home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Завершающие удары

В ходе операции у меня накопилось немало любопытных дополнительных сведений о противнике. Одни из них интересны с познавательной точки зрения, другие позволяют лучше осмыслить ход событий, понять действия Квантунской армии и поведение японских солдат. Поэтому я позволю себе привести кое-что, заслуживающее внимания.

Большинство японцев очень религиозны. Национальной религией является культ Синто – бога Солнца.

Синто не имеет догматических талмудов и основывается на легенде о том, как богиня Солнца Аматерасу Оомиками спустилась с неба верхом на белой лисице и произвела на свет первого императора. Поэтому все императоры, в том числе и Хирохито, по преданию, являлись прямыми потомками Аматерасу.

С тех отдаленных пор, как зародилась религия Синто, японских солдат воспитывали в духе слепой, фанатичной преданности императору, готовности к самопожертвованию при исполнении воинского долга. Им внушали мысль, что для военного нет более почетной и счастливой судьбы, чем умереть за императора на поле боя, что погибшему на войне обеспечена не только слава у потомков, но и «место в раю».

Вся система боевой подготовки была рассчитана на всестороннее приучение солдат и офицеров к тяготам походно-боевой жизни. В частях, например, практиковались регулярные марш-броски по тревоге, в том числе и ночные. Благодаря систематической тренировке японский пехотинец был способен совершать тридцати – сорокакилометровые переходы при скромном режиме питания. [109]

Повышению физической силы и выносливости способствовал и спорт. Характерно, что в армии особенно культивировали борьбу самбо, штыковой бой, метание гранат, а для офицеров – фехтование на мечах. Все остальное считалось недостойным внимания истинного самурая.

Армию готовили к захватническим войнам. В стране яро пропагандировалась исключительность японской нации, превозносилась ее выдающаяся роль в истории. Делалось это с одной целью: любыми средствами оправдать захват чужой территории и порабощение народов Азии.

Для осуществления планов завоевания «мирового пространства» японским империалистам удалось создать к тому времени хорошо обученную и всесторонне подготовленную армию. К началу второй мировой войны под ружьем в стране находилось 4500 тысяч человек, до 5500 тысяч составляли резервы.

Японское командование распространило воинскую повинность и на территорию оккупированной Маньчжурии, Кореи, острова Тайвань.

В Маньчжурии военная система базировалась вначале на принципе добровольности. Первый обязательный призыв в армию проводился в июле – августе 1941 года. Интересно, что от призываемого требовался определенный имущественный ценз и политическая благонадежность с точки зрения оккупантов. Учитывалась также склонность к наркотикам и азартным играм.

Странно звучит, но маньчжурскую молодежь призывали на защиту интересов японских колонизаторов. Это была преступная, антинародная политика. Невольно встает вопрос: кто же являлся ее проводником?

Сейчас принято классифицировать государственных преступников в зависимости от степени их вины перед своей страной и народом. Если следовать такому принципу, то военным преступником № 1 маньчжурского народа следует назвать императора Генриха Пу-и, второе место по праву принадлежит премьер-министру Чжан Цзиню, третье – военному министру полному генералу Син Ки-ляну.

Видную роль в правительстве Маньчжоу-Го играла японская военщина. Вице-министром был генерал-лейтенант Манаи, главным советником – генерал армии Якияма. [110] В военном министерстве весьма важный отдел – пропаганды и агитации – возглавлял тоже японец, полковник Имаи. Этот отдел, между прочим, тратил много усилий на фальсификацию истории и маскировку агрессивного курса японской политики в Маньчжурии. Делалось это, на мой взгляд, грубо и неуклюже.

В Жэхэ мне довелось ознакомиться с уже известным читателю иллюстрированным журналом «Фронт» за 1942 год, выходившим на японском, монгольском и русском языках. В одной из статей, например, журнал ставил интригующий вопрос: «Она ли (имеется в виду Япония. – И. П.) агрессор Азии?» И тут же делал попытку сбить читателя с толку по принципу: держи вора. Вспомнив «опиумную войну» 1839-1842 годов, когда европейская и американская буржуазия начали борьбу за «открытые двери» в Азии, журнал снова восклицает: «Итак, Япония ли агрессор?» Затем приводится иллюстрированная хронология вооруженного вторжения европейского и американского капитализма в Азию с 1600 по 1905 год. Дойдя до оценки русско-японской воины, «Фронт» пишет: «В Порт-Артуре русские платили за колониальную политику всей Европы». И снова идет лицемерное восклицание: «Еще раз – Япония ли агрессор Азии?»

