home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


17 февраля, четверг

Остался один день!

Проснулся в мокрой кровати. В открытое окно лил дождь. Повеяло первым осенним[20] холодком, и впервые я достал свою серую шерстяную кофту с воротником-поло.

Школьное собрание созывают уже третий день подряд. Глок вошел в зал, шипя от ярости. В выхлопную трубу его машины опять подсунули банан. На этот раз он заметил опасный фрукт прежде, чем тот успел нанести вред. Он буквально дымился от злости и грозил исключить всю школу, если придется. С этими словами он выбежал из зала, оставив всех таращиться ему вслед в страхе и изумлении.

15.00. Еще страшнее мне стало, когда я увидел длинную очередь ребят на прослушивание в школьную пьесу. После часового ожидания у меня наконец появилась возможность показать себя. Войдя в маленький класс, я увидел Еву, безумного учителя по имени мистер Ричардсон (и по кличке Викинг) и мисс Робертс, сидевшую за пианино. Ева поздоровалась со мной и мило улыбнулась. У нее на коленях лежал полулысый Роджер, пустым взглядом уставившийся в потолок.

Викинг сказал:

— Хорошо, мистер Мильтон, посмотрим, на что вы способны.

Потом он попросил меня спеть песню «Я готов на все», которую я смутно помнил по начальной школе. Мне вдруг стало очень страшно, и изо рта вырвался слабый, дрожащий писк, как будто это не я пел, а кто-то другой. Я пропел лишь несколько строчек, прежде чем Викинг встал и закричал: «Спасибо, следующий!» С этими словами все мои мечты об актерской карьере были разрушены. Не прошло и минуты, как я очутился на улице и медленно поплелся обратно в корпус под серым моросящим дождем. Я чувствовал себя раздавленным — мое первое и единственное прослушивание обернулось полной катастрофой. Проскользнув в гостиную, я шмякнулся в кресло и попытался вникнуть в какой-то сериал.

Гоблин считает, что, возможно, Эмбертона со Стоттом и не исключат. Вчера ночью их в школе совершенно точно не было, и теперь им легче будет доказать свою невиновность. (Кроме того, отец Эмбертона — влиятельный владелец сахарной фермы, пожертвовавший школе тысячи. Он вне себя от ярости и думает судиться.)

А я, кажется, знаю, кто подложил вчерашний банан.

22.30. Жиртрест сошел с ума. Сказал, что готов раскрыть нам все факты об учителе, который повесился. Он позвал нас за свою перегородку, зажег две свечи и поставил их на шкафчик. Мы вшестером сгрудились вокруг него, завороженные его таинственными приготовлениями. Прежде чем начать, он попросил всех хранить полное молчание, пока не договорит. Затем закрыл глаза, сделал глубокий вдох и тихо начал свой рассказ.

— Стоял 1944 год. Во всем мире шла война. Каждую неделю в школе проводили мемориальную службу по одному из старых выпускников, погибших в бою. На воскресном причастии один из мальчиков посмотрел наверх и увидел тело Майлза Макартура, учителя английского, раскачивающееся на веревке. У тогдашнего капеллана, старого ископаемого по имени Фолкнер, было такое слабое зрение, что он подумал, будто раскачивающийся труп — это рождественская гирлянда. Начался переполох. Мальчиков послали домой, а школу закрыли на каникулы неделей раньше. Фолкнер и тогдашний директор Обри Томас оба ушли в отставку, хотя якобы по причинам, не связанным со смертью Макартура. В местную газету попало лишь мимолетное упоминание об учителе, погибшем при подозрительных обстоятельствах.

— Все дело в том, — проговорил Жиртрест с нарочитой торжественностью, — что все это дело замяли. Архивные материалы, папки, полицейские отчеты, свидетельство о смерти — все пропало. В записях последующих дней и недель огромные пробелы. Поищите в архиве записи о любом другом периоде — почти за каждый день есть отчеты, статьи, вырезки и записи. Но в конце 1944 года и начале 1945-го откуда ни возьмись — огромный пробел. Школьное начальство явно пыталось замести следы! — При этом Жиртрест треснул кулаками о шкафчик и торжествующе поглядел на нас, будто только что раскрыл тайну убийства Кеннеди.

