home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Вдоль древнего тракта

Старый Калганский тракт – кратчайшим у путь от границы Монгольской Народной Республики к морскому побережью. Здесь войска калганского направления наступали по степному плоскогорью, пересеченному небольшими высотами. И чем ближе к Чансыру, расположенному в 250 километрах от границы, тем больше высот.

Восточнее начинались горы Иншаня, где в районе городов Чжанбэя и Калгана раскинулся вдоль Великой Китайской стены мощный укрепленный район. Перед укрепрайоном, прикрывая его, располагались основные силы князя Дэвана.

На долоннорском направлении такого прикрытия не оказалось: японское командование считало, что через пустыню Гоби трудно пройти даже хорошо подготовленному каравану. С этим соглашался и военный министр Маньчжурии генерал Син Жи-лян. «Много лет там не ступала нога человека, – говорил он, – так много, что караванный путь исчез под толщей песков. И какой полководец осмелится на погибель себе повести через страшные сыпучие пески армию?..» Словом, долоннорское направление фактически прикрывала пустыня Гоби, а калганское – князь Дэван. Но боевые действия показала, что войска князя не более надежное прикрытие, чем пустыня Гоби.

Сохранившиеся у меня записи и некоторые документы позволяют в самых общих чертах восстановить ход событий на калганском направлении в первые дни операции.

Я уже упоминал, что передовая механизированная группа достигла за сутки Цаган-Обо-Сумэ, где находились японский оперативный пункт и до роты солдат Дэвана. В ночь на 10 августа японцы на машинах отошли к югу, а дэвановцы подались в горы. [81]

Следующим на пути опорным пунктом противника был город Эрлянь. К нему вышел 3-й мотострелковый полк 27-й отдельной бригады под командованием офицера Финогенова, стремительным ударом с ходу разбивший противника. Когда в город вступили наши войска, он казался вымершим. И это не удивительно: жителей угнали японцы.

Во второй половине дня 11 августа мне доложили, что мотомехгруппа выступила на Чжанбэй. По пути туда, в стороне от Калганского тракта, находился дворец Дэвана Барун-Сунитван, где размещалась ставка князя. Приказываю после овладения Холтыйн-Сумэ свернуть с тракта на юг и внезапным ударом захватить дворец.

Вечером мы связались по радио с Дорожинским.

– Холтыйн-Сумэ взят, – доложил он. – Это небольшой населенный пункт. В нем добротный монастырь, порядочно кирпичных и саманных домов, множество юрт. По показаниям жителей, здесь размещались военная школа, насчитывавшая несколько сот человек, и подразделение из охраны князя Дэвана. В соответствии с вашим приказанием мотомеханизированная группа развернулась и наступает в направлении Барун-Сунитвана.

Примерно через сутки наши передовые части захватили Барун-Сунитван и почти одновременно – Панцзян. Живописный дворец Дэвана окружали кирпичные здания, предназначенные для многочисленной свиты и слуг. Поблизости находились казармы, в которых размещался кавалерийский полк личной охраны князя.

К моменту подхода наших частей в резиденции не было достаточно войск, способных оказать серьезное сопротивление. Разведотряд под командованием майора Слаутского с ходу ворвался в населенный пункт. Но князю с семьей в сопровождении охранного полка удалось скрыться. Бежали и японские подразделения, около 100 сотрудников оперативного пункта, школа юнкеров и другие. Причем так поспешно, что оставили почти все вооружение и боеприпасы. Пленные показали, что Дэван направился в сторону Гуйсуй, а японцы – на Калган. Странно, но в трудную минуту союзникам оказалось не по пути. [82]

В бывшей ставке князя остались наши мотоциклетные подразделения. Наряду с обороной им вменялась в обязанность охрана исторических ценностей и предметов искусства, собранных во дворце.

За Барун-Сунитваном начинались горы. И первый населенный пункт в горах – Чансыр, очень напоминающий город: девять кварталов, центральная улица с кирпичными зданиями, несколько тысяч жителей. Чансыр обнесен высокой стеной с огромными башнями и множеством бойниц. Когда-то это была неприступная крепость. Расположенная в цепи скалистых отрогов, она и теперь могла оказать серьезное сопротивление передовому отряду, во всяком случае, на время задержать его наступление. К тому же, по нашим сведениям, здесь дислоцировалась 7-я дэвановская кавалерийская дивизия под командованием генерал-лейтенанта Дамрин-Суруна.

