home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


10


Несколько дней репортеры провели в тюрьме — слово, которого их пленители из Организации старательно избегали, неизменно заменяя «домашним арестом» или «предварительным заключением». В то время как одержимые распространялись по Сан-Анджелесу, журналистов щадили и вместе с семьями загоняли в небоскреб «Уорсстон». Патриция Маньяно, командовавшая охранниками, разрешила детям играть в роскошных вестибюлях, а родителям — свободно общаться, обсуждая свое положение и пережевывая старые слухи, как умеют только профессиональные репортеры.

За последние пару дней репортеров пять раз вывозили маленькими группами на экскурсию по городу, демонстрируя фирменный знак владений одержимых — упорную фальсификацию архитектуры. Знакомые улицы в одночасье рушились в прошлое, словно некий темный архитектурный плющ медленно заплетал здания снизу вверх, обращая хромоглас в камень, глянцевые плоскости — в арки, колонны и статуи. Образовалось множество заповедников разных эпох и стилей — от нью-йоркских авеню 1950-х годов до извечных беленьких средиземноморских вилл, от русских дач до традиционных японских домиков, представлявших собой улучшенные версии реальности, чьи-то воплощенные мечты.

Репортеры фиксировали все так старательно, как только позволяли им беспрестанно сбоящие клетки памяти их нейросетеи. Но этим утром все было по-другому. Пленников выгнали из номеров, запихнули в автобусы и отвезли за пять километров в мэрию. Там гангстеры Организации выгнали всех из машин и выстроили на тротуаре между магистралью и замысловатыми арками фасада небоскреба. По приказу Патриции бандиты отступили на пару шагов, оставив журналистов в относительном покое.

Гас Ремар обнаружил, что его нейросеть снова работает, и немедленно принялся делать полносенсорную запись происходящего, датавизировав клип-рекордеру приказ сохранить еще и резервную копию. Давненько ему не приходилось снимать репортажи — он уже много лет как поднялся до старшего редактора в студии местного бюро «Тайм Юнивсрс» — но старые навыки не забывались. Он повел глазами из стороны в сторону.

Магистраль была пуста, но тротуар заполняли зеваки, выстроившись у ограждения рядов в пять-шесть. Переключившись на дальновидение, он мог различить, что толпа растянулась на добрых три квартала. В большинстве это были одержимые — их отличала старинная, нелепая и маловыразительная одежда. С неодержанными они смешивались вполне свободно.

Внимание Гаса привлекло некое бурление на краю толпы, метрах в двухстах, и репортер привел в боевую готовность усиленные сетчатки.

Там сцепились двое красных от гнева одержимых. Один — смуглый, симпатичный юноша лет двадцати с безупречно уложенными черными кудрями, в кожаной курточке и брючках, с акустической гитарой за спиной. Второй был старше — под сорок — и заметно шире в поясе. Более нелепого наряда Гас не видывал в жизни — белый, усыпанный блестками костюм фантастического покроя, расклешенные брючины шириной сантиметров тридцать и отвороты, похожие на крылья небольшого самолета. Треть пухлой физиономии старшего занимали огромные желтые очки. Если бы не обстоятельства, Гас решил бы, что это спорят отец с сыном. Репортер перевел программу-дискриминатор в активный режим.

— Проклятая кукла! — кричал младший с тягучим южным акцентом. — Таким я никогда не был! — Он оскорбительно толкнул своего двойника в грудь, сминая безупречно белоснежный пиджак. — Ты — это маска, которую на меня напялили. Ты просто гнусная зараза, сварганенная граммофонщиками, чтобы загребать деньги. Я бы никогда не вернулся в таком виде!

Толстяк оттолкнул его.

— Ты кого куклой назвал, сопляк?! Я — король! Второго такого нет!

И оба уже всерьез вцепились друг другу в глотки. Наземь полетели, кувыркаясь, солнечные очки. Разнимать дерущихся бросились боевики Организации, но младший Элвис уже сдернул с плеча гитару, готовый огреть ею старшего по голове.

Чем закончилась ссора, Гас так и не узнал. Толпа разразилась приветственными криками. Из-за поворота магистрали вывернула кавалькада. Первыми появились полицейские на мотоциклах («харлеях», как подсказала Гасу энциклопедия в его клетках памяти) с ало-синими мигалками. А за ними следовал огромный лимузин, двигавшийся едва ли быстрее пешехода, — уродливо-тяжелый «кадиллак-седан» 1920-х годов. Широкие шины прогибались под весом бронированного корпуса. Сквозь аквариумно зеленое стекло пяти сантиметров толщиной с трудом можно было разглядеть единственного пассажира, торжествующе помахивавшего толпе с заднего сиденья.

Город был в восторге. Аль ухмыльнулся, не выпуская изо рта сигары, и поднял вверх большие пальцы рук: молодцы, дескать! Бо-оже, все как в старые добрые деньки, когда он раскатывал по городу в этом самом пуленепробиваемом «кадиллаке» и прохожие, раззявив хавала, пялились вслед. В Чикаго все видели: вот едет хозяин города! Теперь и в Сан-Анджелесе будут знать, никуда не денутся.

«Кадиллак» затормозил перед мэрией, и Дуайт Салерно с улыбкой отворил перед боссом дверь:

— Рад снова тебя видеть, Аль. Мы уже соскучились.

Капоне расцеловал его в обе щеки и обернулся к ликующей толпе, подняв руки над головой, точно боксер над телом поверженного соперника. Одержимые разразились ревом. Над магистралью взмывало и опадало струями белое пламя, точно сам Зевс решил устроить фейерверк на День независимости.

— Я люблю вас, ребята! — грянул Аль, взирая на безликую массу крикунов. — Если мы будем вместе, никакие долбаные конфедераты нас не остановят!

Слов, конечно, не могли разобрать даже стоявшие в передних рядах. Но смысл и так был ясен. Шум еще усилился.

Не переставая размахивать одной рукой, Капоне развернулся и заторопился по лестнице к парадному. Пусть жалеют, что все так быстро кончилось, как говорит Джез.

Конференция проводилось в приемной — четырехъярусной пещере, занимавшей половину первого этажа. От дверей к монументальному секретарскому столу вела аллея огромных пальм, клонированных из калифорнийских оригиналов. Сегодня их осветительные трубки мерцали тускловато, с отливом в синеву, почва в кадках высохла. Присмотревшись, можно было найти и другие признаки неухоженности и поспешных попыток ее скрыть: выстроившиеся вдоль стены отключенные механоиды-уборщики, выбитые аварийные двери, заметенный под остановившиеся эскалаторы мусор.

С секретарского стола все убрали и приволокли к нему несколько кресел. В середине, чуть повыше остальных, восседал Аль, а пообок — двое его лейтенантов. Капоне терпеливо ждал, пока нервничающих репортеров загонят в зал и выстроят в шеренгу перед столом. Когда смолкло перешептывание, он поднялся на ноги.

— Меня зовут Аль Капоне, и вы, наверное, все гадаете, зачем вас сюда привели, — проговорил он и сам фыркнул. Ответных ухмылок было немного. Зануды. — Ладно, я объясню. Вы здесь потому, что я хочу, чтобы вся Конфедерация знала, что творится здесь. Если они узнают и поймут все как надо, мы все избавимся от большого геморроя. — Аль снял свою вечную серую шляпу и аккуратно положил на стол перед собой. — Ситуация очень проста. Сейчас моя Организация правит всей системой Новой Калифорнии. Мы, и только мы, поддерживаем порядок на планете и в астероидных поселениях. Мы никому не желаем зла и силу используем, только чтобы все шло как надо, ничуть не больше, чем любое другое правительство.

