыстрее? Не на прогулке, топай!

Она с ненавистью посмотрела на меня, и этот взгляд словно обжег меня. Опустив голову, она пошла к вахте, всем своим видом показывая презрение ко мне. Я понял, что ей не хотелось ехать в приемник. Разместившись на заднем сиденье, она отвернулась к окошку. «УАЗик», разбрызгивая лужи, выскочил на дорогу. Капли дождя, собравшиеся на лобовом стекле, струями стекали вниз.

Молчание становилось тягостным.

— Тебе что здесь лучше было, чем в приемнике? — спросил я ее.

Она не ответила. «Затаила обиду», — подумал я.

Марина разительно отличалась от тех девчонок, которые побывали в больнице строгого режима. Те охотно и весело рассказывали о себе, о своих любовных похождениях. Не стеснялись и в описаниях интимных моментов. Одна, выпросив у меня сигарету, рассказала, как они впятером изнасиловали парня. Рассказывала, смакуя мельчайшие подробности, и, когда я обвинил ее в том, что она сломала парню жизнь, она ответила мне с обидой:

— А чем он особенный? С нами не хотел трахаться, красавчик! Сам виноват! От него бы не убыло, и меньше бы не стал! '

А Марина как бы ушла в себя. Не хотела никого замечать. Лишь с тупым безразличием смотрела куда-то перед собой. Я знал о ней только то, что она сирота, воспитанница интерната, что несколько раз была в приемнике, — и все! Появившееся раздражение стало усиливаться.

«Какого дьявола! Ну, надулась девчонка! Чего тебе до нее?» — успокаивал я себя.

Но это было слабое утешение. К тому же я понимал, что это была не обида, а презрение ко мне.

— Слушай, Марина, если я тебя обидел, то прости меня, — все-таки не выдержал я. — Но я не сделал тебе ничего такого, чтобы ты смотрела на меня как на какую-то тварь. Может, ты презираешь меня только за то, что я ношу этот мундир? Но за формой у меня живая душа, и я тоже человек!

Она подняла голову, и я встретился с ее удивленным взглядом. В ее глазах мелькнула какая-то живинка.

— Мы для вас менты, жизни вам не даем, — не унимался я. — Только ты ошибаешься! Не каждый милиционер — гад, есть и нормальные люди. Вот мне порой вас жалко бывает. Не знаю, прав ли я. Но вот что я думаю про тебя: за свои пятнадцать лет ты такого навидалась, что другой за все 30 лет — по горло хватит. Ты любила красивого парня, а он тебя предал, променял на другую. И нет у тебя такого человека, которому можно было бы поплакаться, излить душу. А тебе хочется, чтобы тебя кто-то любил, чтобы ты кому-то была нужна. Не знаю, может, я ошибаюсь. Только и ты не права, что никому не веришь. Не все же, кого ты встречаешь, — твари. Есть и хорошие люди. Я верю, что когда-нибудь ты встретишь человека, который тебе скажет: «Марина, ты мне нужна!»

Она вдруг закрыла лицо руками.

«Тьфу ты, дернул меня дьявол за язык, довел девчонку до слез, — ругал я себя. — Вообще-то интернатовские не плачут, — припомнилось мне. — Если что, то они плачут душой, слез на их глазах вы не увидите, а Марина — «интердевочка».

Отняв ладони от лица, она внимательно посмотрела на меня широко раскрытыми глазами. Я понял, что мои слова задели ее, запали в душу, мне стало не по себе от этого взгляда.

«Чего ты лезешь в душу? — упрекал я себя. — Кончай!»

Оставшийся до приемника путь мы провели в молчании, лишь изредка переговариваясь с Вадиком. Когда приехали, он спросил меня:

— Чего это ты разошелся? Ты, думаешь, она чего-нибудь поняла? Она как таскалась, так и будет таскаться! Ей говорить — все без толку, как горох об стенку. В одно ухо влетело, в другое вылетело!