Дорога до Чансыра тянулась по предгорью. На пути лежало пять выгодных для обороны перевалов. Открытые подходы к ним просматривались примерно на десять километров. Поэтому элемент внезапности днем исключался. Организуй противник оборону на перевалах, он мог бы основательно измотать наши войска еще на подходах к Чансыру. К счастью, этого не успели сделать.

Встреча с японцами произошла возле второго перевала, когда их автоколонна пыталась занять выгодный рубеж.

Наш бронеотряд в составе бронероты, артбатареи, мотоциклетной роты и подразделения автоматчиков, возглавляемый капитаном Д. Г. Пылевым, первым заметил противника. Прибавив скорость, на японцев устремилось мотоциклетное подразделение. Остальные свернули с дороги для обхода.

Вражеские машины начали разворачиваться, но было поздно. 20 мотоциклистов начали обстреливать их из ручных пулеметов. А вскоре с фланга противника атаковали бронерота и автоматчики. Выброси японцы белый флаг, они могли бы увидеть родные берега Ниппона…

Путь на Чансыр был открыт. Днем 13 августа разведотряд достиг городских стен и, не останавливаясь, ворвался в Чансыр. Кавалерийская дивизия генерала Дамрин-Суруна отошла в результате небольших, скоротечных [83] боев. «Мы видели, – донес Пылев, – как до полка конницы уходило в горы Иншаня».

Итак, на калганском направлении наши войска достигли района дислокации основной группировки князя Дэвана: Дабэйгунсы, Чансыр, Шанду. Но противник не оказывал достаточно серьезного сопротивления. После коротких схваток он предпочитал отходить в глубь страны.


Перед нашими войсками – Чжанбэй, непосредственно прикрывающий укрепрайон. После овладения Чансыром можно было рассчитывать, что судьба Чжанбэя будет решена к утру 14 августа. Но авиаразведка донесла, что 7-я дэвановская кавдивизия не дошла до Калганского укрепрайона и заняла оборону Канбао.

– Как дела, полковник? Каково настроение? – запросил я по радио Дорожинского.

– Неважные дела, товарищ командующий…

– Что такое?

– Горючее опять на исходе. Боюсь, что главные силы в ожидании подвоза геэсэм вынуждены будут временно остановиться.

– Горючее будет. К вечеру ждите бензовозы.

Я сообщил Дорожинскому обстановку, рассказал о 7-й дэвановской дивизии и приказал: сразу же после заправки ночью атаковать отборными силами передовых частей дэвановскую кавалерию в районе Канбао.

После боя мне доложили, что наши танковые и механизированные части действовали умно и дерзко. Ошеломленные внезапной атакой, неся потери, дэвановцы оказались смятыми и в беспорядке начали отходить по тракту в сторону Калгана. Под ударами преследовавшей их мотомехгруппы дэвановцы вынуждены были свернуть на бездорожье и поспешили к Шанду. Туда же устремились и деморализованные, плохо управляемые уцелевшие части из 3-й кавдивизии князя Дэвана, после того как ее застигла и основательно потрепала на марше наша штурмовая авиация.

Новое донесение заставило меня призадуматься, хотя оно и сообщало об успехе соединений калганского направления. [84]

В ходе стремительного наступления наша мотомехгруппа оторвалась от главных сил калганского направления более чем на 50 километров. До Чжанбэя оставалось 120 километров, до Шанду, куда свернули дэвановские дивизии, напрямую около 60. Что делать, куда направить главные усилия?

Сразу напрашивалось решение: прежде всего разгромить вражеские войска в районе Шанду и этим развязать себе руки для действий против Калганского укрепрайона (иначе эта группа оставалась висеть у нас на фланге).

Но ведь оценивать противника только по формальному соотношению сил неправильно. Необходимо учитывать морально-психическое состояние его войск. У 7-й и 3-й дэвановских дивизий оно было явно невысоким. Вражеские соединения с самого начала не сумели подстроиться к нашему стремительному наступлению и метались в поисках выхода из сложившейся для них тяжелой ситуации. И теперь, когда мы пойдем вперед, их командование будет думать, конечно, не о том, чтобы атаковать наш фланг, а о том, как уберечь от ударов свой собственный фланг.

Эти рассуждения привели меня к выводу, что не следует терять время на разгром неприятеля в Шанду, а надо решительно наступать вдоль Калганского тракта.

