home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


13 марта, понедельник

Капкан расставлен. Я подошел к Криспо после урока истории. Тот яростно пересчитывал булавки в упаковке и предупреждающе поднял руку, когда я попытался его прервать. Пересчитав все булавки, он захлопнул крышку и ударил кулаком по столу.

— Сделано в Германии, и поглядите-ка… двух не хватает! — провозгласил он. — Что еще можно ожидать от немцев поганых?

Я покачал головой, сокрушаясь такому безобразию, и решил не напоминать Криспо, что он сам взял две булавки, чтобы прикрепить на стену карту Британии на прошлом уроке.

Я спросил, можно ли посидеть с ним и поговорить о войне. В его глазах блеснул огонек, и он тут же пригласил меня на чай. Я вежливо принял приглашение и ушел на математику, разрабатывая план послеобеденного нападения.

Классно пообедал с Папашей. Мы часами обсуждали первый том «Властелина колец». Папаша блестяще изобразил Гэндальфа, и мы вместе перечитали тот отрывок, где хоббиты спасаются от Черных Всадников. Откупорив вторую бутылку красного, Папаша разговорился (по большей части о том, что ждет меня в следующих главах). Но потом резко замолк и уставился на меня.

— Джонно, — сказал он слегка заплетающимся языком. — Если верить слухам, вскоре состоится твой актерский дебют.

Меня словно током ударило, но как я ни упрашивал его рассказать поподробнее, он не поддавался и быстро сменил тему, заговорив о моем отвратительном выступлении на крикетном поле в прошлую субботу. Я объяснил это стрессом из-за дурацкой шутки с Андерсоном и несуществующими ногами его несуществующей сестры. Папаша расхохотался и весело захлопал в ладоши. Оказалось, тридцать пять лет назад он попался в точности на такую же удочку. Только тогда ребята заставили его мучиться целый месяц, прежде чем раскололись! Трудно представить, что Папаша когда-то учился в школе (а тем более был старостой). Мне кажется, он был бы полным лузером — но в те дни все, должно быть, было иначе.

15.15. Пришлось прервать Папашу, декламировавшего в лицах сонеты Шекспира — я понял, что уже на пятнадцать минут опаздываю на чаепитие к Криспо. Сломя голову побежал по тропинке и наконец очутился у старого дома, заросшего плющом и окруженного толстой живой изгородью. На просторной веранде в старом кресле-качалке сидел мой учитель истории.

15.17. — Будь ты в армии, Мильтон, тебя бы расстреляли за дезертирство. — На лице Криспо появилась невеселая улыбка. — Конечно, — продолжил он, — солдатам кое-какой страны хватило и семнадцати минут, чтобы пуститься в бегство, как жалкие крысы. Но оставим на потом этих треклятых итальяшек, верно?

— Извините за опоздание, сэр, я задержался…

Криспо оборвал меня, недовольно заворчав и махнув рукой, от старости покрывшейся чешуйками. Его домработница Глория поставила перед нами чай с печеньем и ласково мне улыбнулась.

— Милая девчушка, эта Глория, — сказал Криспо, когда она ушла. — Заботится обо мне с тех пор, как моей Сибил не стало. Только взгляни, какие красивые лилии она посадила. Белые. В старости такие вот только мелочи и радуют, Мильтон.

Тут я впервые обратил внимание на большую клумбу с белыми цветами. Из сердцевины каждого цветка торчала длинная желтая тычинка. Криспо был прав: только взглянешь на них — и на душе сразу хорошо.

— Итак, — сказал он вдруг, расплевав по своему свитеру крошки от печенья, — с чего мне начать и что именно ты хочешь знать?

Не успел я ответить, как Криспо начал свой рассказ о войне с самого прихода Гитлера к власти в начале 1930-х. Время пролетало незаметно, мы пили чай с печеньем, и я напрочь позабыл о часах, погрузившись в ужасный мир прошлого. Иногда я задавал вопрос или ахал от удивления, искреннего или притворного, но парадом командовал Криспо, и остановить его было так же сложно, как Жиртреста на кондитерской распродаже.

День сменился вечером. Близилось время ужина и домашних заданий, а я по-прежнему даже не заикнулся про Макартура. (Более того, проговорив почти три часа, Криспо дошел лишь до весны 1941-го!) Я неохотно попросил разрешения уйти, но Криспо отказывался отпускать меня.

— Кто твой заведующий корпусом? — спросил он.

— Уку… мистер Уилсон, — ответил я.