Совершив столь обстоятельный экскурс в историю, журнал делает неожиданный вывод: «…японская армия бесстрашно и самоотверженно ведет войны… для дачи свежей крови истощенному телу Азии». Вот уж поистине иезуитская логика!

В отношении Советского Союза японская военщина в Маньчжурии использовала более утонченные формы и методы пропаганды. А цель была та же: оправдать захват чужих территорий и колониальные войны мотивами борьбы против зла, за некую абстрактную справедливость и процветание высоких божественных начал.

Много трудились пропагандисты, чтобы заставить маньчжурскую молодежь добровольно проливать кровь за поработителей. АН не вышло! Солдаты императора Пу-и предпочитали сдаваться. Что же касается населения, то всюду, где бы ни проходили советско-монгольские войска, простые люди с восторгом встречали их… [111]

…К 20 августа на обоих наших операционных направлениях подвижные мехгруппы вышли на рубеж гряды гор Иншаня. Взяв этот рубеж, наши войска выполнили ближайшую задачу фронта.

Там, в отрогах Большого Хингана, затаились главные силы японо-маньчжур, имевшиеся в полосе наступления Конно-механизированной группы. Где конкретно находится противник, какова его численность, какие он предпринимает маневры – ответ на эти вопросы должны были дать все виды нашей разведки, а главным образом – авиаразведка.

По моей просьбе генерал армии М. В. Захаров помог нам самолетами, обладавшими достаточным радиусом действий. По его распоряжению в интересах Конно-механизированной группы должен был работать 6-й бомбардировочный авиакорпус генерал-майора И. П. Скока, базировавшийся на аэродромах тамцак-булакского выступа. На авиакорпус возлагалась не только разведка. В случае необходимости он должен был поддерживать нас. Это была серьезная помощь. Авиакорпус прибыл с Западного фронта и имел солидный боевой опыт.

К сожалению, нам недолго пришлось взаимодействовать с генералом Скоком. После выхода войск Группы к Калгану и Жэхэ 6-й корпус получил другую задачу. Но и то, что он успел сделать для нас, было огромным подспорьем.

На долоннорском направлении авиаразведка не обнаружила новых перегруппировок противника. Высокие темпы нашего наступления не дали врагу времени для подтягивания к оперативному рубежу обороны свежих войск. Он был явно сбит с толку и запаздывал.

Значит, мы не ошиблись, вложив в операцию стремительность. Значит, нужно соблюсти этот принцип и в дальнейшем.

Из фронтовых разведсводок нам было известно, что японское командование предпринимает меры, чтобы удержать Ляодунский и Корейский полуострова. Поспешно перегруппировывая войска, оно нацеливало их главным образом против 17-й общевойсковой и 6-й танковой армий, рвавшихся к Ляодунскому заливу. В течение 12-14 августа японцы предприняли множество контратак в районах Линьси, Солунь, Ванемяо, Бухеду. Однако войска Забайкальского фронта нанесли по [112] контратакующему противнику сильные удары и продолжали стремительно двигаться на юго-восток.

Для Конно-механизированной группы дальнейшими объектами наступления являлись города Калган и Жэхэ. После этого ударом по сходящимся направлениям нам предстояло овладеть Пекином, где располагался штаб Северного фронта японской армии в Китае, а затем выйти на побережье Чжилийского залива, в районе города Таньцзин. В ночь на 16 августа к Долоннору вышла 59-я кавалерийская дивизия генерала Коркуца. Мы встретили ее, когда передовые части перевалили через плавный овал холма и взорам солдат открылась панорама города.

Надо было видеть кавалеристов, чтобы понять, чего им стоило победить пустыню. Лица людей почернели от загара, пыли и пота, а гимнастерки, наоборот, выгорели и обрели цвет песка. Последние дни части делали короткие паузы в наступлении лишь для того, чтобы принять пищу.

К сожалению, мы не могли дать передышки войскам и в Долонноре. Центр тяжести борьбы за темпы наступления все больше перекладывался на кавалерию. Это диктовалось условиями горной местности.

Перед выступлением на Жэхэ мы запросили у сотрудников местного метеорологического пункта прогноз погоды. Метеорологи сообщили, что в ближайшие дни ожидаются сезонные ливневые дожди. Это не доставило радости: ливень в горах может вызвать большие бедствия.