— Обиталищами эденистов вы тоже правите? — спросил один репортер.

Остальные съежились, ожидая возмездия со стороны Патриции Маньяно. Но кары не последовало, хотя одержимая помрачнела.

— Умный вопрос, приятель, — неохотно ухмыльнулся Капоне. — Нет, обиталища эденистов мы захватывать не стали. Могли бы. Но не стали. Знаете почему? Потому что силы наши примерно равны. Если дойдет до драки, мы можем попортить друг другу изрядно крови. И пролить тоже. Я этого не хочу. Мне неинтересно отправлять людей в бездну из-за каких-то жалких территориальных споров. Я сам побывал на том свете, это хуже, чем самый ваш страшный кошмар, и я никому не пожелаю такого.

— Как вы думаете, почему вы вернулись из бездны, Аль? Это суд Господень?

— Вот тут, сударыня, вы меня поймали — я не знаю, почему это все случилось. Но вот что скажу я вам: пока я торчал в бездне, ни ангелов, ни чертей я не видел, и никто из нас не видел. Одно я знаю — мы вернулись. Тут никто не виноват. Так случилось. И теперь нам надо разыгрывать наш гнилой расклад. Для того и существует Организация.

— Простите, мистер Капоне, — сказал Гас, ободренный ответами на первые вопросы. — А в чем смысл вашей Организации? Вам она не нужна, одержимые и так могут делать что хотят.

— Извини, приятель, тут ты ошибся. Может, такого правительства, как у вас, нам и не надо — с налогами, и правилами, и идеологиями, и прочей хренью. Но порядок людям нужен, а я им его даю. Встав у руля, я всем делаю добро. Я защищаю одержимых от нападения флота Конфедерации. Я защищаю неодержанных, что еще остались на планете, потому что, имей в виду, если б не я, ты бы не стоял тут в своем теле хозяином. Как видите, я служу всем, хотя многие этого пока не ценят. Пока не появился я, одержимые не знали, где применить свою силу. Теперь мы работаем вместе, ради общей цели. И все это потому, что есть Организация. Если бы не мое вмешательство, города уже рухнули бы, а толпы голодающих затопили деревни. Я своими глазами видел Великую депрессию и знаю, каково людям, оставшимся без дела и работы. А мы шли именно к этому.

— А каковы ваши долговременные цели, Аль? За что возьмется ваша Организация дальше?

— Наводить порядок. Нельзя отрицать, что до сих пор случаются эти… эксцессы. И мы должны решить, какое общество построим для себя.

— Правда ли, что вы намерены напасть на Конфедерацию?

— Это полная ерунда, приятель. Господи, не знаю, откуда берутся эти слухи. Нет, нападать мы ни на кого не собираемся. Но если конфедеративный флот попытается на нас давить, мы сумеем дать отпор. Корабли у нас есть. Черт, я не хочу этого. Мы готовы быть мирными соседями для всех и каждого. Возможно, мы даже попросимся в Конфедерацию. — Пробежавший по приемной изумленный шепоток заставил его счастливо ухмыльнуться. — Да. Почему, собственно, нет? Попросим разрешения присоединиться. Может, из этого выйдет толк. Найдем взаимоприемлемый компромисс, способ вернуться для всех томящихся душ. Организация может заплатить ученым Конфедерации, чтобы те, например, новые тела для нас выращивали.

— То есть, если бы вам предоставили пустой клон, вы бы освободили нынешнее тело?

Аль нахмурился, пока Эммет не объяснил ему на ухо, что такое клон.

— Конечно, — решительно ответил он. — Как я говорил, все мы здесь — жертвы обстоятельств.

— И вы считаете, что мирное сосуществование возможно?

Веселье сошло с Капоне, точно краска.

— Вот в это ты лучше поверь покрепче, приятель. Потому что мы здесь, и мы останемся. Улавливаешь? Я в чем вас убедить пытаюсь, ребята, — это не конец света, мы не какие-то сраные всадники Апокалипсиса. Мы уже доказали, что одержимые и неодержанные могут жить на одной планете. Верно, пока что люди тревожатся, это понятно. Но ведь и мы боимся, мы не хотим вернуться в бездну. И разбираться нам придется вместе. Я предлагаю президенту Ассамблеи руку дружбы. И от этого предложения он не сможет отказаться.


Над Норфолком разрастались клубы алых туч, расцветая, точно крохотные рубины, над все новыми островами. Весь первый свой день на орбите Луиза, Женевьева и Флетчер провели, разглядывая снятые внешними камерами «Далекого королевства» кадры. Хуже всего было над Кестивеном — остров целиком скрыла плотная алая пелена, очертаниями уродливо повторявшая контур береговой линии. По ровным его краям струились белые кудряшки обычных облаков, но стоило им подплыть поближе, как их отталкивал незримый ветер.

Флетчер заверил девочек, что само по себе красное облако безопасно.

— Это лишь проявление воли, — объявил он. — И ничего более.

— Ты хочешь сказать, это просто… мечта? — поинтересовалась Женевьева с любопытством. Сон избавил ее от перепадов настроения, вчерашние переходы от маниакального возбуждения к молчаливой тоске не повторялись. Правда, Джен вела себя потише обычного, но Луиза не сильно этим обеспокоилась — ей самой не хотелось болтать. О «Танту» они с Флетчером не упоминали.

— Совершенно верно, малышка.

— Но почему они мечтают об этом?

— Они ищут избавления от вселенской пустоты. Даже небо этого мира, где ночь так редка, для них непереносимо.

Алые пятна в воздухе появились уже над тремя десятками островов. Луиза мысленно сравнивала их с симптомами некоей неведомой чумы или метастазами рака, пожиравшими плоть ее родины.

Несколько раз в салон спускались Фурей или Эндрон, принося новости о перемещениях эскадры и действиях норфолкской армии. И те и другие не стоили, в сущности, ничего. Армия высадилась на двух островах — Шропшире и Линдсее — в надежде отбить их столицы, но сообщения от передовых частей поступали крайне запутанные.

— Та же проблема, что была на Кестивене, — признался Фурей, принесший ленч. — Мы не можем поддержать наземные части, не имея возможности прицелиться. Это красное облако здорово тревожит адмирала — наши техники не могут внятно объяснить, из чего оно состоит.

К середине дня по корабельному времени командование армии потеряло связь с половиной частей. Красные облака висели над сорока восемью островами, полностью покрыв десять из них. К концу дня Герцога тонкие алые струйки появились над парой деревень на самом острове Рамзай, и из Норвича туда поспешно перебросили резервные войска. В обоих случаях связь прервалась через четверть часа после того, как армия вошла в одержанные деревни.

Луиза мрачно наблюдала, как клубящиеся тучи сгущаются над миром.

— Я была права, — жалостно всхлипнула она. — Ничего нельзя поделать. Теперь это лишь вопрос времени.


