home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


28.

Машеньку знобило. От перевозбуждения, излишка солнца, горного воздуха, купаний в студеных ручьях и всего остального, что с ней сегодня произошло, она была близка к обмороку и никак не могла совладать с предательской дрожью, мелко и противно колотившей все тело. Укутавшись теплым ватным одеялом, она в изнеможении лежала на невысоком топчане, и мысли бешено скакали в ее голове. Едва она останавливалась на самом важном – Енохе и их будущем, как тут же возникала противная мысль о позоре и предстоящем объяснении с матерью. Едва принималась нанизывать нужные и правильные, как ей казалась, слова оправдания, подбирать интонацию, с которой их следует произнести, и даже что-то начинало получаться, как откуда-то выворачивалась мыслишка о том, что она голодна, а паршивка Дашка убежала с Юнькой глядеть, как будут вешать пойманного ими лазутчика. Есть хотелось очень, уже сама мысль о чем-нибудь вкусненьком наполняла рот тягучей слюной. Маша гнала прочь кулинарные мечтания, но образ любимого курника сменялся образом не менее вкусного ломтя черного хлеба и домашней колбасы. Наконец в голове осталась только одна мысль, которая, словно тяжелая августовская муха, колотилась в ее предобморочном мозгу: надо вставать, выбираться из этой халупы, идти искать хоть какую-нибудь еду, благо вкусные запахи вперемешку с горьковатым дымом плавали окрест. Однако выйти вот так, без сопровождения, без проверенного человека рядом в чуждый, незнакомый и оттого пугающий мир было страшно. Ненавидя свою беспомощность, девушка решительно сбросила одеяло и овчины, в которых пряталась от озноба, и резко встала, так что у нее потемнело в глазах. Немного переждав и безуспешно поискав глазами зеркало, она принялась выворачивать на пол содержимое большого баула, привезенного ночью Юнькой от матери. Почти на самом дне, завернутое в ее толстый теплый свитер, лежало старое овальное зеркало на толстой фанерной подложке. Если бы еще вчера ей кто сказал, что находка этого потемневшего и обшарпанного амальгированного стекла вызовет у нее такую радость, она бы от души посмеялась. Но ныне ей было не до смеха. Как простушка, она бросилась пристраивать свою находку на шатком столике, приютившемся в самом темном углу. Зажгла стоявшую здесь же керосиновую лампу, хотя на дворе еще был вечер, правда серый и тусклый, потом чуть прибавила фитиль и заглянула в посветлевшую седую бездну. Из зеркала на нее глянуло вполне симпатичное лицо, правда, немного помятое, с глазами, припухшими от слез, и безнадежно спутанными волосами.

– Могло быть и хуже, – повертев головой, сказала Маша и, зажмурившись, безжалостно запустила гребень (и откуда его только выкопали!) в свои космы.

Неприятная процедура расчесывания в конец запутанных волос уже подходила к концу, лицо постепенно стало разглаживаться, блестящие же, должно быть от голода, глаза и вовсе были очень даже хороши.

– Маша, ты здесь? – почти над ухом прозвучал голос Еноха. – Маша...

Внутри все сжалось. Обыденная, привычная процедура перед зеркалом немного успокоила ее, даже дурацкие мысли о еде ослабли. Кто может объяснить, почему так происходит: погладит мама по голове, и все горести забываются, обиды проходят; скользит расческа по ровному, длящемуся до бесконечности волосу сверху вниз, сверху вниз – и убаюкивающее спокойствие наполняет душу, понятной становится женская доля, и многое, многое забывается, и мир становится добрее... И вот его голос, тихий, какой-то пришибленный, не похожий на самого себя. Голос ее любимого, родного человека. Голос, как вспышка яркого света, разбудил все, что только что успокоилось, затихло...

– Маша, ответь, – уже настойчивее и громче позвал Енох.

– Да, здесь я, здесь! – неожиданно громко и торопливо отозвалась Маша и, бросив на топчан расческу, принялась торопливо собирать разбросанные вещи.

Брезентовый полог будана шевельнулся, и в небольшой проем почему-то спиной вперед протиснулся Енох. Даже в подслеповатом свете керосинки было заметно, что он взволнован.