Разведчики привели ко мне знатока гор. Старик немного говорил по-русски: когда-то он жил недалеко от Благовещенска.

– Это было давно, – сказал он мне. – Шибыко давно. Двадцатый годы. Моя получил мал-мал рубиль, переехал Долоннур. Япошка рубиль карабчи, корова карабчи, все карабчи. Япошка пушанго. Русский шибыко шанго!

Так выяснились политические симпатии моего собеседника. Я спросил, знает ли он дорогу на Чандэ (так китайцы называли Жэхэ). Он утвердительно закивал головой, приговаривая:

– Шибыко шанго, шибыко шанго. Только сейчас человеку туда нельзя – ливень… [113]

– А сколько перевалов знаете вы на основной магистрали?

Из дальнейшей беседы выяснилось, что дорогу на Чандэ тридцать четыре раза пересекают реки Шандухэ и Луаньхэ. А ливень каждый раз сносит мосты и вызывает обвалы. Старик назвал семь населенных пунктов, за которыми расположены перевалы. Он упорно твердил, что ни местные жители, ни японцы не рискуют подниматься в горы в период ливней. Узнали мы также, что в Жэхэ можно пройти и другими, обходными тропами.

Опросили еще нескольких человек. Все они говорили одно и то же. В основных чертах сведения старожилов совпадали с данными топографической карты.

И все же мы не могли сидеть в Долонноре и ждать улучшения погоды. Интересы фронтовой операции требовали продолжать наступление. Нельзя было терять ни часа с таким трудом завоеванного времени.

Я считал, что немного знаю горы, так как детство провел на Северном Кавказе, а кроме того, имел за плечами опыт боевых действий в Больших и Малых Карпатах. Правда, Большой Хинган нельзя равнять с хребтами Кавказа, но ведь законы гор везде одинаковы. К тому же я исходил и из того, что жители Маньчжурии в соответствии с канонами своей религии не только обожествляют могучие силы природы, но и всячески возвеличивают их власть над человеком. Ведь ламы настойчиво твердили им, что человек раб природы и церкви.

Да, наступление в горах, несомненно, опасно, но оно сулит и большие выгоды в интересах всей операции.

Во-первых, наступление в условиях ненастья позволит нам сохранить элемент внезапности. Я был уверен, что японское командование подойдет к оценке наших действий со своих позиций, а значит, никак не будет ожидать активных наступательных действий советских и монгольских войск.

В дальнейшем выяснилось, что именно так и было. Противник считал, что мы выйдем к Жэхэ не раньше чем через неделю после окончания ливневых дождей. По его расчетам, именно такой срок требовался для ремонта размытых и разрушенных обвалами дорог, а также для восстановления многочисленных мостов.

Во-вторых, мы получали возможность атаковать противника [114] в период, когда у него будет нарушено взаимодействие. Потоки воды, хлынувшие с гор, неизбежно разрушат проводную связь. Использовать подвижные виды связи ему тоже вряд ли удастся. Не вызывая подозрений у противной стороны, природа как бы возьмет на себя часть наших забот.

В-третьих, ненастье лишит противника возможности использовать авиацию. Это было для нас очень важно: как раз накануне, на подступах к Чжанбэю, значительно возросла активность воздушного неприятеля.

Единственно, что меня беспокоило, подвоз горючесмазочных материалов.

Итак, решено наступать без промедления. В общих чертах план рисовался мне в следующем виде. Движемся на Жэхэ по двум дорожным направлениям. Одно из них, правое, вначале отклонялось несколько к югу, а затем поворачивало и выводило войска к городу с юго-запада. Другое, левое, пролегало вдоль горных троп на юго-восток к реке Иматухэ. Здесь дорога спускалась к Жэхэ с севера. Таким образом, оборонявшаяся в районе города группировка попадала в наши клещи.

Наступление должно было возобновиться с утра 16 августа. В передовой подвижный отряд назначались 25-я мотобригада, 43-я танковая и 35-я гвардейская истребительно-противотанковая бригады. Я поехал в артбригаду, чтобы проверить готовность к наступлению.

По пути мы явились свидетелями интересного, о многом говорившего случая. Моим спутником был командир артбригады полковник Диденко. Около огневых позиций одного из дивизионов мы заметили большую возбужденную группу солдат.

– За всю войну не видел такого беспорядка на артиллерийских позициях, – возмутился Диденко.

Не успели мы подъехать, раздалась команда:

– Становись!

Строй образовался быстро, как в ускоренной киносъемке. С рапортом подошел командир полка офицер Петренко.