Я потребовал, чтобы части калганского направления к утру 15 августа взяли Чжанбэй и произвели разведку боем Калганского укрепрайона. Продолжая решительно развивать наступление на Калган, они должны были предъявить шандунской группировке ультиматум о сдаче в плен. Для наступления на Шанду из полков второго эшелона выделялся один усиленный мотострелковый батальон, которому предстояло смело развивать наступление с запада по маршруту Панцзян – Губчилин-Сумэ – Циньдай – Шанду и своими активными действиями в горах создать впечатление, что в тыл противника вышли крупные силы советско-монгольских войск.

Предъявление ультиматума, по моему расчету, должно было сразу выяснить отношения с дэвановцами. Если они ответят «нет», то, может быть, придется отвлечь часть сил для удара на Шанду.

Нельзя было не учитывать, что Чжанбэй – важный опорный пункт, крупный узел дорог, центр провинции [85] Чахар. Неподалеку расположено несколько военных городков и аэродромов. Близость Калганского укрепрайона дополняла оперативную важность Чжанбэя. Но все это не исключало, а именно определяло необходимость стремительного удара с ходу. Тем более что разведка не обнаружила перед Чжанбэем заблаговременно подготовленной обороны.

Противник заметно активизировался. Недалеко от деревни Мяотань дэвановская кавалерия неожиданно атаковала подразделение офицера Юдина. Вражеских конников было во много раз больше. Они, видимо, ожидали, что их первый же воинственный клич внесет в ряды нашего подразделения панику и обратит его в бегство. Но советские воины быстро развернулись в боевой порядок и застыли в ожидании приближающейся орды. Это хладнокровие смутило атакующих. Хотя они и продолжали надвигаться, воинственный пыл вражеской конницы начал ослабевать.

Юдин подпустил конную лавину поближе и скомандовал:

– По атакующей коннице длинными очередями – огонь!

Слишком поздно поняли дэвановцы свою оплошность. Кинжальный огонь десятков автоматов и пулеметов начал опустошать их ряды.

Рано утром 15 августа юго-восточнее Алаймяо над нашими войсками на бреющем полете появились четыре японских «хелена». Сделав несколько заходов, они сбросили бомбы и обстреляли нас из пулеметов.

Необходимо было повысить темпы наступления и предъявить гарнизону Чжанбэя ультиматум о сдаче в плен. В случае отказа нам предстояло, совершив обходный маневр, с ходу атаковать город.

К 10 часам передовая мотомехгруппа подошла к Чжанбэю. От имени командования советско-монгольских войск каждой дивизии Внутренней Монголии был предъявлен ультиматум.

Командованию 1-й кавдивизии предложено сложить оружие и сдаться в плен вместе со всеми японскими и маньчжурскими советниками. В семи пунктах ультиматума излагались условия капитуляции, в целом достаточно почетные.

Но на ультиматум нам не ответили. [86]

На следующий день, пополнившись горючим, мотомехгруппа решительно атаковала противника и ворвалась в город. Завязались напряженные уличные бои. Войска и полицейские отряды противника, численно превосходившие нас, оказали довольно упорное сопротивление. Только после того как бронеподразделения офицера Сорокина и рота автоматчиков офицера Чирко захватили штаб дэвановской дивизии и полицейское управление, оборона врага стала терять устойчивость. К вечеру город удалось в основном очистить. Развивая наступление, части мотомехгруппы вышли к Калганскому укрепрайону и закрепились там.

Ночью мне доложили, что генерал-лейтенант Дамрин-Сурун согласен принять условия ультиматума.

– Очень приятно слышать добрые вести, – ответил я. – Обяжите генерала разоружить в городе Шанду и в прилегающих к нему районах все японские и маньчжурские подразделения и комендатуры, не входящие в его дивизию.

Забегая вперед, скажу, что Дамрин-Сурун выполнил это условие, чем спас жизнь многим своим цирикам.

Примерно в это же время к нам обратилось командование 3-й кавалерийской дивизии дэвановцев. Оно заявило, что сложит оружие при условии, если всем рядовым и офицерам будет дарована жизнь.

Сдавшиеся в плен части и соединения были малочисленны: они понесли значительные потери в боях. Оставшиеся в живых выглядели физически измотанными и деморализованными. В полках началось разложение: процветали пьянство, курение наркотиков, азартные игры на деньги, лошадей и оружие, грабеж мирного населения и монастырей.