– Как хорошо, что ты здесь! Брось эти тряпки и слушай меня внимательно! – Он чуть ли не силком усадил ее на кровать. Замер, прислушиваясь настороженно и зло, словно угодивший в западню зверь. – Только не перебивай меня и ни о чем не расспрашивай. Мы должны сегодня же ночью, а лучше прямо сейчас бежать подальше от этого места! – зашептал Енох ей в самое ухо. Говорил он быстро, захлебываясь своими же словами, и каким-то недобрым был этот шепот. Маше даже сделалось немного страшно.

– Хорошо, – ничего не понимая, согласилась она, – только Дашку надо найти да хоть пару бутербродов раздобыть, а то я просто умираю с голоду. И потом, – приходя в себя от неожиданного натиска, попыталась она возразить, – к чему такая спешка? Мы же решили с тобой не торопить события...

– Маша, – раздраженно дернул подбородком Енох, – я тебе потом все расскажу. А пока ты должна просто меня слушаться, ясно? Дашку твою, дуру, искать не надо, мы уйдем вдвоем, незаметно...

– Без Даши я никуда не пойду! – вспылила девушка и обсолютно трезво добавила: – Достаточно за последние дни я наделала глупостей. И вообще я есть хочу. Пойдем что-нибудь съедим, найдем ребят, тогда и решим, что делать дальше.

– Каких ребят?! – силой удерживая ее на топчане, зло прохрипел мужчина, на глазах становясь абсолютно чужим. – Ты должна понять, это очень важно и касается нашей с тобой жизни. Я надеюсь, у тебя нет желания погибнуть в юном возрасте? Если нет, слушай меня и выполняй все, что я скажу. Это действительно слишком серьезно, поверь. Поесть, ладно, сходим, столовая почти рядом, – вдруг миролюбиво обнимая ее за плечи, как можно нежнее и спокойнее произнес Енох. – Я и сам голоден, как стая волков в зимнем лесу.

Столовая действительно оказалась поблизости, ни о чем не справшивая, их усадили за атаманский стол и сытно накормили. Ели молча и торопливо, как едят очень голодные люди, стараясь затолкать в себя все, что видят глаза. Однако еды впрок, как известно, не бывает. Настоящее, отвальное насыщение догнало только за чаем. Обжигаясь вкусным таежным напитком, Маша почувствовала, как к ней подкатывается сон, казалось, еще немножко и, уткнувшись в плечо сидящего рядом Еноха, она в него провалится, а потому, собрав в кулак остатки разбегающейся воли, как бы между прочим Маша негромко произнесла:

– Любимый, давай допьем чай и немножко прогуляемся! Я тебя послушаю, а ты мне все расскажешь. Только все-все, так будет лучше. Я не умею слушаться беспрекословно, как покорная овечка, хотя, может, когда-нибудь я к этому и привыкну. Ты согласен?

– Хорошо, только надо спешить, понимаешь, спешить! – хотя он и произнес эти слова, едва шевеля губами, Маша чувствовала, какими неимоверными усилиями ему удавалось сдерживать себя.

«Что же такое могло приключиться за те полтора-два часа, пока я валялась в ознобе?» – Девушка исподволь наблюдала за своим избранником. Да его как будто подменили, напряженный весь, дерганый, все время прислушивается, даже лицо стало каким-то некрасивым, злым, что ли! Самое неприятное, она чувствовала, что его состояние передается и ей, рождая в голове рой различных догадок, предположений и неосознанных страхов. Ей казалось, что предстоящее бегство как-то связанно с тем, что произошло сегодня между ними. «Дура ты набитая, твои подружки давно уже все поголовно, без колебаний и душевных мук, расстались с невинностью и думать о том забыли. А ты, как пещерная баба, все боишься, как бы племя не узнало о твоем позоре. И потом, какой тут позор? Все женщины через это проходят, доля у нас такая! И кого стыдиться? Мамы? Так она, надо думать, со свету за это не сживет. Главное – вот он, рядом, мой первый мужчина, взрослый, сильный и все умеющий устраивать в жизни. Мы любим друг друга, мы счастливы, что еще надо?» – и чем больше она думала об этом, тем ярче всплывали в памяти картинки их ненасытности и сильнее разливалась в ней обжигающая лава желания.

