home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


17.

Незадолго до того как за горой раздались приглушенные расстоянием выстрелы, Макута-бей сидел с Сар-мэном на террасе и допрашивал вконец оробевшего Юньку.

– Так говоришь, старик туману напустил, и все стали для моих людей невидимыми? – прихлебывая чай, вопрошал атаман.

– Воистину так, хозяин. Нас перестали видеть, а в туман они зайти не могли, что-то их не пускало. Потом, пока конники вокруг гарцевали, мы в энтом туманце к ладье пошли. – Парень будто споткнулся и замолчал.

– Ты это... все как на духу говори, а то башку и тебе, и твоей крале сверну! Смотри у меня! – погрозил Сар-мэн своим здоровенным кулаком.

– Да нешто я не понимаю? У нас, у Званских, и привычки к вранью нет. Матушка-господница это качество начисто отбила. Так вот, двинулись мы к кораблю этому...

– Уж так и кораблю? – перебил его Макута.

– От те истинный шестиконечный крест, атаман! Борта высокие, я до краю едва дотянулся, а иных и вовсе подсаживать пришлось. И что чудо-то – воды по щиколотку, а така махина плавает, что малое утятко.

– Погоди-ка, бей! А чего это ты запнулся, правдивец званский? – опять вмешался Сар-мэн.

– Да вот из-за этого, атаман, – молодой разбойник достал из-за пазухи небольшой сверток какой-то странной материи.

Повертев в руках эту невесомую не то марлю, не то паутину, попробовав ее порвать и чуть было не порезавшись, Сар-мэн протянул лоскуток Макуте.

– Железная она, что ли? – дуя на сгиб ладони, пробурчал он.

Макута долго с интересом разглядывал диковинку, попробовал ее на зуб, понюхал, осторожно подергал, достав нож, попытался разрезать, наконец, положив на небольшой чурбан, невесть для чего стоявший рядом со столом, достал свой допотопный пистоль с глушителем и дважды стрельнул. Одна пуля вжикнула рикошетом и ударилась в стену, а вторая, разбившись в лепешку, упала на пол.

– Едрен пирамидон! – забирая волшебный плат, произнес предводитель. – Отменная штучка, где взял?

– Трофей, – понуро произнес Юнька, в душе проклиная себя за то, что профукал такую диковину. Надо было сразу Дашке отдать, да пожадничал, хотелось повыгоднее продать, чтобы на свадьбу денег хватило. Да и невеста хороша: как углядела полотно, аж зашлась вся, дескать, блузку себе из нее сконстромолю. Блузку! Из нее латы впору ковать.

– Трофей, говоришь? – переспросил его бей.

– Да какой трофей, когда он еще ни в одном деле не был! – взорвался, дивясь наглости подчиненного, Сар-мэн.

– А у камня, там что, не дело было? – стоял на своем Юнь. Он хоть и зеленым еще был бандюком, но уже доподлинно знал, что, по священным воровским понятиям, трофей силой не отнимается, а может быть только выкуплен.

– Ну и сколько ты за него хочешь? – не обращая внимания на Сар-мэна, поинтересовался старший.

– Много, – потупившись, промолвил парень, – мне скоро жениться, а дома – вошь на аркане. Так что считайте: деньги на избу – раз, на хозяйство, корову и прочую животность – два, на приличную свадьбу – три, и на выкуп – четыре.

– Совсем оборзел, щенок! – взвыл Сар-мэн. – Я те счас дам и откупа, и закупа, и телок с хряками впридачу! Ты у меня...

– Сар-мэн, – остановил его вожак, – что это ты, ровно премьер, лаешься? Правильно парень считает. Хорош, я на твои условия согласен! Будет тебе и хозяйство, и вольная, и еще сверху от нас с твоим атаманом.

Не понимая, куда клонит старший, Сар-мэн на всякий случай согласился.

– Тогда по рукам! Так откуда у тебя вещица?

– Когда к кораблю бегли, у одной девы, что с дедом приплыла. Я сперва думал отдать, а с перепугу забыл. Мы это, в посудину залезли, и она поплыла, да шибко так, не глядя, что против течения! Я и глазом моргнуть не успел – а перед нами водопад, исток Бел-реки. Скала там высока, ну, думаю, кердык нам пришел!