— Не знаю, Вадик, но у нее были такие глаза! — ответил я ему. — Однажды я видел такие же глаза у пацана из интерната, которого я вез назад, в родные стены. Вместе с ним было еще трое пацанов. И мы заблудились зимой в степи. Мы тогда, голодные и замерзшие, шли в метель. Никто не ныл. Мы просто шли через степь, сквозь обжигающий ветер, на огонек. Я тогда снял с себя шарф и укутал самого малого, этого пацаненка из интерната. Он тогда на меня посмотрел точно так же... В его глазах как будто жизнь замерла! А они, интернатовские, не привыкли жаловаться и плакать разучились. Они думают, что их все обманули... А мы все же тогда дошли. Огонек этот оказался светом в окне «пожарки». Там мы обогрелись. И еще помню горячий хлеб и парное молоко, которые принесла нам деревенская женщина, и пока мы отогревались, дежурный с «пожарки» разбудил водителя, и тот повез нас. А нам навстречу шла другая машина из того города, куда мы добирались. Оказалось, что дежурный, в общем-то молодой парень, позвонил в милицию того города, куда мы ехали и попросил нас встретить. Мы пересели в милицейский автобус и доехали до интерната. Сколько мы тогда встретили добрых людей, которые пришли на помощь сиротам! Я до сих пор помню эту ночь, метель, горячий хлеб, но особенно мне врезались в память глаза этого мальчонки-сироты.

— Ну ты даешь, зачем тебе все. это? — удивился Вадик. — Пацаны, сироты... Будешь переживать, тебя надолго не хватит.

— Не знаю, я как будто себя виноватым чувствую, да ведь я сам интернатовский.

Меня позвали в инспекторскую. Посреди комнаты, опустив голову, стояла Марина. На столе инспекторов лежали ее нехитрые пожитки, сваленные в кучу. Капитан милиции инспектор сидела за столом и рассматривала тетрадь Марины, а другая, лейтенант, уничтожала адреса и записки.

— Зачем вы рвете? — тихо спросила девочка.

— Зачем? Чтобы ты не таскалась по этим адресам, — резко ответила ей женщина.

«Вот ты и вернулась в приемник, который ненавидишь всей душой! — подумал я. — Ты для них бродяжка, девочка легкого поведения, развращенная донельзя, а что у тебя на душе, их не волнует: они исполняют свои обязанности, им удобно жить спокойно, без потрясений...»

На следующий день я вышел в ночную смену, и когда пацаны уснули, вычеркнув еще один день из своего срока, меня кто-то позвал из спальни девочек. Войдя, я увидел Марину, сидящую на койке.

— Владимир Александрович, с вами можно поговорить? — тихим голосом спросила она.

На мгновение я растерялся: с одной стороны, время отбоя, не хотелось осложнений с начальством и разговоров злых языков, которых в приемнике хватает, а с другой — оттолкни я ее сейчас, девчонка замкнется, а я чувствовал, что ей хочется выговориться, и, видимо, она мучительно шла к этому разговору. И я решился, понимая, как это ей сейчас нужно, — просто поговорить.

— Одевайся и иди в игровую, — сказал я.

В игровой она села напротив меня, небрежно поправила волосы и, тихонько вздохнув, с надеждой посмотрела мне в глаза.

— Я не знаю, что со мной происходит? — произнесла она с надрывом в голосе. — Что-то внутри зашевелилось и ноет... Вы все правильно про меня сказали, как будто подглядели за мной. Я вот думаю: откуда вы все про меня знаете?..

— Понимаешь, Марина, я встречал немало девчонок, и у многих похожие судьбы, — объяснил я.

— А я-то думала, что только мне не везет. Впрочем, я сама в этом виновата. Вы говорили со мной откровенно, я тоже хочу поговорить искренно: вы почему-то внушаете к себе доверие... Не знаю, как и чем это объяснить, — она тяжело вздохнула и, усевшись поудобнее, продолжила: — Я много раз задумывалась над тем, что со мной происходит за последние полтора года. Вначале была боль и тоска по маме. Я никак не могла поверить, что она погибла. С мамой мне было хорошо. Она любила меня, была доброй и ласковой. Она для меня была не только мамой, но и другом. Я делилась с ней самым сокровенным, и она понимала меня. И если я что-то творила, то она не ругалась, а как-то пыталась объяснить. Хуже пощечины было, когда она говорила мне: «Ты меня обидела своим обманом. А я тебе так верила».

Когда так говорила, я всегда плакала и просила у нее прощения, и мы мирились. Она обнимала меня и, поглаживая по голове, говорила: «Дочурка ты моя, подружка. Нельзя обманывать, а иначе я не буду тебе верить! А если нет веры — нет и любви!»

Когда мама была жива, то у нас в доме всегда было радостно и весело. Все мои немногочисленные желания исполнялись...

Марина задумалась. Лицо ее стало печальным от тяжелых воспоминаний.