Поблагодарив заботливых поварих, они по откосу направились к ручью. Серые, подслеповатые сумерки готовы были юркнуть в распадок и затаиться там до раннего рассвета, уступив свое место надменной в своем всесилии ночи. Они шли, соприкасаясь плечами, и отчетливо ощущали обоюдное желание. Когда же наконец скрылись из глаз и дошли до скачущей по камням воды, Енох крепко, властно притянул к себе девушку и стал целовать ее губы. Земля поплыла у них из-под ног, еще несколько мгновений – и тела готовы были вновь сплестись в замысловатом и вечном движении. Машины пальцы уже торопливо расстегивали его рубаху, ей хотелось поскорее уткнуться в заросшую жестковатыми волосками грудь, вдохнуть его запах, зовущий и терпкий, ставший таким близким и родным.

– Ах ты маленькая моя... я... мы... ты всегда будешь со мной... – задыхаясь и путаясь в словах, прошипел Енох, а руки его, сильные и опытные, требовательно скользили по ее телу. Все произошло быстро и необычно. У нее совсем не было опыта, и скажи ей кто-нибудь раньше, что этим можно заниматься чуть ли не стоя и не снимая с себя одежды, она бы не поверила, а теперь, отдышавшись, нашла такую близость оригинальной и в чем-то даже забавной.

– На такой побег я готова и без Дашки, – приводя себя в порядок, смущенно сказала Маша. – Ох, я когда-нибудь умру от всего этого...

– Не умрешь, от этого еще никто не умер! – усмехнулся Енох. – Мы будем жить долго и счастливо, но только если сейчас же отсюда уберемся! – Последние слова он произнес жестко и категорично. – Бежать надо прямо сейчас, не заходя в лагерь, и главное – ни с кем не прощаясь. Только бы поздно не было...

– Перестань меня пугать, – попыталась обидеться Маша. – Куда нам бежать? Через пару дней и так отпустят, соблюдя все их дурацкие ритуалы. Я к мамочке с покаянием, ты – на высокое служение с крестом на груди. Объясни мне, зачем бежать?

– Понимаешь, – с неохотой начал Енох, – я случайно стал свидетелем одного разговора. Повешенного привели допрашивать к бею...

– Какого еще повешенного?..

– Лазутчика, которого мы с Юнькой и Дашкой в лагерь приволокли. В итоге его не повесили, но в петле дали немножко повисеть, думаю, для острастки. Спасая жизнь, он и выложил все атаману. Гопс, оказывается, не проститутка, а опытная деверсантка...

– Как?! Эрми?! Быть того не может!

– Еще как может! Позже я все расскажу в подробностях, а пока главное: завтра утром или днем начнется операция по уничтожению лагеря и, насколько я понял, входа в эту подземную берлогу. – Енох махнул рукой в сторону шумящего в темноте водопада. Потом, понизив голос, добавил: – А взорвать все это планируется ядерной бомбой!

– А люди это знают? Какой ужас! Здесь не бежать, а кричать над... – Тут широкая потная ладонь закрыла ей рот.

– Молчи, глупая! Какое «кричать», надо бежать подальше, пока целы! Бежать к своим, забрать твою матушку – и в Объевру, от всех этих безумств и варварства. Питекантропы, чтобы остаться у власти, готовы взорвать атомную бомбу на своей территории, погубить тысячи людей...

Маша отчаянно мотала головой, пытаясь освободиться, воздуха не хватало. Широкая ладонь Еноха плотно закрыла ей не только рот, но и ноздри. Перед глазами даже закружились мелкие светящиеся точки, а его голос становился все глуше, еще немного – и сознание могло покинуть ее. «Он меня сейчас убьет...» – проплыла в мозгу мысль, медленная и ленивая, как рыба.

Почувствовав неладное, Енох раздраженно убрал руку, девушка судорожно втянула в себя спасительный воздух и зашлась громким кашлем. Из глаз брызнули слезы.

– Ду...ду...рак! Чть не задушил...