Было видно, что парень не врал, побелел даже от воспоминаний, замолк, губы только шевелятся.

– Ну и чо ж ты язык прикусил, гутарь дале, – понудил его Сар-мэн.

– Тяжко гутарить, слова шепчутся, а звуков никаких нетуть. И в ухо будто кто шепчет: молчи, молчи! Не могу говор изо рта пустить, не лезет.

– Ты дурку-то не танцуй, сам говорил, пещера там с Шамбалой,– строго напомнил младший атаман.

– Говорил, а ныне не можу. Запрет на меня какой-то лег.

– А почем ты взял, что вы в Шамбалу попали? – негромко спросил Макута.

– Само как-то в голову втемяшилось. Я преждь и слова такого не знал.

– А назад как выбрался? – уже строже вопросил вожак.

– Всего не помню, мот, и помню, да уста связаны. Одно токи знаю, что очухался в воде пред водопадом, и эта кисея на мне висит, – ткнул он пальцем на свой трофей.

– Это уже кой-чего! А ну-ка, Сар-мэн, накинь на этого онемелого плат да пихни его, что есть мочи, вот в эту закрытую дверь.

Проделано все было быстро и молча. Юнька с диким воплем полетел на толстенную дубовую дверь, но вместо того чтобы зашибиться насмерть, вошел в доски, как нож в масло, и его истошный вопль уже слышался изнутри избы.

Сар-мэн дернул на себя ручку – недалеко от порога на полу лежал Юнь, удивленно глядя на атаманов. Он был цел и невредим.

В это самое время за горой и послышались выстрелы.

– Что у тебя за пальба в лагере? – сдвинул брови Макута.

– Счас разберусь, – весь побелев, Сар-мэн бросился к тропе, по которой недавно ушли прогуляться влюбленные.

Впереди и позади атамана бежали разбойники, лязгая затворами разномастного оружия. «Неужели эта дура поперлась к пещере? – колотилась в голове одна-единственная мысль. И надо же ему было ночью, после бурных ласк, предположить, что второй лаз в эту, черт бы ее подрал, Шамбалу находится под большим синим камнем в той странной пещере, что разверзла свою черную пасть с другой стороны горы, где прилепился его дом. А что ему оставалась делать, эта стерва подслушала часть его разговора с Юнькой, где тот хвастал, что знает, как проникнуть в потаенную страну! Не рассказывать же ей правду. Хотя и про пещеру он зря поведал, там действительно был тайный лаз, и не только в божьи чертоги, а в его дом. Открыл его еще покойный отец, когда обустраивал под горухой свое зимовье. Там, в этом сумрачном лабиринте, в укромном месте было припрятано и фамильное добро, добытое и отцом, и сыном. Был там, в срединной пещере, и странный камень, который иногда вроде как светился. Батя засыпал его землей от греха. Словом, непростая была пещерка, поэтому денно и нощно на тропах, ведущих к ней, дежурили верные Сар-мэну люди, имевшие строгое указание стрелять без предупреждения. Местные это знали и на заповедный откос носа не казали.

«Вот дура! А что дура, сам хорош – наплел девке с три короба! Будто не знаешь ее вечную тягу к авантюрам. Сам виноват, ты ее и подтолкнул к этой чертовой норе, будь она неладна! Ну, сумасбродина, останься только жива, на жопе живого места не оставлю, хватит мне с тобой цацкаться!»

Он любил эту странную и взбалмошную женщину, любил давно и трепетно, еще со студенческих времен, когда батя вытянул его из соседней банды и погнал в Объевру на учебу. Старик считал, что приличный бандит без Сорбонны – дремучий лох, сам-то он в свое время с отличием закончил академию госслужбы при Президенте, как тогда именовался Преемник. Скрепя сердце, он исполнил волю родителя, хотя даже по прошествии времени так и не смог понять, помогла ему эта учеба в жизни или нет. Помнилось только одно: вернувшись к разбойному промыслу, многому пришлось учиться заново, а главное – привыкать к свободе. Гопс со своей свободой никогда не расставалась и порой вытворяла такое, что ему, взрослому мужику и отъявленному негодяю, становилось неловко.