По очереди посмотрев на каждого из нас, он продолжил:

— Здесь что-то не так, совсем не так. За всем этим стоит тайна, которую мы должны раскрыть. Этот человек, Макар-тур, не просто так тогда висел на потолке. И ничто не остановит меня в поисках правды! — В пламени свечей глаза Жиртреста горели алым, его челюсти были решительно сжаты. Никто не сомневался в его вере и упорстве.

Повисла долгая тишина; мы сидели, зачарованные светом пламени и рассказом Жиртреста. Саймон присвистнул, Рэмбо глубокомысленно замычал. Бешеный Пес выглядел погруженным в раздумья (хоть я и не уверен, что такое возможно). Лишь Гоблин отреагировал с цинизмом. Безразлично улыбнувшись, он сказал:

— Ну и что? Замели следы, потому что ничего хорошего. Что не так?

Глаза Жиртреста засверкали, и тем же глухим шепотом он произнес:

— Вот именно, Гоблин. Ничего хорошего, совсем ничего. Но, может, дело замяли из-за причин, вызвавших самоубийство?

Снова повисла тишина, а затем Геккон открыл рот (что для него совсем нехарактерно — обычно он делает это только тогда, когда его тошнит) и заговорил, кажется, в третий раз за месяц.

— Что, если это было не самоубийство? Что, если его убили? — Рэмбо, Саймон и Гоблин издевательски прыснули и принялись насмехаться над Гекконом, говоря ему, чтобы он «повзрослел».

После очередного гробового молчания заговорил Бешеный Пес:

— Ему бы понадобилась лестница или помощь кого-то еще, чтобы забраться наверх. Или он спустился с крыши.

— В архиве об этом ничего не говорится, — заметил Жиртрест. — В архивах «Гардиан» тоже ноль. Снова одни черные дыры и недостающие страницы. Или газета вовсе не делала об этом репортаж, или все записи скрыли.

— Но зачем газете покрывать это дело? — спросил Гоблин. — Их хлебом не корми, дай смешать школу с помоями.

— Затем, — ответил Жир, — что мое исследование архивов «Гардиан» выявило важнейшие сведения. — Он замолк и откусил большой кусок чего-то, похожего на бисквитный торт, после чего принялся медленно жевать, все время оглядываясь по сторонам, точно боялся, что призрак Макартура сейчас выйдет из стены.

— Не тяни, Жиртрест, что ты выяснил? — сердито выпалил Рэмбо.

— Я выяснил, — промямлил Жиртрест, уронив несколько крошек бисквита на покрывало, — что редактором «Гардиан» с 1936 по 1952 год был не кто иной, как Рон Уолш, выпускник школы и, по странному совпадению, глава совета директоров с 1942 по 1944 год! — Я невольно ахнул — заговор обретал все более ясные очертания. Возможно ли, чтобы группа первокурсников наткнулась на такое серьезное дело?

— Так как же мы узнаем подробности о самоубийстве Макартура? — воскликнул Саймон, глаза которого стали как блюдца. — Должен же быть способ решить это дело?

Жиртрест торжественно кивнул и пообещал идти по следу, пока не раскроет тайну. Он заявил, что на каникулах намерен просмотреть архивы дурбанских газет и поискать родственников, друзей и прочих, у кого можно было бы выведать информацию. Он наклонился вперед и призвал нас к молчанию.

— Ни слова об этом за пределами спальни.

Мы закивали и замычали в ответ. Жиртрест задул свечи своим зловонным дыханием, и собрание было закрыто.

Не всё спокойно в датском королевстве! (Но кому какая разница — завтра я еду домой!)

Мне снилось, что я раскачиваюсь на веревке под куполом часовни, глядя на преподобного Бишопа, читающего службу. Вдруг меня заметили, и все стали надо мной смеяться. Ребята, учителя… даже Глок. Я не умер, просто вишу на веревке без трусов. И все смеются надо мной, издеваются и показывают пальцем, потому что у меня крошечный член.


16 февраля, среда | Малёк | Каникулы