Сверху, со стороны лагеря, вспыхнул яркий фонарь, и свет осторожно заскользил по прибрежным кустам. Енох проворно сгреб еще не пришедшую в себя Машу и силой уложил за большой камень, примостившись рядом. Белый круг медленно скользнул над их головами и проплыл дальше.

– Ну все-все... Прости, прости... пожалуста! – торопливо целуя ее соленые от слез глаза и щеки, зачастил он. – Ты обязана меня слушать, я знаю, что и как надо делать. Когда все начнется, разбираться не будут, кто ты и что ты! Всех превратят в пыль. А так у нас есть еще возможность, главное – добраться до Генерал-Наместника и предупредить его. Я знаю, что ты думаешь обо мне! Ну и пусть! Может, ты и права, только я не бог и не собираюсь ценой своей жизни спасать мир. Пойми, они обречены, а у нас есть еще шанс вырваться из западни. Верь мне, у меня есть все для нашего счастья, все! Не будет титула и креста – это, конечно, плохо, зато жизнь спасем. – Он перевел дыхание и замолчал, прислушиваясь. Стрекотали кузнечики, да билась о камни вода. – Чуть-чуть посидим, пусть в лагере все успокоится, и потихоньку уйдем, ясно?

Маша сидела на мелкой сухой гальке, шмыгала носом и чувствовала, что все ее существо отчаянно протестует против этого плана, что ее настораживают и отталкивают слова возлюбленного. Его забота об их совместном будущем превращалась в ее глазах во что-то шкурное, мелкое, построенное на слезах и смерти других людей.

«Да как же с этим жить? Дашка сгорит заживо... А как же Макута, а все остальные, и не только разбойники, а те, кто живет в горных селах и аулах? За что? Надо немедленно что-то делать!»

Она выглянула из-за камня, в лагере уже гасили костры и керосинки. Еще немножко – и все уснут, уснут последним сном.

– Енох, милый! Я никуда отсюда не пойду и тебя не пущу. Ты не знаешь окрестных гор, не веришь в древних духов, их стерегущих. Ты просто не дойдешь, заплутаешь, собьешься с тропы, угодишь в пропасть или, того хуже, к ханьцам в лапы, а это будет пострашнее, чем помереть здесь от бомбы...

Еноха трясло мелкой дрожью.

– У меня есть компас, карта, оружие и Юнькин жеребец, отпустим поводья, он сам нас куда надо приведет.

– Эх ты, городская голова! – забыв прошлую обиду, вздохнула девушка. – Взрослый, а деревенских знаний кот наплакал. Не пойдет конь без хозяина никуда. Ты на него сядь, попробуй! Домой, к маменьке, лошадь только тогда сама потянется, когда почует правильную дорогу. А где ты ее, правильную, ночью, да что ночью, даже днем, в этих горах найдешь? Выбрось глупую затею из головы! Но не это главное, надо что-то придумать, чтобы людей спасти! Ты же умный у меня, пойдем к Макуте, посоветуемся, что-нибудь и придумаем...

– Да наверняка твой Макута со своими подручными и тем лазутчиком давно деру дали! – со злостью отмахнулся Енох. – Если б они что-то собирались предпринять, давно бы уже народ подняли, а так посмотри: кругом тишина и благодать, как на кладбище.

Тишина действительно была безмятежной. Над головами тихо мигали крупные горные звезды. Казалось, все вокруг вечно и блаженно в этом подлунном мире, и нет нигде ни слез, ни горя, ни смерти. Наверное, когда-то так и было, пока не появился под этим вечным небом человек. Ну почему, Господи, у Тебя эти горы, ручьи, цветы и птицы получились лучше и совершеннее, чем венец творения? Ответь, Господи! Но немы уста Бога, и только два божьх подобия с колотящимися от неизвестности и страха сердцами сиротливо прятались за камнем на берегу горного и пока еще безымянного ручья. Там, намного ниже, слившись с десятком своих братьев и сестер и вобрав в себя их силу, он глухо забурлит на перекатах нелюдимым и великим именем Чулым. Чем-то вечным, как это небо и горы, веяло от этого слова, далеко в веках потерялся его истинный смысл. Миллионы людей со своими богами и безбожием приходили на его берега, чтобы убивать друг друга, рожать детей, смеяться, петь свои песни и снова убивать! Зачем и почему? Молчало небо, наивно, как миллионы глаз, мигали звезды, еле слышно журчал еще бессильный Чулым, а незримая пропасть, как рваная трещина, уже разделила еще недавно любящие сердца.