Сар-мэн остановился. Навстречу по тропе спешила небольшая ватага. Впереди, шатаясь, шел Енох, неся на руках Эрмитадору. Руки и ноги женщины болтались, словно тряпичные, Маша поддерживала ей голову и все время что-то говорила. Атаман выставил вперед свои крепкие руки, готовый принять дорогой ему груз.

– Мэн, осторожно, она очень слаба! Врач нужен срочно, может, еще и спасем, пуля прошла навылет. Голову, голову поддерживайте! Говори, говори с ней, Сар-мэн, она тебя все звала, просила, чтобы ты отнес ее на какой-то синий камень.

– ...На камень, на камень... Они спасут меня... прости, прости! – еле шевеля губами, шептала девушка.

– Сейчас, сейчас, маленькая, сейчас будет доктор... – в отчаянье шептал Сар-мэн.

– Не надо доктора... на камень, на камень, Сар-мэнчик, миленький...


Доктор в банде был. И не один. Но спасти Эрмитадору они не смогли.

– Чудеса не по нашей части, – осмотрев раненую, произнес старенький лекарь, вытащивший десятка три разбойников с того света. – Странно, что при такой ране она еще подает признаки жизни...

Сар-мэн часа два сидел возле остывающего тела и все никак не мог заплакать. Спасительные слезы не шли, а в ушах стоял Эрмин шепот: «Отнеси меня на синий камень, они меня спасут...» Никто не решался трогать понурого и, казалось, обратившегося в изваяние атамана. Наконец пришли местные старухи, завернули ее в холсты и унесли с причитаниями и только им одним понятным воем.

Даша опоила хозяйку каким-то зельем, и та спала глубоким сном, крепко уцепившись за руку Еноха.

Макута о чем-то негромко говорил на террасе со старыми бандитами или уходил подальше секретничать с посыльными, что прилетали к нему с разных уголков окуема. Смерть городской оторвы, выбившая из седла Сар-мэна, спутала все карты бею, он был угрюм, замкнувшись на своих невеселых мыслях. В иное время можно было и три, и девять, и все сорок дней дожидаться возвращения к нормальному состоянию вожака местной ватаги, но сегодня не то что день – каждый час был на счету. Посыльные докладывали, что по чулымскому краю шатается масса пришлого люда, и все выпытывают у местных про Шамбалу. Отдал приказ грабить чужаков нещадно, но живота не лишать. Дедам да бабам, которые сказы сказывают, было велено все местные байки про потаенную державу переиначивать на ханьский да чорский лад и направлять в те, совсем небезопасные места. Дошел даже слух, что по железной дороге гонят чудо-технику, которая подземные ходы якобы чует. Добром такая всеобщая упертость в наши горы не кончится. Это тебе не бескрайние Гималаи или Памир, ежели возьмутся как следует, докопаются, а уж сейчас и подавно, с пацаном этим сколько мужиков было, а ежели их всех выпустили, звона в округе будет хоть уши затыкай.

О той скале, где с водопада начинается Бел-река, много интересных историй народ рассказывает. То огни там какие-то видели, то разных человеков, и маленьких, и огромадных. Ворожеи и шаманы со всего окуема там сбирались, неделями жили, огни жгли, в бубны били. Еще мать-покойница говорила, что, ежели набрать в какой-то день воды из водопада да поставить ее в глиняном горшке перед рукотворной свечой, в безлунную ночь многое можно увидеть в этом горшке, беду или опасность отвести. Макута это по себе знал. Не однажды его выручали материнские предостережения. Только вот сам он чего-то на воду смотреть опасался.

А водопад тот хорошо помнил еще сызмальства. Камень под этим водопадом странный был, огромадный, гладкий и голубой. Тогда им, пацанам, казалось, что камень тот будто теплым был, докупавшись до посинения, греться они порой не на солнышко выбирались, а наоборот, поднырнув под летящую сверху воду и взлезая на длинный черный камень, над которым как раз и располагался тот, теплый, голубой. И зимой, в самые лютые морозы вода лилась такой же широкой лавиной, и края особо не обмерзали. Словом, было что-то в этом месте необычное и даже страшноватое. Не только ворожеи, но и многие из окрестных селений туда в полнолуние за водой ходили, целебной, как старики утверждают.