Толтон пробирался вверх по узкому ручейку, и вода заливала его блестящие лиловые туфли. Край промоины, поросший жухлой травой, был в паре сантиметров над его макушкой. Видеть, что творится в парке, он не мог, зато и его никто не видел — и слава богу! Далеко в вышине световая трубка Валиска горела так ярко, что у Толтона болели глаза. Он был «совой», привычной к клубам, барам, вестибюлям звездоскребов, где проповедовал истину поэзии выжигам, синьсенсерам, обстимленым мусорам и наемникам, населявшим нижние этажи звездоскребов. Они терпели его, эти заблудшие создания, прислушиваясь и подсмеиваясь над его тщательно подобранными словами, даря собственные байки в сокровищницы его опыта. Он шарил среди рассказов о разбитых судьбах, как бродяги шарят в отбросах посреди заброшенного тупика, — отбирая самое ценное, он пытался понять их суть и вдохнуть смысл в увядшие мечты, собственной прозой объяснить слушателей самим себе.

«Когда-нибудь, — говорил он им, — я все это соединю в один альбом. И тогда вся галактика узнает о вашей беде и освободит вас».

Они не верили поэту, но признавали за своего — положение это спасало его от многих драк по забегаловкам. Но сейчас, в час величайшей нужды, они подвели его. Как ни тяжело было признавать это, они проиграли; банда самых крутых отморозков Конфедерации была уничтожена менее чем за тридцать шесть часов.

— На следующей развилке сверни налево, — пробурчал висящий на поясе процессорный блок.

— Угу, — покорно пробормотал Толтон.

Вот это была самая смешная и горькая шутка: честолюбивый поэт-анархист, постыдно благодарный за помощь Рубре, капиталистическому супердиктатору.

Через десять метров в речку вливался ручек, и Толтон без колебаний свернул налево. Пенистая вода холодила ему колени. Бегство из звездоскреба помнилось поэту безумным монтажом из всех баек о сражениях, какие он только слышал, разом вырвавшихся из подсознания, чтобы терзать его. Ужас и хохот преследовали его по всем коридорам, даже тем, заброшенным, которые он считал ведомыми только ему. И лишь Рубра, спокойный голос, направляющий его из процессора, дарил надежду.

Черные брюки намокли от воды. Поэта трясло — отчасти от холода, отчасти с перепугу.

Он не замечал погони уже три часа, но Рубра утверждал, что они еще выслеживают его.

Речушка начала расширяться, промоина становилась все мельче. Толтон выбрел на озерцо метров пятнадцати в поперечнике, упиравшееся дальним краем в утес. Под ногами по дну торопливо ползали жирные ксенорыбы. Другого выхода не было, и источника, откуда вытекала река, — тоже.

— Что теперь? — жалобно спросил он.

— В дальнем конце есть подводный ход, — ответил Рубра. — Я отключил подачу воды, так что ты сможешь проплыть. Труба длиной около пяти метров, с коленом, и света в ней нет, но она ведет в безопасную пещеру.

— Пещеру? Я думал, пещеры вымываются водой в камне за многие века.

— Вообще-то камера-гаситель. Я не хотел загружать твою артистическую натуру лишними терминами.

Толтону показалось, что в голосе Рубры прозвучала обида.

— Спасибо, — пробормотал он и побрел к утесу под аккомпанемент указаний из процессора. В конце концов он нырнул. Трубу найти было просто — черное кошмарное отверстие около полутора метров шириной. Зная, что развернуться или хотя бы двинуться назад будет невозможно, поэт заставил себя вплыть в дыру. За ним струились воздушные пузырьки.

Потом ему казалось, что труба была не пяти метров длиной, а тридцати. И колено оказалось острое. Труба вела то вверх, то вниз, пока Толтон, отчаянно задыхаясь, не вынырнул наконец на поверхность. Камера имела в поперечнике метров двадцать, и по своду ее струилась вода. По стенам бежала поднятая поэтом рябь. Озерцо, куда выходила труба, покрывало пол камеры не полностью, и края оставались свободными. Когда Толтон поднял взгляд, то увидел в центре свода широкое отверстие. Оттуда еще капало. По потолку проходило кольцо электрофосфоресцентных клеток, заливавших каждую трещинку неярким розоватым сиянием.

Поэт выбрался из воды и рухнул на скользкий пол. Руки его неудержимо тряслись, и он не мог сказать, от холода или от чудовищной клаустрофобии. В камере-гасителе было до ужаса тесно, и от осознания того факта, что обычно она бывала заполнена водой доверху, легче не становилось.

— Я прикажу какому-нибудь домошимпу принести тебе сухую одежду и провизию, — бросил Рубра.

— Спасибо.

— Здесь ты некоторое время будешь в безопасности.

— Я… — Толтон нервно оглянулся. Все всегда говорили, будто Рубра всеведущ. — Вряд ли я тут выдержу долго. Тут… тесно.

— Знаю. Не бойся, тебе придется двигаться, чтобы они тебя не достали.

— А могу я присоединиться к кому-нибудь? Мне нужно общество.

— Боюсь, вас осталось немного. И встречаться с другими — не лучшая мысль, вас только легче станет выследить. Я еще не вполне понимаю, как они находят неодержанных. Подозреваю, что телепатически. Черт, а почему нет? Колдовать они уже умеют.

— А много нас осталось? — спросил поэт, внезапно испугавшись.

Рубра хотел сказать ему правду, но Толтон был слабоват для таких новостей.

— Пара тысяч, — соврал он.

На самом деле в обиталище остался триста семьдесят один человек, и помогать им всем одновременно было сущим кошмаром.

В то время как Рубра успокаивал Толтона, Бонни Левин — он чувствовал это — шла по следу Гилберта ван Рейтеля. Худощавая невысокая охотница облачилась в костюм, в каких англичане в девятнадцатом столетии отправлялись на сафари в Африку: форменная рубашка цвета хаки и перекрещенные патронташи черной кожи, полные блестящих медных патронов. За плечом она несла отполированный до блеска карабин Ли-Энфильда.

Гилберт уже много лет служил в «Магелланик ИТГ» ревизором, и шанса в этой охоте у него не было. Рубра пытался направлять его по служебным туннелям под станцией метро, но Бонни и ее загонщики уже взяли беглеца в кольцо.

— В трех метрах впереди смотровой люк, — датавизировал Рубра ван Рейтелю. — Ты должен…

От стены служебного туннеля отделились тени и обрушились на старика. Рубра даже не заметил их, пока не стало поздно. Его следящие подпрограммы были искусно обмануты.

В который уже раз он переформатировал местное программное обеспечение. Но к тому времени, когда локальное зрение вернулось к нему, руки и ноги ван Рейтеля были привязаны к шесту. Несчастного готовы были унести, точно призовой трофей, и он даже не пытался сопротивляться. Бонни с восторгом проверяла узлы.

А один из ее охотников наблюдал за процессом со стороны — высокий юноша в простом белом костюме.

Рубра знал его. Это не мог быть никто другой.

— Дариат!

Юноша поднял голову, и на миг иллюзия рассеялась. Рубре хватило и этого. Под маской прелестного юноши таился Хорган. Вытянутую харю Хоргана искажало изумление. Неопровержимое доказательство.

— Я знал, что это окажешься ты,— заметил Рубра. Знание это принесло ему облегчение.

— Немного же тебе это даст,— отозвался Дариат. — Твое самосознание скоро погаснет совсем. И ты даже не отправишься свободным в бездну, потому что я не позволю тебе сбежать.

— Ты меня поражаешь, Дариат. Нет, это комплимент. Ты все еще хочешь до меня добраться? Жаждешь мести. Это все, о чем ты мечтал, чем жил последние тридцать лет. Ты все еще винишь меня в смерти несчастной Анастасии Ригель, сколько бы времени ни прошло.