– Ну как знаешь! Убеждать тебя у меня нет времени.

Еноха трясло все сильнее. Чувствовалось, что он на грани нервного срыва, Маше опять стало немного страшно, и она слегка отстранилась от буквально на глазах меняющегося в лице возлюбленного.

– То, что ты несешь – чистой воды безумие! – в бешенстве выкрикнул он. – Я просто удивляюсь, откуда это в тебе! Ты же дворянка! Кого ты собираешься спасать? Этот сброд, этих ничтожеств, которые, как покорная скотина, раз в четыре года плетутся на приемные пункты избирать готовых в любую минуту ими поступиться Преемничков? Да покажи ты им портреты всех восьми, никто из них и не узнает, кто который. Быдло оно и есть быдло, ясно тебе? И страна эта проклята, проклята! Может, с ней действительно так и надо, бомбу на голову и конец! Я предлагаю тебе в по-след-ний раз! – Енох судорожно сглотнул слюну. – Пошли со мной, силой тебя вести я не собираюсь, да и на черта мне такая жена, которая упирается, как ослица, и готова предать любимого, променять его и свою жизнь на милосердие к каким-то бандитам и подонкам!!! Пошли!

Маша сжалась в комок, безудержные рыдания, нелепые и бессильные, словно мычание теленка, гасли в бормотании близкой воды. Теперь ей стало по-настоящему страшно.

– Пошли, я сказал! – истерично взвизгнул Енох и больно дернул ее за руку. – Да ты просто дура! Ведь я же тебя здесь все равно не оставлю! – Он злобно оскалился и еще больнее сжал Машину руку. – Ты ведь очертя голову побежишь к своим портяночникам все рассказывать, евразийка поганая! Как я сразу не додумался, что ты с твоей теткой из этой безумной породы! – Совсем рядом с Машей, в темноте, топталось и подпрыгивало на месте совершенно незнакомое ей злобное существо, выплескивая на бедную, доверившуюся ему девушку потоки скверны. – Хочешь быть героиней, мученицей, спасительницей?! Нет уж, гадина! Никому ты не достанешься! Я у тебя первый был, я и последний! Слышишь, сука, слышишь?! – и тяжелая рука с зажатым в ней камнем опустилась на ее голову. – Лю-блю! Лю-блю! – утробно, по-звериному хрипел Енох, нанося все новые удары.

Наконец камень, не найдя головы жертвы на привычном месте, громко ударился о скалу и высек маленькие красноватые искорки.

Он отбросил камень в сторону и прислушался. Вокруг все так же мирно стрекотала луговая мелочь да перекатывалась вода. В груди лихорадочно колотилось сердце.

Маша не дышала, он нашарил в темноте ее руку и попытался нащупать на запьстье бьющуюся жилку жизни. Рука была еще теплой, но пульс не прощупывался. Поразительно, он даже не испугался, все произошло как-то слишком быстро, само собой. Он и не думал ее убивать, да и как убить, когда он ее любил, любил! Но когда вдруг как-то дико, по-звериному он осознал, что она с ним никуда не пойдет, что-то лязгнуло у него внутри, какой-то невидимый засовчик, отворилась потайная дверца, и оттуда вылезло незнакомое дикое существо, которое завладело им, принялось управлять и командовать. Она не будет ему принадлежать. Еноху представилось, как это красивое юное тело сладострастно изгибается в грязных лапах какого-нибудь холопа. Она улыбается такой милой знакомой улыбкой... кому-то другому, совсем не ему. Увесистый камень сам собой лег в руку. А дальше словно черная молния сверкнула в голове.

И вот все, все кончено, он спокоен, только по-дурацки колотится сердце, да слезы обиды и жалости к себе душат его. Впервые в жизни ему так не повезло.

Вымыв в ручье руки и ополоснув лицо, Енох Минович осторожно двинулся в свое, как ему казалось, вполне предсказуемое будущее.


предыдущая глава | Холопы | cледующая глава