После стрельбы да после того, как не один Юнька из того подземелья выбрался, вся округа про водопад говорит, посыльные доносить не успевают. Конечно, баек на эту тему и до стрельбы хватало. Почти в каждом селе и улусе есть люди пропадавшие, а позже находившиеся, они, как правило, со временем юродивыми становились, не сподручными для повседневной жизни. Отчего так происходило, никто разгадать не мог, а сами они помалкивали.

– Где этот Юнька? Приведите сейчас ко мне! – Атаман зашел в светелку, решив получше рассмотреть выкупленный трофей, но на месте его не нашел.

Что за чертовщина? Атаман озадаченно поскреб седой затылок.

Перевернув все в своей переметной суме и не обнаружив пропажи, он с раздражением пнул кожаный мешок ногой.

«Ну и дела, выйди и расскажи кому-нибудь, что Макуту-бея обчистили, как затрапезного мужичонку, – засмеют. А нет ничего более коварного для держателей власти и громких титулов как пренебрежительная ухмылка, и коль такое случится, можно на атаманстве крест ставить и идти на пасеку, не дожидаясь, пока в спину пнут. Что за разбойничий вождь, коли его обобрали чуть ли не в собственном доме! У Сар-мэна ничего не дознаешься, у них с покойным папашей печаль по бабам наследственная. Тот тоже, помнится, влюблялся в кого ни попадя, а потом неделями страдал, если избранница рога наставляла или вдруг исчезала бесследно.

Ладно, разберемся. Чужой в дом зайти не мог, а свой поостерегся бы в мою суму соваться! Непонятный какой-то вор меня облапошил. Суму не взял, хотя там всякого добра полно, а кус материи невзрачной тиснул. Вот и выходит, что сделал это Юнька, больше некому!»

– Митрич! – позвал бей, выглянув на террасу. Верный нукер всегда был рядом и, хотя были они с атаманом одногодки, выглядел намного моложе. Небольшого росточка, сухой, поджарый, подвижный и гибкий, как рысь, он неотступной тенью следовал за хозяином, готовый в любое мгновение прийти на выручку. – Узнай, где Сар, в каком состоянии, только тихо, неприметненько. И сыщи того мальца, с коим мы сегодня здесь разговаривали, пока вся эта катавасия со стрельбой не затеялась. И ко мне его, но тоже без лишней суеты... – Макута запнулся на полуслове и прислушался: в поселке, где располагались жилища разбойников, что-то явно стряслось – в голос вдруг завыли бабы, стали материться мужики. – И с этим переполохом тоже разберись! – махнул ему рукой, выпроваживая.

Не успел Митрич двинуться выполнять поручения, как к крыльцу подбежала, отбиваясь от пытающихся ее задержать бандитов, перепуганная баба. Увидев бея, она упала на колени и заголосила противным голосом:

– Батюшка, не отдай на поругание тела убиенных! Не по-божьему это и не по-каковскому! Останови, уйми...

– Тихо, женщина! Не перестанешь блажить, велю выпороть и в ручье охолонуть! – приняв разинскую позу справедливого судьи, изрек Макута. – Митрич, дай ей воды!

Пока несчастная стучала о края кружки зубами, преследовавшие ее мужики, один из которых оказался мужем, а второй родным братом, невпопад, перебивая друг друга, принялись объяснять главарю, что там, у них в поселке, приключилось.

– Бабы все всполошились, а заводилы – старухи, некоторые волосы на себе дерут, а он ее схитил... – блажил брат таким же противным, как у сестры, голосом.

– Да никого он не исхищал! – вклинился басами муж, по фигуре и повадкам полная противоположность шурину. – Он ее сам решил схоронить, оттого, что любовь в нем еще...

– Нехристи, супостаты, кары на вас нет! – не выдержала женщина. – Кака така любовь, коли тело уже остыло и погребения требует...

Из поселка все подходил народ. Страшась атамана, шли молчаливо, бочком, насупленно, только бабы негромко скулили и всхлипывали, уткнувшись в спины мужиков.

«Только мне смуты сегодня и не хватало!» – подумал Макута, оценивающе всех оглядывая.