— У тебя есть другие подозреваемые? Если бы ты не увел меня, мы с ней оба были бы живы.

— И вы двое сейчас бегали бы от старины Бонни.

— Может быть. А может быть, будь я счастлив, я по-другому прожил бы жизнь. Это не приходило тебе в голову? Я мог бы подняться по карьерной лестнице, как ты от меня требовал. Я сделал бы «Магелланик ИТГ» великой; я превратил бы Валиск в державу, к которой шли бы на поклон плутократы Транквиллити. Не ублюдки и неудачники стекались бы под твои знамена. Король Алистер спрашивал бы у меня совета, как править своим царством. Ты уверен, что при таком правителе банда долбаных зомби могла бы пробраться сюда, мимо пограничников, таможенников и службы иммиграции, так, чтобы никто не заметил? Не пытайся отпираться — случившееся лежит на твоей совести.

— Да ну? А скажи-ка, к ублюдкам и прочей сволочи, которую ты вышвырнул бы через шлюз, относить ли девушку, в которую ты влюбился?

-Ублюдок! — завизжал Дариат. Охотники — и даже ван Рейтель — как один обернулись к нему. — Я найду тебя! Я тебя достану! Я сотру твою душу в прах! — Лицо его исказилось от гнева. Он распростер руки, точно Самсон-чародей, обрушивающий своды храма, и в стены туннеля ударил из его пальцев белый пламень. Трескался и рассыпался коралл, воздух наполнили обугленные крошки.

— Ну что за темперамент,— хохотнул про себя Рубра. — Вижу, за столько лет ты не изменился.

-Кончай, ты, маньяк! — взвыла Бонни.

— Помогите! — воззвал Дариат. Энергистическая буря, бушевавшая в его теле, превращала мозг в раскаленную магму, готовую проплавить череп. — Я убью его! Помогите, ради Чири!

Белое пламя било в трескающиеся стены, желая прорваться к нейронным слоям, достичь самой сути вражеского разума и жечь, и жечь, и жечь…

— Кончай, быстро!!! — Бонни прицелилась в него из «ли-энфильда», подняв бровь.

Дариат неохотно позволил белому пламени уняться, рассеявшись по всему одержанному телу пассивными энергистическими течениями. Плечи его опустились. Дариат вернулся к облику Хоргана, вплоть до нестираной майки и мятых брюк. Скрытый клубами дыма от развороченной стены, он закрыл руками лицо, пытаясь сдержать рыдания.

— Я достану его! — провозгласил дрожащий, пронзительный голосок Хоргана. — Я его поимею, блин! Я его, как омара, в панцире изжарю! Увидите. Тридцать лет я ждал! Тридцать!!! Толе обязан подарить мне возмездие! Обязан!

— А как же, — отозвалась Бонни. — Но чтобы прояснить наши отношения: еще раз так сделаешь — и тебе придется выбивать долги уже в новом теле.

Она мотнула головой в сторону связанного ван Рейтеля. Загонщики подхватили шест и поволокли старого ревизора по туннелю. Охотница оглянулась на съежившегося Дариата, хотела сказать что-то, даже открыла рот, но передумала и двинулась за своими пособниками к выходу.

— Ты меня так напугал, что я весь дрожу, -глумливо заметил Рубра. — Чуешь, как пол трясет? Вот-вот море зальет парк, так что можешь считать, что я обмочился.

— Смейся, смейся,— откликнулся Дариат. — Но когда-нибудь я приду за тобой. Я взломаю твою защиту. Вечно она не продержится, ты знаешь. А на моей стороне вечность. Так что когда я вскрою ее, я приду к тебе, в нейронные слои. Я проползу в твой мозг, как червь, Рубра, и, как червь, изглодаю тебя изнутри.

— Я всегда был прав насчет тебя. Ты лучший. Кто еще мог бы пылать ненавистью тридцать лет? Черт, ну что вас свело? Вместе мы могли бы преобразить компанию, выйти на галактический рынок.

— Какая лесть. Спасибо.

— Не за что. Помоги мне.

— Что? Да ты, блин, шутишь.

— Нет. Вместе мы можем справиться с Кирой, очистить обиталище от ее приспешников. Ты еще сможешь править Валиском.

— Эденисты были правы — ты псих.

— Эденистов пугает мое упорство. Тебе ли не знать — ты его, кажется, унаследовал.

— Ага. Так что ты знаешь — тебе не сбить меня с пути. И не пытайся.

— Дариат, мальчик, ты не один из них, ты не одержимый. Не до конца. Ну что они могут тебе дать в конечном итоге? Об этом ты не думал? Какую культуру они построят? Это лишь оскорбление естества, нонсенс, и притом недолговечный. Жизнь должна иметь цель, а они не живые. Этот их энергистический дар, способность творить все из ничего… как совместить ее с человеческим поведением? Это невозможно, они несовместимы и никогда не будут совмещены. Посмотри на себя. Хочешь вернуть Анастасию — верни. Найти ее в бездне и приведи сюда. Теперь ты всемогущ, верно? Так ведь сказала Кира. А ты — ты этого хочешь, Дариат? Решай, мальчик. Потому что иначе решение примут за тебя.

— Я не могу вернуть ее,— прошептал он.

— Как так?

— Не могу. Ты ничего не понимаешь.

— Объясни.

— Ты — в роли исповедника? Да никогда!

— Я всегда был исповедником. Я принимаю исповеди от всех, кто живет во мне. Я хранилище тайн. Включая тайны Анастасии.

— Я знаю об Анастасии все. У нас не было тайн. Мы любили друг друга.

— Да ну? У нее, знаешь, и до тебя была жизнь. Целых семнадцать лет. И потом — тоже.

Дариат оглянулся в холодной ярости, возвращаясь к облику аскета в белом

— У нее не было «потом», потому что она умерла из-за тебя!

— Если б ты знал ее прошлое, ты понял бы меня.

— Какие тайны?— грозно спросил Дариат.

— Помоги мне, и я отвечу.

— Ты засранец! Я выжгу тебя, я станцую на твоих обломках…

Основная личность Рубры наблюдала, как бесится Дариат. В какой-то момент ему показалось, что Дариат вновь начнет поливать стены белым огнем, но тот удержался на краю, не сорвавшись в безумие — едва-едва.

Рубра молчал. Он знал, что рано разыгрывать козырь — последнюю тайну, хранимую им на протяжении тридцати лет. Сомнение, посеянное им в мозгу Дариата, следует вскормить, вырастить из него зрелую паранойю, прежде чем настанет час решающего откровения.


Горизонт событий вокруг «Леди Мак» разомкнулся, позволяя грибообразным сканерам выползти из защитных ниш и прощупать звездное небо. Пятнадцать секунд спустя бортовой компьютер подтвердил, что звездолет вышел из прыжка в пятидесяти тысячах километров над неподвижным космопортом Транквиллити. К этому времени сенсоры электронного оружия засекли нацеленные на «Леди Мак» платформы стратегической обороны обиталища — восемь платформ, несмотря на то, что корабль появился точно в центре зоны выхода.

— Гос-споди, — прошептал Джошуа мрачно. — Добро пожаловать, ребята, рады вас снова видеть.

Он обернулся к лежавшему на противоперегрузочном ложе Варлоу Гауре.

— Перегрузи Транквиллити файл по нашему текущему положению, срочно. Что-то он сегодня нервный.