– О чем столь бурная беседа? – спросил я.

– Солдаты хотят наступать с вами, в составе одного из дивизионов.

– Но у нас не хватает бензина. Машины и без того перегружены. [115]

– Объяснял, товарищ генерал-полковник, не помогает. Солдаты говорят, что согласны на «марафонский вариант»…

– Это еще что за новость?

– Такой способ передвижения придумали. К каждому кузову прикрепят по две веревки. Те, кто попадут в машины, возьмут оружие товарищей, которые будут бежать, держась за веревки. Через каждый час солдаты будут меняться местами. Ведь машины пойдут в горах не быстрее десяти километров в час, а может, и медленнее.

В использовании «марафонского варианта» не было никакой необходимости. Но сама просьба солдат искренне растрогала меня: она исходила от людей, только что закончивших наступление через пустыню Гоби!

Поблагодарив бойцов за инициативу, я сказал, что их благородный порыв заслуживает самой высокой похвалы. Однако на Жэхэ наступают несколько полнокровных соединений, и пятьдесят – семьдесят, хотя и храбрейших, воинов в этой ситуации ничего не решат. И все же мне показалось, что я людей не убедил. Их глаза говорили: «Без нас Жэхэ не возьмут».

Двинувшись дальше, я заметил полковнику Диденко:

– А вы говорите, непорядок… Да ведь это высшая форма боевой целеустремленности!

Польщенный, комбриг довольно улыбнулся. Было видно: он рад за своих солдат.


Нам предстояло наступать в горах Большого Хингана, когда центральная группировка Забайкальского фронта уже вырвалась на оперативные просторы Маньчжурской равнины и устремилась к жизненно важным центрам страны. Навстречу ей медленно, но неодолимо, взламывая долговременную оборону японцев, пробивались войска 1-го Дальневосточного фронта. С севера надвигалась 2-я Краснознаменная армия 2-го Дальневосточного фронта.

Огромный, сверхмощный пресс уже раздавил основные укрепленные районы Квантунской армии. Понимая, что сдержать советские войска на просторах Маньчжурии невозможно, и стремясь сохранить силы, чтобы удержать Ляодунский и Корейский полуострова, японское [116] Командование решило любой ценой выиграть время для проведения стратегической перегруппировки. С этой целью 14 августа оно лицемерно заявило о принятии условий Потсдамской декларации. В тот же день штаб Квантунской армии обратился по радио к советскому командованию с предложением прекратить боевые действия. Но это заявление оказалось голословным. Вражеские войска не получили соответствующего приказа и продолжали активно сопротивляться. На ряде участков они осуществляли сильные контрудары и проводили перегруппировки, стремясь занять выгодные оперативные рубежи на линии Цзинь-Чжоу – Чанчунь – Гирин – Тумынь.

Советское командование разгадало нехитрый прием кабинета Судзуки. 16 августа Генеральный штаб Красной Армии опубликовал разъяснение о капитуляции Японии. В нем говорилось: «Капитуляцию вооруженных сил Японии можно считать только с того момента, когда японским императором будет дан приказ своим вооруженным силам прекратить боевые действия и сложить оружие и когда этот приказ будет практически выполняться»{21}. Исходя из этого, Советское Верховное Главнокомандование потребовало от войск продолжать решительно наращивать темпы наступления.

В свою очередь командующий Забайкальским фронтом приказал Конно-механизированной группе усилить натиск на неприятеля и в самый короткий срок овладеть оперативно-стратегическими пунктами, которые японцы могли использовать как опорные пункты и узлы сопротивления для перегруппировки своих войск.

Таким важным стратегическим пунктом являлся для нас город Жэхэ. Через него проходили важнейшие авиационные пути, главная железнодорожная магистраль и шоссейные дороги, соединяющие Квантунскую армию с Северным фронтом японской армии в Китае, то есть с ближайшей крупной группировкой, способной оказать влияние на ход боевых действий правого крыла Забайкальского фронта.

Боевое распоряжение командующего Забайкальским фронтом предписывало Конно-механизированной группе [117] к исходу дня 20 августа занять Калган и Сюаньхуа, а главным силам конницы овладеть районами Фыннин, Чанпин, Ниюнь, Аньцзятунь, Жэхэ. Иначе говоря, нам предстояло за несколько суток преодолеть с боями около 300 километров в труднопроходимых Хинганах.



предыдущая глава | Через Гоби и Хинган | cледующая глава