Мне рассказывали потом об одном любопытном эпизоде. После капитуляции 3-й дивизии неизвестно куда запропастился ее отдельный пулеметный эскадрон, носивший грозное название «Самум». Группа наших офицеров обнаружила его в лощине, около небольшого монастыря. Представители советского командования невольно стали очевидцами весьма странного зрелища: под дикие крики и вой раздетые до пояса солдаты избивали друг друга плетьми. Оказалось, цирики одного из взводов проиграли в кости цирикам другого взвода дорогой [87] дэли{18} командира эскадрона. Когда выигравшие начали стаскивать халат с хозяина, преданные солдаты встали на защиту командира. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы советские офицеры не пресекли драку.

Массовой сдаче в плен дэвановских солдат в немалой мере способствовала деятельность политаппарата Ю. Цеденбала. Политуправление Конно-механизированной группы проводило большую работу по дезорганизации войск противника. Над занятой врагом территорией наша авиация разбрасывала множество листовок, раскрывающих освободительную миссию советских и монгольских войск. Авторами некоторых листовок выступали даже военнопленные. Они рассказывали о гуманном обращении с ними и призывали однополчан последовать их примеру и этим спасти свою жизнь.

Убедившись, что, вопреки японской пропаганде, жизнь пленных, захваченных советскими и монгольскими войсками, находится в полной безопасности, солдаты и офицеры Дэвана начали охотнее сдаваться на милость победителя.

В делах Архива Советской Армии сохранился интересный документ: письмо командира 9-й вражеской кавдивизии генерал-майора Буяндогтеха. Он обращался к командованию монгольской Народно-революционной армии с оригинальной просьбой: «Выделить партийного работника для проведения митинга и бесед с моими солдатами»{19}.

Жители Чжанбэя с ликованием встретили советско-монгольских воинов. Они торжественно отпраздновали день освобождения от тирании японских захватчиков. Специально выбранная населением делегация преподнесла освободителям знамя. Делегацию сопровождали толпы жителей с красными флагами, с красными повязками на руках и букетами цветов. И всюду – барабанный бой, звуки гонга, возгласы благодарности.

Многие жители просили принять их добровольцами в советские части или дать оружие для борьбы с японцами.

Чувства этих людей можно было понять: ведь они избавились от страшного ада японской оккупации. Вот [88] что писал в монгольской газете «Улан-Од» ее корреспондент Мятов, побывавший в те дни в освобожденном Чжанбэе: «Я всюду видел, что у жителей Маньчжурии в большинстве своем одежда была очень бедной. На голове – самотканые шляпы с огромными полями, на голое тело накинут чапан.

Они почти голыми руками с рассвета до заката вспахивали землю (часть горожан также занята в сельском хозяйстве) и получали за это крохотное количество зерна. «Нам трудно, – говорили они, – выразить словами ту огромную радость, которую мы переживаем сейчас, избавленные от кошмаров гнета японских поработителей».


Японское командование отводило существенную роль своим укрепленным районам в Маньчжурии. Начальник штаба Квантунской армии генерал Сикосабуро Хата утверждал, например, что система укрепрайонов способна задержать наступающие войска по крайней мере на длительное время. Поэтому на ее сооружение не жалели ни сил, ни средств, ни времени. (Калганский укрепрайон возводился в течение пяти лет рабским трудом китайцев и монголов.)

Чуть заметные, поросшие гобийским ковылем пологие курганы, груды камней, темные юрты, полоска выжженной солнцем лебеды – шарильчжи, еле виднеющаяся сквозь марево зноя лента древней стены, а впереди – равнина. Так выглядел укрепрайон, если смотреть на него в бинокль с северной стороны. Но первое впечатление обманчиво. Курганы на поверку оказываются толстостенными железобетонными дотами, а юрты дзотами. Все эти, оборудованные по последнему слову техники, мощные сооружения имели подземные ходы, жилье, склады с запасами, необходимыми для жизни и боя. Из темных глазниц амбразур смотрели жерла орудий и стволы пулеметов разных калибров. Да и рыжая полоска вовсе не лебеда, это – проволочные заграждения.

Пирамиды из камней служили препятствием для танков и бронемашин. За камнями находились противотанковый ров, управляемые минные поля. В промежутках между дотами и дзотами протянулись траншеи полного профиля и ходы сообщения. [89]

Своими флангами Калганский укрепленный район упирался в Великую Китайскую стену, или Ваньличанчэн, что значит «Стена длиной десять тысяч ли».