— Для меня это был страшный день... Я так ждала маму! Когда мне сказали о ее смерти, я закричала: «Неправда! Вы врете! Мама жива, она придет!» Три дня я проплакала. У меня было такое чувство, словно из моей груди вырвали сердце. Все стало безразличным. В моей жизни стало как-то пусто. Остались только боль и тоска, которые выжигали все внутри. Я стала жить у сестры, которая была замужем. Вскоре у нас начались конфликты. Мне было трудно с ней, хотя она была мне родным человеком... Трудно жить, когда ты от кого-то зависима. Я зависела от настроения сестры. Она вечно попрекала меня куском хлеба и постоянно придиралась ко мне. Укоряла в неблагодарности. При маме было иначе.. С сестрой я не ужилась, и меня отправили в интернат. Там я жила сама по себе, что не нравилось воспитателям, и они обозлились на меня, считая меня негодяйкой и хамкой. И я стала сбегать из интерната. То уеду к тетке, то еще куда-нибудь, лишь бы подальше от криков и оскорблений, но меня возвращали, и вновь я только и слышала от них в свой адрес: «Дрянь!» Меня даже девчонки стали так называть, и тогда я стала драться. Директор меня предупредила: «Все, Листова, поедешь в спецучилище за свои драки, прогулы и двойки». Я скатывалась все ниже и ниже. Мне становилось все безразлично. Я все чаще убегала из интерната. Нашла себе новых подруг, и вот они предложили: «Поехали на базу. Там такие мальчики-спортсмены!..» И я поехала с ними.

В один из вечеров мы были на дискотеке. Ко мне подошел парень. Вы были правы, это был красивый парень. У него были короткие русые волосы, голубые глаза, ярко-красные губы, как будто на них раздавили ягоды рябины, чуть пробивающиеся усы и притягательная улыбка. Я его видела раньше и тайком наблюдала, как он весело играет в волейбол. Когда он купался, я любовалась его красивым телом. Ленуха тогда сказала, что от такого парня она хотела бы заиметь ребенка. И вот он подошел ко мне и пригласил танцевать. Меня сразу в жар бросило. Мы танцевали. Я чувствовала его сильное тело и нежность рук. Он так обаятельно улыбался мне и под конец танца, приподняв мою голову, поцеловал. Потом сказал слова, от которых я стала, как сумасшедшая: «Я хочу, чтобы ты была моей подружкой».

Так он появился в моей жизни, и я как будто ожила, ощутила радость. Я стала веселой, словно огонек вспыхнул во мне. Мне казалось, что я его знаю уже много лет, ждала его, и он был таким, каким мне его хотелось видеть. Мне тогда казалось, что я его часто видела в своих снах. С того вечера мы всегда были вместе. Никогда не забуду наш первый поцелуй. — Лицо Марины прояснилось от радостных воспоминаний. — Мы гуляли вечерами, сидели на берегу, смотрели на лунную дорожку и на звезды в озере. Он был ласковый, добрый и внимательный, как тогда мне казалось. Девчонки завидовали мне: «Такого парня отхватила, Машка!» Я была счастлива, мне с ним было тепло и радостно. Он ласково звал меня подружкой.

Все это кончилось утром, после ночи, когда мы были вместе. После этого он сразу как-то охладел ко мне. Обходил меня стороной. Я, как дура, бегала за ним, но он избегал меня и вскоре уехал. Я старалась забыть его, но у меня ничего не получалось, и тогда я поехала в Челябинск, нашла его дом. Родители сказали, что он на секции, и я решила дождаться его. Думала — увижу, поговорим, и все будет хорошо. Ждала часа два. Совсем замерзла, только воспоминания и согревали меня. И вот он пришел. У меня перехватило дыхание, сердце забилось, как бешеное. Но он пришел не один, а с какой-то девчонкой. Прошел мимо меня, словно не заметил. Я окликнула его. Он подошел ко мне и вроде обрадовался: «Машка, привет! Ты чего здесь стоишь? Как дела?» Тогда я сказала ему, что люблю его, что не могу без него. Его ответ был хуже пощечины: «Ну ты вообще, подружка! Ты что думаешь, у меня чика замкнула, что я с тобой буду?..»

Его позвала девчонка. «Ты вот что, не бегай за мной и вообще забудь...» — бросил он мне на прощание. Я смотрела на него, красивого, с румянцем на щеках, и вдруг почувствовала к нему ненависть. Обида захлестнула меня, особенно когда он сказал, усмехнувшись при этом: «Да ты мне только на ночь нужна была, свежая и непорченная».

Тогда я ударила его, повернулась и ушла. Меня душили слезы. Я шла, как побитая, ничего не замечала вокруг. Не знаю, как я пришла на вокзал. Там меня задержала милиция и отправила в приемник. В «первичке» я хотела... Но передумала, решив что назло ему найду хорошего парня, а он пусть таскается с шалавами. Вскоре приехали из интерната и забрали меня, но там я долго не задержалась.