Боевые сенсоры засекли шесть черноястребов, идущих курсом на перехват с ускорением в шесть g.

Гаура небрежно взмахнул пальцами, давая понять, что приказ принят. Глаза эденист не открыл — он находился в связи с личностью обиталища почти с той секунды, как звездолет завершил прыжок. Даже сродственная связь не позволяла кратко описать ситуацию на борту — объяснения, подкрепленные отпечатками памяти, заняли несколько минут. И по мере того как история гибнущего Лалонда разворачивалась перед мысленным взором обиталища, эденист не раз ощущал рябь удивления, пробегающую по его мыслям.

Когда он закончил, Иона Саддана послала ему отпечаток своей личности в эденистском приветствии.

— Неплохая байка, -передала она. — Два дня назад я не поверила бы ни единому слову, но вчера и сегодня предупреждающие клипы с Авона прибывают ежечасно, так что вам я могу только дать разрешение на стыковку.

— Спасибо, Иона.

— Однако всех на борту проверят на одержание, прежде чем я допущу вас в обиталище. Я не могу подвергать все население риску заражения, доверившись слову одного человека, хотя и не сомневаюсь в вашей честности.

— Конечно.

— Как Джошуа?

— В порядке. Замечательный юноша.

— О да.

Дисплей бортового компьютера показал, что платформы СО отвернули от цели. Джошуа получил датавизом от диспетчерской порта стандартное подтверждение запроса и вектор сближения.

— Мне нужен стыковочный узел, где могут принять раненых, — датавизировал он в ответ. — И команду педиатров, а заодно пару биофизиков. Этим малышам тяжело пришлось на Лалонде, и все закончилось ядерным взрывом.

— Я уже подбираю подходящих врачей, — ответил Транквиллити. — К моменту стыковки они будут в шлюзе. Я также оповестило ремонтников космопорта. Судя по состоянию вашего корпуса и протечкам водяного пара, которые я наблюдаю, это будет разумно.

— Спасибо, Транквиллити. Ты, как всегда, заботлив, — он ждал, что Иона перебросится с ним парой слов в он-лайне, но канал вновь переключился на диспетчерскую, передававшую сведения об обновлении курса.

«Ну если она так… и пусть». Джошуа сердито нахмурился.

Запустив два еще работающих термоядерных движка, он вывел «Леди Мак» на заданный вектор сближения, и они двинулись к Транквиллити с ускорением в полтора g.

— Они поверили в наш рассказ об одержимых? — с тревогой и недоверием спросила Гауру Сара.

— Да, — он запросил обиталище о клипах с Авона. — Меры предосторожности, установленные первым адмиралом, одобрила Ассамблея. К этому моменту о положении дел знают девяносто процентов Конфедерации.

— Погодите! — воскликнул Дахиби. — Мы только что вернулись с Лалонда и нигде вроде бы не задерживались. Каким образом могла флотская эскадра предупредить Авон два или три дня назад?

— Это не они, — ответил Гаура. — Похоже, что одержимые покинули Лалонд уже давно. По-видимому, Латону пришлось уничтожить остров на Атлантисе, чтобы не дать им распространиться.

— Черт! — буркнул Дахиби. — То есть они уже вырвались на волю?

— Боюсь, что так. Похоже, что Шон Уоллес сказал Келли правду. Я-то надеялся, что с его стороны это был хитрый пропагандистский трюк, — печально добавил эденист.

Новость погрузила в депрессию весь корабль. Убежище, куда все они так стремились, оказалось небезопасным; они бежали с поля боя, чтобы угодить на войну. Даже эденистская психика с трудом переносила подобные потрясения. Детишки с Лалонда (те, кого не запихнули в ноль-тау-камеры) живо ощущали настроение взрослых, переживая еще один бросок эмоциональных качелей, пусть и не такой катастрофический, как прежние. Счастливый край, обещанный им отцом Хорстом в конце пути, ускользал из рук, и даже тот факт, что путь все же окончен, не слишком помогал.

Полученные «Леди Мак» в бою над Лалондом повреждения не мешали ей маневрировать, во всяком случае, пока у пульта был Джошуа. Корабль вышел к назначенному стыковочному узлу СА5-099, в самом центре диска — в точности по установленной диспетчерской траектории. Нельзя было и предположить, что пятнадцать маневровых двигателей выведены из строя, что аварийные клапаны и пробитые криогенные трубопроводы выплескивают в пространство газ.

К этому времени изображение с сенсоров космопорта запросила уже четверть населения обиталища. Медиа-компании прерывали передачи, чтобы объявить: с Лалонда вырвался единственный корабль. И репортеры быстро обнаружили, что в стыковочном узле собираются педиатрические команды «скорой помощи». (Босс Келли засыпал приближающийся звездолет отчаянными датавизами, но безуспешно.)

Работники космической промышленности, персонал орбитальных заводов, экипажи судов, оттягивавшиеся из-за карантина в барах, наблюдали за подлетом «Леди Мак» с благоговейным ужасом. Да, Джошуа вернулся снова, но в каком состоянии он привел свой корабль…

Обугленная, сыплющаяся ноль-терм-пена обнажала подернутые рябью температурного растяжения участки корпуса — верный знак ударов энергетического оружия, расплавленные сенсорные гроздья и лишь два работающих двигателя. Должно быть, бой был жаркий. И все они знали, что не вернется больше никто. Трудно было принять, что каждый, кто последовал за Террансом Смитом на мощных, быстрых, хорошо вооруженных судах, каждый друг, коллега, давний знакомец или превратился в радиоактивную пыль, или стал жертвой одержания.

Выгрузка, как и следовало ожидать, проходила сумбурно. Люди все выходили и выходили из шлюзовой трубы, точно «Леди Мак» была центром некоего пространственного сдвига и ее внутреннее пространство было куда больше, чем ограниченное корпусом. К изумлению вольных репортеров, большую часть беженцев составляли эденисты, помогавшие орде изумительно сенсогеничных, перепуганных и оборванных детишек. Медсестры выплывали вслед за ними в приемное отделение, покуда репортеры, как летающие акулы, выспрашивали у детей, что те чувствовали, что видели. Потекли слезы.

— Как они сюда пробрались?— поинтересовалась Иона у обиталища, и наперерез репортерам двинулись приставы.

Джей Хилтон плыла по предшлюзовому залу, прижав колени к груди. Ее бил озноб. Ничего похожего она не ожидала — ни безумного перелета, ни такого прибытия. Она попыталась высмотреть отца Хорста в шумном водовороте переполняющих предшлюзник, понимая, что у него и без нее достаточно подопечных и времени на нее не будет. Да и вообще теперь, когда вокруг хватает взрослых, ее помощь вроде бы и не нужна никому. Может, если она свернется в маленький комочек, про нее все забудут? И тогда она сможет посмотреть на парк обиталища. Джей слышала много рассказов про обиталища эденистов, о том, как там красиво. Дома, в аркологе, она часто мечтала когда-нибудь побывать на Юпитере, как бы отец Вархоос ни клеймил грехи биотеха.

Но возможность сбежать ей так и не представилась. Мимо пролетел репортер, обратил внимание, что из всех детей в предшлюзнике она была старшей, и, ухватившись за крепежную петлю, притормозил. Губы его сложились в супердружелюбную улыбку, которую нейросеть предложила для доверительной беседы с маленькими детьми.

— Привет. Ну не ужас ли? Ничего организовать не могут.