Криспо позвал Глорию, и та принесла телефон. Затем он позвонил Укушенному и сообщил, что я сегодня буду заниматься у него дома. Дело было сделано. Глория принесла одеяло и накрыла старику ноги, чтобы от осеннего сквозняка у него не ныли кости, и мы снова вернулись в мрачный 1942 год.

Наевшись от пуза вторым за сегодня ростбифом, я проследовал за Криспо в уютную гостиную, где горел дровяной камин. Вся комната была увешана картами, схемами и артефактами времен Второй мировой. Наконец мне удалось улучить минутку, когда Криспо замялся, вспоминая день нападения на Россию, и я заговорил о школе в те годы. Криспо пришел в восторг, когда я упомянул ту учительскую фотографию 1944 года.

— Ах да, 1944-й! В моем плече тогда было с полтонны шрапнели. Подумать только — тридцать два года мне было тогда, и я по-прежнему здесь. — Он надолго замолчал: перед его глазами проносились годы. Я решил, что настал момент: сейчас или никогда.

— Скажите, сэр, что случилось с Макартуром?

На секунду Криспо растерялся, словно припоминая что-то, но потом его глаза вдруг потемнели в свете пламени.

— Это давно забытые дела, Мильтон. Что тебе до них? — Теперь настала моя очередь растеряться. Я пытался что-то промямлить в ответ, но Криспо снова заговорил, не дожидаясь ответа: — Макартур был хорошим человеком. Но… сложным. И хорошим другом. Мы с ним частенько болтали — его сын тоже был на войне. — Снова долгое молчание. Криспо уставился на огонь, погрузившись в размышления.

— Почему он покончил с собой? — Я решил не ходить вокруг да около. Криспо посмотрел на меня странным недоуменным взглядом.

— Покончил с собой? — спросил он. — Говоришь, он покончил с собой, Мильтон? Я… хмм… я… — И тут он замолчал. Неужели он хотел сказать, что это было не самоубийство? А несчастный случай или даже… убийство? Мое сердце бешено колотилось — я, Джон Мильтон, вот-вот разгадаю тайну Макартура!

Но потом Криспо проговорил:

— Я не видел его смерть и рад этому. В то время я был на пути в Северную Африку. Я навсегда запомнил его гордым и жизнелюбивым человеком. Хорошим человеком. — Он снова замолк.

Мне хотелось порасспрашивать его еще, но его лицо вдруг показалось мне совсем усталым и обессиленным. Я вспомнил, что сказал Бильбо Бэггинс Гэндальфу во «Властелине колец» — мы с Папашей тем днем как раз перечитывали этот отрывок. Старый хоббит сказал волшебнику: «Я устал, Гэндальф. Я как масло, которое намазали на слишком большой кусок хлеба».

Потом Криспо заговорил снова, на этот раз тихим, безжизненным голосом:

— Говорят, его призрак по-прежнему обитает в школе. Кое-кто видел его в часовне и старых корпусах вроде вашего, Мильтон. Блуждающий призрак ищет покоя, а может, пытается подсказать разгадку своей тайны… кто знает… сам я никогда не верил в такие вещи…

Мы вместе уставились на огонь — старик со множеством воспоминаний и историй и мальчик, которому пока нечего было вспоминать. Спустя некоторое время он повернулся ко мне и сказал:

— Слышал, тебя кличут Мальком. — Я кивнул и почувствовал, как кровь прилила к щекам. Он улыбнулся и сказал: — Меня тоже так называли. Я долго оставался ребенком.

Я взглянул на Криспо и попытался представить его мальчишкой, Мальком. Это было невозможно — он был слишком старый.

После очередной долгой паузы Криспо снова заговорил. На этот раз его взгляд не отрывался от пляшущих оранжевых языков, а голос казался странно далеким, словно такой голос был у него в молодости, а сейчас звучал будто сквозь толщу времен.

— Запомни, мальчик. Бог дал нам величайший дар из всех. Это не любовь, не здоровье и не красота и даже не жизнь. А выбор. Величайший Божий дар — это возможность выбирать.

Он посмотрел на меня недолго, а потом снова повернулся к огню. Старые часы пробили одиннадцать. Одиннадцать! Я вскочил с кресла и поблагодарил Криспо за гостеприимство. Старика совсем загипнотизировало пламя, и он кивнул, не глядя на меня. Я повернулся и пошел к двери. Когда я отворил ее, он окликнул меня:

— Приходи еще, мой маленький друг, мне еще так много нужно тебе рассказать.

Снова поблагодарив Криспо, я оставил его у камина. Было темно, и я вдруг поймал себя на мысли, что бегу к корпусу со всех ног, высматривая призрак Макартура.


12 марта, воскресенье | Малёк | 14 марта, вторник