– Так, вы, трое, с глаз моих вон! Вот ты, старая, – он ткнул пальцем в стоявшую с краю высохшую и сгорбленную временем старуху, – подойди ближе, мать. Чья будешь?

– Пуркина я! Вдовствующая атаманша, мать бандита, дочь бандита, бабка бандита и прабабака бандитская.

– Ну, здорово, честная жена, почет и уважение твоему роду, выходит, я когда-то у отца твоего, Гульсараса, в подручных хаживал.

– Может, оно и так, атаман, только не по-нашенски ныне твой любимец Сар-мэн поступил! Нехорошо это, и люди все видели.

– Да что ж это вы меня ныне мутузите! Что стряслось-то у вас, почто такой переполох? Где Сар-мэн?

– Не крути головой, ватажник, нет его среди нас! Небось в укромном местечке твой любимец со своими подручными, а что они там вытворяют с телом бедной бабы, одному Господу известно, – народ за ее спиной неодобрительно загудел.

Не любил Макута этого шуму, а потому, не перебивая старуху, грозно поднял вверх руку.

– Токмо мы обмыли девку, обтерли маслицем пахучим и обряжать собрались, яко двери баньки настежь – и атаман ввалился, на всех волчьими очами зыркнул, накрыл девку какой-то тряпкой навроде марли, взвалил на себя и ходу. Мы в крик да за ним, а там двери подперли. Все-то воют, а я к оконцу, гляжу – трое их: охальник наш, пленник, что в Чулым наместником послали, и еще один мне незнакомый, сказывают, холоп Званский. Вот они и уволокли...

– А куды? – удивленно воскликнул атаман.

– Да суды, к задам энтого дому! – указала морщинистым пальцем старуха.

– Митрич, троих с собой и обшарь жилище! Кого найдешь, ко мне. А вы, честной народ, расходитесь, оставьте старуху Пуркину и двух-трех десятников, ежели что важное будет, в набат кликну.

Толпа, хоть и нехотя, стала разбредаться, и минут через пять у крыльца, словно сиротливые листвяки, остались лишь те, кому велено было остаться.

– Ну чо вы там как неродные третесь, подымайтесь ко мне да присядьте, – устало поднял руку атаман. – С чего ты взяла, что для надругательств атаман девку уволок?

– Да он, как заграбастывал ее, все шептал: прости, прости, мол, не долюбил я тебя, потерпи малешко, все исправлю... Умом, видать, тронулся, а тех двух силком принудил!

Хоть одно радует – накидка нашлась, прикидывал бей. Остальное никак в голове не укладывалось. Зачем Сар-мэну труп девушки? Что значат его слова про то, что он ее долюбит? И главное, где они? То, что их в доме нет, он был почти уверен. Уж не такие это хоромы, чтобы в них можно было затаиться. И потом, как человек тайги и гор он бы обязательно их учуял, будь они здесь.

Через какое-то время прибежали запыхавшиеся бандиты:

– Пусто, атаман!

– Бесовщина какая-то! Берите выборных, еще раз обшарьте все, с подвалов до чердака! Ищите, люди видели, они в дом побегли, ищите, мать вашу! – Макута раздраженно топнул ногой и онемел. Из горницы, откуда только что вернулись после безрезультатных поисков его люди, вышли осунувшийся, какой-то загадочно просветленный Сар-мэн и два его подельника.

– Где девка? – севшим от неожиданности голосом спросил атаман.

– Похоронил, как она меня просила, воля у ней такая была, – устало ответил разбойник, – они свидетели. Ты, мать, извини, что я вас там всех напугал, – обратился он к старухе, – на вот, возьми и со своими товарками поделись. – Он положил на стол несколько золотых монет. – Только мужиков особо не поите, вишь, начальство здесь, да расслабляться нам сейчас никак нельзя.

Бабка ловко смахнула деньги, недоверчиво глянула на окружающих и вышла вон. Вслед за ней подались и разбойники, пожимая плечами и покачивая головами. Никак не могли они взять в толк, как из дома, где никого не было – они это точно видели своими собственными глазами – могли выйти трое взрослых людей. Как?


предыдущая глава | Холопы | cледующая глава