— Точно, — поколебавшись, согласилась Джей.

— Меня зовут Маттиас Реме. — Улыбка стала еще шире.

— Джей Хилтон.

— Ну привет, Джей. Я рад, что вы добрались до Транквиллити, здесь вы в безопасности. Насколько мы тут все знаем, на Лалонде вам тяжело пришлось.

— Ага!

— Правда? А что случилось?

— Ну, маму одержали в первую же ночь, а потом…

Плечо ее стиснула чья-то рука. Обернувшись, Джей увидела Келли Тиррел, прожигающую Маттиаса Рейса взглядом.

— Он хотел знать, что случилось, — живо проговорила Джей.

Келли ей нравилась. Репортершей она восхищалась с того момента, когда та спасла их в саванне, и на Транквиллити втайне решила для себя, что когда подрастет, непременно станет такой же крутой вольной репортершей, как Келли.

— То, что случилось, — это твоя история, Джей, — медленно проговорила Келли. — Она принадлежит тебе. Больше у тебя ничего не осталось. И если он хочет ее выслушать, он должен предложить тебе кучу денег.

— Келли!

Маттиас подарил ей слегка раздраженную улыбку из серии «ты-же-знаешь-правила». На Келли это не произвело никакого впечатления.

— Выбирай себе добычу по росту, Маттиас. Обманывать запуганных детишек — это даже для тебя подловато. Джей прикрою я.

— Это правда, Джей? — поинтересовался репортер. — Ты заключила контракт с «Коллинз»?

— Что? — Джей изумленно переводила взгляд с одного на другого.

— Пристав! — заорала Келли.

Джей испуганно пискнула, когда плечо Маттиаса Ремса стиснула глянцево черная длань, принадлежавшая твердокожему чудовищу — страшней, чем любой одержимый.

— Все в порядке, Джей. — Келли впервые за много дней улыбнулась. — Он на нашей стороне. Это на Транквиллити такие полицейские.

— Ой! — Джей громко сглотнула.

— Я хочу подать жалобу на попытку нарушения законов о конфиденциальности и авторских правах, — сказала Келли приставу. — Кроме того, Маттиас нарушает этический кодекс работника сенсовидения в разделе, касающемся обмана и завлечения несовершеннолетних в отсутствие родителей или опекунов.

— Спасибо, Келли, — ответил пристав. — И добро пожаловать домой. Поздравляю. В тяжелые времена ты продемонстрировала завидную стойкость.

Журналистка молча ухмыльнулась биотеху-служителю.

— Пройдемте, сэр, — бросил пристав Маттиасу Ремсу, отталкиваясь толстыми ножищами от стенки предшлюзника в направлении люка.

— Никогда не верь репортерам, Джей, — посоветовала Келли. — Паршивый мы народ. Хуже одержимых — те крадут только тело, а мы крадем всю твою жизнь и перепродаем с прибылью.

— Ты — нет! — ответила Джей со всей силой детского доверчивого преклонения, той веры, с которой ни один взрослый не может сжиться.

Келли чмокнула ее в лоб, пытаясь унять смятенные чувства. Ох уж эти современные дети — столько всего знают, так почему от этого они лишь уязвимей? Она мягко подтолкнула Джей к одной из медсестер и оставила их посреди бурной дискуссии о том, что и когда девочка ела в последний раз.

— Келли, слава богу!

От знакомого голоса журналистку передернуло — в невесомости это выглядело так, словно по ней от макушки до пят прошло цунами. Ей пришлось уцепиться за крепежную петлю, чтобы не закружиться.

Гарфилд Лунде вплыл в ее поле зрения ногами вперед. Был он ее непосредственным начальником — по его милости она получила это задание. Гамбит, как он тогда это назвал, если учесть, что работа в поле — не ее сильная сторона. В результате она оказывалась у него в долгу. Все, что Гарфилд делал для своих работников, делалось из милости и против правил. Пост свой он занимал исключительно благодаря опыту подковерной борьбы — журналистский талант и способности следователя с ним рядом не лежали.

— Привет, Гарфилд, — тупо отозвалась Келли.

— Ты вернулась! Неплохая прическа.

Келли вообще чуть не забыла, что у нее есть волосы, — чтобы впихнуть их под раковину бронешлема, приходилось только что не брить голову. Стиль, мода, косметические мембраны — понятия, напрочь выпавшие из ее мира.

— Молодец, Гарфилд, вижу ту наблюдательность, что провела тебя в высшую лигу.

Он помахал в воздухе пальцем, едва не запутавшись в собственной обвившейся вокруг шеи косичке.

— Наконец-то ты погрубела. Похоже, это задание тебя переломило — потрогала трупы, подумала, не стоило ли помочь, вместо того чтобы записывать. Не горюй, со всеми бывает.

— Конечно.

— Кто-то еще вернулся, на других кораблях?

— Если их еще нет, они и не прилетят.

— Господи, все лучше и лучше. Полный эксклюзив. На планету ты спускалась?

— Да.

— И вся она одержана?

— Да.

— Великолепно! — Лунде довольно оглядел предшлюзник, наблюдая, как проплывают дети и эденисты, похожие в невесомости на престарелых балерин. — Эй, а где все наемники, что с тобой летели?

— Они не выбрались, Гарфилд. Они пожертвовали собой, чтобы мог взлететь челнок «Леди Мак» с детьми.

— Боже. Вау! Пожертвовали собой ради детей?

— Да. Нас давили числом, но они держались. Все. Я не думала…

— Потрясающе. Ты все сняла? Христа ради, Келли, скажи, что ты записала это? Генеральное сражение, последний решительный бой…

— Записала. Что смогла. Когда не была настолько испугана, что вообще ничего не соображала.

— Й-йес! Я знал, что был прав, когда тебя посылал. Все на мази. Теперь ты увидишь, как наш рейтинг взлетит выше ядра Галактики! Мы выведем из бизнеса «Тайм Юниверс» и всю банду. Ты понимаешь, что ты сделала? Черт, Келли, ты моим боссом окажешься после этого. Изумительно!

Келли очень спокойно активировала ариаднину программу рукопашного боя в невесомости. Ее чувство равновесия усилилось многократно, заставив ощутить малейшее колебание тела под действием циркулирующих в предшлюзнике потоков воздуха. Так же усилилось и чувство ориентации — относительные расстояния и положения объектов стали вдруг очевидны.

— Изумительно? — прошипела она. Гарфилд гордо ухмыльнулся.

— Ну конечно!

Келли развернулась вокруг своего центра тяжести и ринулась на него. Ноги ее одновременно распрямились, вгоняя пятки Гарфилду в череп.

Оттаскивать ее пришлось двум приставам. К счастью, у педиатров оказались при себе нанопакеты, так что они сумели сохранить репортеру глаз. Но сломанная переносица вернется к первоначальной форме не раньше, чем через неделю.

Все беженцы уже покинули борт «Леди Мак», и перегруженные системы жизнеобеспечения постепенно приходили в себя. Пуповины стыковочного узла наполняли рубку холодным чистым воздухом, вынося застоявшийся за время пути с его вонью множества тел, влажностью и высокой концентрацией двуокиси углерода. Джошуа казалось, что даже зарешеченные вентиляторы тише гудят, но возможно, так говорило лишь его воображение.