Образуя огромную дугу, укрепрайон господствовал над окружающей местностью и, по мнению его защитников, представлял собой неприступную крепость.

Великая Китайская стена, возведенная из больших гранитных глыб, также являлась грандиозным оборонительным сооружением. Общая протяженность ее почти четыре тысячи километров. По всей длине стены через определенные промежутки сооружены сторожевые башни с бойницами, а там, где она пересекает важнейшие горные переходы и дорожные коммуникации, воздвигнуты целые крепости. Высота стены около десяти метров, а местами и больше, ширина кое-где такова, что по ней свободно может проехать автомашина. Даже время оказалось бессильным разрушить это уникальное творение многих миллионов людей.

В полосе наступления Конно-механизированной группы Великая Китайская стена проходила по линии Тяньчжень – Калган – Дунпэнцзы – Ханцзы – Гоукоу – Губэйкоу – Каошаньцзи – Сафынкоу и далее на восток.

Молчаливую равнину, что раскинулась на подступах к оборонительным узлам укрепрайона, японцы называли «равниной смерти». Зловещее название, да еще и с двойным смыслом. То ли они имели в виду, что равнина окажется роковой для наступающих советских войск? То ли назвали ее так потому, что на ней уже приняли смерть строители? Ведь широко известно, что, стремясь сохранить тайну оборонительных сооружений, японское командование истребляло тех, кто возводил укрепрайон. Тысячи китайцев и жителей Внутренней Монголии были уничтожены и погребены во рвах, вырытых самими обреченными. Такова страшная правда «равнины смерти».

Одного не предполагали японские захватчики, что придет возмездие – доты и дзоты превратятся в склепы для них самих и в прах обратится легенда о чудодейственной мощи самурайского меча.

Мы знали, гарнизон укрепрайона полон решимости сдерживать натиск советско-монгольских войск, драться до тех пор, пока главнокомандующий Квантунской армией [90] генерал Ямадо не подведет на помощь свежие силы. Дух самурайского фанатизма не был еще поколеблен, Рядовые защитники калганских укреплений не ведали о том, что накануне взятия Чжанбэя пал кабинет Судзуки. Что в тот же день покончили с собой военный министр Анами, бывший премьер принц Коноэ Фумимаро, член высшего военного совета генерал Иосидо Синодзука, министры Кондзуми и Хасида, генерал Тейицы Хасимото и многие другие деятели империи.

Командование старательно скрывало от солдат и младших офицеров истинное положение дел на фронтах и в стране. Квантунская армия по-прежнему активно сопротивлялась. Поэтому мы очень тщательно готовились к решающим боям.

Воспользовавшись несколькими часами затишья, пока пополнялось горючее и боеприпасы, командиры провели в частях частный разбор прошедших боев. При этом подчеркивалось коварство противника и указывалось на необходимость повысить бдительность.

Во время недавнего наступления в 3-м мотострелковом полку 27-й бригады произошел такой случай. Успешной атакой наши сбили японскую часть, и она начала отступать. В захваченной траншее бойцы увидели лежавшего ничком вражеского пулеметчика. Приняв его за мертвого, они устремились дальше. Бежавший вместе с другими ефрейтор Чистяков, к счастью, инстинктивно почувствовал опасность. Оглянувшись, он увидел, как «мертвец» повернул пулемет и приник к прицелу. Один прыжок – и Чистяков оказался у пулеметчика, приколол его штыком.

Чтобы вредить нам, враг пользовался нашими трудностями в связи с огромной растянутостью коммуникаций. В тылу наступающих советско-монгольских войск японцы оставляли диверсионные отряды, нападавшие на автоколонны подвоза и даже на подразделения.

На необходимость усилить бдительность нацеливали бойцов политработники, агитаторы. Ю. Цеденбал все это время находился в частях. Он успевал и проинструктировать коммунистов, и провести короткое деловое совещание, и побеседовать с цириками и даргами.

Мой приказ о наступлении на укрепрайон войска калганского направления получили поздно вечером. В подразделениях немедленно состоялись партийно-комсомольские, [91] а где позволяла обстановка, и общие собрания. От бойцов не скрывали трудностей, которые их ожидают. Да они и не боялись трудностей. Цеденбал рассказывал мне потом, что на собраниях, где ему довелось присутствовать, люди просили об одном: назначить их на самый опасный участок. Многие из них тут же подавали заявления с просьбой о приеме в партию.



предыдущая глава | Через Гоби и Хинган | cледующая глава