Моим самым лучшим увлечением стала улица. Я заметила, что нахожу утешение в водке. Мне было легко пьяной, и случилось то, что следовало ожидать: где пьянка, там и секс. Иногда, лежа с кем-то в постели, вспоминала его, и мне становилось противно, что я стала таскаться, как бикса. После этого все думала — пора кончать, но приходили подружки и опять за свое: «Пошли к парням, у них бухало есть». — «Не пойду, — отнекивалась я, — надоело! Все противно!» — «Машка, ты дура! Нашла из-за чего расстраиваться, сейчас все так живут. Чего особенного?» И я уходила с ними.

Но скоро мне все опротивело: пьянки, грязные мужики, вонь — и я поехала к тетке. Но вот опять попалась в приемник, потом в это страшное заведение. Там ко мне относились, как к больной, а здесь...

И вот вы в машине как будто встряхнули меня, разбередили душу. Мне уже было наплевать на все. Я думала, что все меня считают биксой и лярвой...

Она тяжело вздохнула и замолчала.

Что я мог ей сказать? Чем утешить? Да и нужно ли было ей мое утешение?! Ее уже и так тошнит от нравоучений, нотаций, у нее на них аллергия. И я понял, как только она почувствует назидательный тон, уйдет в себя и замкнется. Нельзя с ней было так говорить. В этот момент мне вспомнился Егор, парень, который сбежал из спецучилища, узнав, что его подруга, которой он так верил, стала ходить с другим, а в том, что он сидит в «спецухе», есть и ее вина. Он совершил побег. Бежал и думал, что, если увидит ее с кем-нибудь, изуродует! Скрываясь от милиции, на попутках добрался он до своего города и как-то вечером выследил их. Долго наблюдал за ними и вдруг в нем что-то перевернулось. Он подошел к ним и прямо спросил ее:

— Ты его любишь?

Подруга вскрикнула, увидев его, и, перепуганная, лишь кивнула головой. Он подошел к ее парню, взял его за грудки. Она закричала:

— Егор, не надо!

— Ты вот что, парень, — спокойно произнес он, — не обижай ее, короче, береги ее, она девчонка нормальная!..

В тот же вечер он сдался милиции. Когда мы встретились с ним в приемнике, он мне обо всем рассказал и добавил:

— Силой любить не заставишь.

Уже за одно это его можно уважать. Он сильный парень. Я рассказал о нем Марине. И в конце нашего разговора подбодрил ее:

— Я верю, что и в твоей жизни наступит такой день, когда ты захлебнешься от радости и любви.

Через два дня Марину увезли.

Прошло время. Однажды начальник с ехидными замечаниями подал мне распечатанное письмо. Это было письмо от Марины.

— Что, уже ознакомились? — спросил я его.

— Конечно, должен же я знать, что пишут моему сотруднику. Не забывай, ты служишь в закрытом учреждении. А эта девочка — дура она. И чего ты с ней возишься?

Я вынул из конверта листок и, читая письмо, словно опять услышал ее голос:

«До вас я думала о своей жизни, но после нашего разговора во мне что-то переломилось. Я размышляю обо всем серьезно и строго и в то же время подсмеиваюсь над собой, думая, что как жила, так и буду дальше жить. Но потом поняла, что ирония — это только защита. В действительности же ваш разговор разбудил во мне что-то. И прожила бы так пустышкой, если бы не ваши слова и этот парень Егор, кажется. Быть может, я преувеличиваю, но я поняла, что у меня должен быть смысл в жизни, нужно жить ради чего-то, ну ради любви, ради дома и детей... Я хочу жить нормально, но мне будет очень-очень трудно. Вы тогда меня спросили: есть ли у меня сила воли? Отвечаю: есть! Но я не знаю или не умею ею пользоваться, а кричать «караул» глупо. Да и никто не поможет...»

Больше писем не было, и с Мариной мы не встречались.

Когда в группу попадают девчонки, которых мы после отправляем в больницу строгого режима, я невольно вспоминаю ее, потерявшую мать интердевочку (интернатовскую девочку), с обожженной любовью, которая столкнулась с жестокостью, обманом и равнодушием, попав в отравленную среду дешевой праздности — «лишь бы забыться» — и горьких пробуждений. Где-то мечется она, наверное, в этой жизни в поисках себя...




Нищий | Чужаки | Дикарь



Loading...