Теперь впитывать изобилие кислорода могли только члены команды. Команда минус один человек. Во время перелета у Джошуа времени не было вспоминать об Варлоу. Он менял прыжковые векторы, тревожился, выдержат ли растровые узлы, протекающий корпус, дохнущие системы, детишки, за которых он вдруг оказался в ответе, и его собственное упорство.

Что ж, он победил, как бы грязно ни играла с ним вселенная. И победа не казалась горькой, хотя счастья она не принесла. Странное это состояние — довольство собой, подумалось ему. Что-то в нем есть от той нирваны, в которую погружает человека усталость.

В люке показался Эшли Хенсон, окинувший быстрым взглядом скованные крепежными сетками лож, точно летаргическим сном, фигуры.

— Знаете, полет-то закончен, — напомнил он.

— Ага.

Джошуа датавизировал приказ бортовому компьютеру. Пестрые схемы основных систем корабля перед его внутренним взором погасли, и сетка свернулась.

— Думаю, с уборкой можно подождать до завтра, — заметил Дахиби.

— Намек понял, — ответил Джошуа. — Увольнительная на берег дана всем в принудительном порядке.

Сара подплыла к его ложу и тихонько поцеловала капитана.

— Ты был великолепен. Когда все закончится, мы вернемся к Этре, чтобы рассказать ему, как мы бежали и вывели детей.

— Если он там.

— Он там. Ты знаешь.

— Она права, Джошуа, — подтвердил Мелвин Дагерм, отключая нейрографическую визуализацию силовых сетей «Леди Мак». — Он там. И даже если перенос не сработал, его душа смотрит на нас в эту минуту.

— Боже! — Джошуа передернуло. — Вот об этом я думать не хочу.

— У нас больше нет выбора.

— Но не сегодня, — промолвил Эшли, протягивая Саре руку. — Пошли, пусть эти некрофилы стенают без нас. Не знаю, как ты, а я собираюсь сначала выпить чего-нибудь покрепче у Харки, а потом на неделю завалиться спать.

— Хорошая идея. — Она отклеилась от липучки около капитанского ложа и последовала за старым пилотом на выход.

Лицо наблюдавшего за ними Джошуа украсилось слегка недоуменным выражением. «Не твое дело», — строго напомнил он себе. Кроме того, надо вспомнить и о Келли, хотя после возвращения с Лалонда ее не узнать. И Луиза еще была. И Иона.

— А я обойдусь без выпивки и сразу пойду спать, — объявил он оставшимся двоим.

Из рубки они выходили по одному. Только на выходе из шлюза их поймала системщица из ремонтной компании — ей требовалось разрешение капитана на доступ к внутренностям корабля, чтобы составить график ремонта. Джошуа пришлось задержаться еще, чтобы обсудить первоочередные задачи и перекачать ей файлы по тем системам, что больше всего пострадали над Лалондом.

Когда он наконец покинул звездолет, на борту не оставалось никого. Цирк в предшлюзнике кончился, репортеры разлетелись, и даже завалящего пристава не осталось, чтобы проверить капитана на одержимость. «Нехорошо, — подумал он, — и совсем не похоже на Транквиллити».

Пассажирский лифт довез его до втулки, соединявшей диск космопорта с центром северной оконечности обиталища. Тот из десяти метровокзалов, обслуживавших порт, куда попал Джошуа, оказался почти пуст — в нем был всего один человек.

У выхода из шлюза ждала Иона в синем, как море, саронге и блузке в тон. Джошуа грустно улыбнулся своим воспоминаниям.

— Я тебя помню, — проговорила она.

— Надо же, а я думал, забыла давно.

— Нет. Только не тебя, что бы ни случилось.

Они стояли друг против друга. Джошуа вглядывался в ее лицо, впитавшее слишком много мудрости для таких нежных черт.

— Я был дураком, — признался он.

— Думаю, один спор мы с тобой можем себе позволить, разве нет?

— Я не один раз был дураком.

— Транквиллити сейчас сортирует воспоминания спасенных тобой эденистов. Я горжусь тем, что ты сделал в этом рейсе, Джошуа, и я не о пилотских подвигах говорю. Очень горжусь.

Джошуа оставалось лишь бессильно кивнуть. Он много дней мечтал о таком вот воссоединении; улетев после ссоры, он оставил слишком много недоговоренным, несказанным. А теперь, когда мечта его исполнилась, мысли его возвращались к Луизе, которую он тоже оставил. Это все Варлоу виноват, он и эта дурацкая клятва — не так бессердечно относиться к женщинам.

— Ты устал. — Иона протянула ему руку. — Пойдем домой.

Джошуа опустил взгляд. Ее рука тянулась к нему, тонкая и прекрасная. Он взял ее пальцы в свои, заново открывая, какая горячая у нес кожа.


Паркер Хиггенс не покидал Транквиллити уже двадцать лет. Тогда он совершил короткий рейс на одном из кораблей адамистов, чтобы отвезти в университет на Нанджине свою статью и отобрать кандидатов для участия в Леймилском проекте. Тогда перелет ему не понравился — космическая болезнь ухитрялась обходить все блоки, которые нейросеть ставила на его нервных цепочках.

В этот раз впечатления приятно удивили его. Тяготение в жилых капсулах черноястреба не колебалось вовсе, ему выделили отдельную кабину, а выделенный ему в провожатые флотский офицер оказался женщиной да вдобавок великолепной спутницей.

К концу полета Хиггенс расхрабрился настолько, что обратился к электронным сенсорам черноястреба, чтобы поглядеть на приближающийся Трафальгар. Вокруг колоссальных сфер двух космопортов кишели десятки боевых звездолетов. Авон служил великолепным фоном для этой картины. Теплая синева, белые, зеленые и бурые пятна на поверхности террасовместимой планеты были гораздо ласковей к взгляду, чем резкие штормовые полосы Мирчуско. Он едва не рассмеялся, представив, какое архетипическое зрелище представляет сейчас сам, пялясь в незримый иллюминатор, точно ошеломленный турист, — старый профессор-зануда обнаруживает, что жизнь есть и за пределами лаборатории.

Жаль только, что времени насладиться картиной ему не дали. С того момента, как провал червоточины закрылся за ними, женщина-офицер непрерывно датавизировала на Трафальгар, подтверждая свое задание серией секретных кодов. Им выделили приоритетный вектор сближения, позволив облететь один из космопортов на потрясающе высокой скорости, прежде чем скользнуть в огромный кратер, служивший причальным уступом для биотехкораблей (их черноястреб был на причале единственным).

После стыковки Хиггенса сразу же потащили на совещание с офицерами штаба первого адмирала. Информация, которой они обменивались, вызывала ужас у обеих сторон. Хиггенс узнал об одержании; офицерам передали данные об Унимероне, родной планете леймилов. После этого места сомнениям не оставалось.

Первым, что ощутил Паркер Хиггенс, заходя в просторный кабинет первого адмирала Самуэля Александровича, была смутная ревность. Вид, открывавшийся из окна на биосферу Трафальгара, впечатлял куда больше, чем открывавшийся под окном его собственного кабинета лагерь Леймилского проекта. Реакция настоящего бюрократа, пристыдил он себя. Престиж — это все.

Первый адмирал вышел из-за огромного тикового стола, чтобы пожать Паркеру руку.

— Благодарю, что смогли прибыть к нам, господин директор, и хочу выразить свою благодарность Повелительнице Руин за столь быстрый ответ на нашу просьбу. Ее поддержка усилий Конфедерации очевидна. Хотел бы я, чтобы главы других государств следовали ее примеру.

— Непременно передам ей ваши слова, — ответил Паркер.

Первый адмирал представил ему остальных собравшихся за столом: адмирала Лалвани, капитана Майнарда Кханну, доктора Гилмора и Мэй Ортлиб, помощника президента по научным вопросам.

— Похоже, что киинты нас предупреждали, — заметила Лалвани. — Все расы рано или поздно узнают истинную природу смерти. Похоже, что леймилы этого откровения не перенесли.

— Прежде они не обмолвились ни словом, — горько бросил Паркер. — Шестеро киинтов помогали нам на Транквиллити, я работал с ними десятилетиями, они всегда были рады помочь и подсказать, я даже считал их друзьями… и они ни словом не обмолвились об этом. Пропади они пропадом! Они с самого начала знали, почему леймилы уничтожили себя и свои обиталища.

— Посол Роулор обронил нечто в том духе, что каждая раса должна решить этот вопрос для себя.

— Очень это нам поможет, — буркнул доктор Гилмор. — Должен сказать, учитывая их расовую психологию, это вполне типичное отношение. К мистике они не склонны.

— Думаю, каждая раса, раскрывшая тайну смерти и пережившая это столкновение, должна обрести некую высшую духовность, — заметил первый адмирал. — Вряд ли они стали исключением, доктор. А теперь, господин директор, похоже, что дисфункция реальности леймилов и наше одержание суть одно и то же?

— Да, адмирал. Собственно, в свете наших нынешних знаний становится совершенно ясным отсылка кораблеводителя леймилов к «смертной сущности клана Галхейт». Когда он сходил с орбиты, одержимые уже распространялись по Унимерону.

— Думаю, я в силах это подтвердить, — заметила адмирал Лалвани и обернулась к первому адмиралу за разрешением. Тот молча кивнул. — Только что прибыл с Омбея курьер-черноястреб. Там вырвались на свободу несколько одержимых. К счастью, власти поразительно быстро выследили их, но, несмотря на этот успех, пришлось оставить одержимым часть территории планеты. У нас есть запись этого феномена.

Паркер затребовал клип, составленный из орбитальных съемок со спутников омбейской стратегической обороны. Поразительно ровный полог алых туч постепенно заволакивал Мортонридж. Клип прокручивался в ускоренном режиме, линия терминатора на глазах ползла по океанским просторам. Ночью покров над полуостровом горел зловещим вишневым огнем, края его тревожно колыхались над изгибами береговой линии.

— Господи, — прошептал он, отключая визуализацию.

— Совпадают, — проговорил доктор Гилмор. — Одно и то же.

— Конечно, Латон очень торопился и был весьма встревожен, — заметила Лалвани, — но если мы правильно его поняли, как только красное облако полностью покроет планету, одержимые в силах выдернуть ее из нашей вселенной.

— Не совсем так, — возразил Гилмор. — Имея возможность манипулировать пространством-временем, как это, похоже, делают они, ничего не стоит сформировать вокруг планеты удобный микроконтинуум. Поверхность ее просто не будет доступна из обычного пространства. Мы могли бы попасть туда через червоточину, если бы сумели рассчитать квантовые свойства выходной точки.

— Родная планета леймилов не была уничтожена, — медленно проговорил Паркер. — В этом мы уверены. Мы предполагали, что она могла быть передвинута, но думали, естественно, о движении в физической вселенной.

— Значит, одержимые леймилы провернули этот фокус с исчезновением, — ответила Лалвани. — Это действительно возможно.

— Господи Боже, — пробормотал первый адмирал. — Мало того, что нам предстоит еще найти способ обратить одержание, теперь еще надо будет искать способ возвращать целые планеты из какого-то шизофренического рая.

— А леймилы в космоградах предпочли покончить с собой, но не подчиниться, — сухо проговорила Лалвани. — Аналогия между Кольцом Руин и островом Перник меня пугает. Одержимые ставят перед нами простой выбор — сдаться или погибнуть. Умирая, мы присоединяемся к ним. Но Латон избрал смерть — похоже, что она его ничуть не страшила. В самом конце он сказал Оксли, что начинает то, что окрестил «великим путешествием», хотя в детали не вдавался. Но очень похоже на то, что он не собирался вечно мучиться в бездне.

— К сожалению, в качестве государственной политики массовое самоубийство не подходит, — заметила Мэй Ортлиб. — Народ не поймет.

— Я догадалась, спасибо, — холодно ответила Лалвани. — Но эта информация способна указать нам приоритетные направления исследований. А по их результатам уже можно будет принимать политический курс.

— Хватит, — прервал ее первый адмирал. — Мы собрались, чтобы решить, какие исследования принесут плоды скорей всего. Поскольку суть проблемы мы все уяснили, я бы хотел выслушать предложения. Доктор Гилмор?

— Мы продолжаем обследовать Жаклин Кутер, чтобы определить природу энергий, которыми владеют одержимые. Пока что успехами мы похвастаться не можем. Наши инструменты или не фиксируют ничего, или выходят из строя из-за побочных эффектов подавляющего поля. Так или иначе, в суть ее мы не проникли. — Доктор боязливо покосился на первого адмирала. — Я просил бы вашего разрешения перейти к реактивным тестам.

Паркер не сумел сдержать презрительного фырканья. К образу старого, желчного академика, от которого ученый мечтал избавиться, этот звук очень подходил. Но искренний полуфашистский милитаризм Гилмора был ему омерзителен.

Сейчас никто не осмелился бы его попрекнуть этим, но в молодости Паркер Хиггенс пережил период юношеского радикализма. Ему стало интересно, а хранятся ли эти данные по сию пору в том досье, что, без сомнения, ведет на него контора Лалвани — древние байты на устаревшем языке программирования с записью его протестов по поводу военных исследований, проводимых в университете. Проверяла ли она его досье, прежде чем допустить сюда, в сердце величайшей военной машины, когда-либо созданной человечеством? Возможно, она сочла, что теперь он безопасен. Возможно, она даже была права. Но подобные Гилмору типы до сих пор вызывали у него презрение. Действительно — реактивный тест.

— Вы против, господин директор? — с безучастной формальностью осведомился Гилмор.

Паркер обвел взглядом огромные телеэкраны на стенах, наблюдая, как вокруг Авона собираются боевые звездолеты. Готовясь к бою. К войне.

— Я согласен с первым адмиралом, — проговорил он грустно. — Мы должны найти научное решение.

— А это может случится, только если мои исследования будут продолжены. Я знаю, о чем вы думаете, господин директор, и сожалею, что мы имеем дело с живым человеком, но если вы не сможете предложить разумной альтернативы, нам придется использовать это, чтобы пополнить наши знания.

— Я знаком с вашими аргументами касательно относительного уровня страданий, доктор. Меня тяготит то, что, придерживаясь научного метода в течение семи столетий, мы не придумали более гуманных способов. Перспектива ставить опыты на людях представляется мне омерзительной.

— Вам следовало бы запросить файл отчета лейтенанта Хьюлетта о той миссии, в ходе которой его команда захватила Жаклин Кутер. Тогда вы своими глазами увидели бы, что такое омерзительно.

— Прекрасный аргумент. Они так поступают с нами, значит, и нам можно. Все мы люди, все человеки.

— Извините, господа, — вмешался первый адмирал, — но у нас нет времени на ваши споры об этике и морали. В Конфедерации официально объявлено чрезвычайное положение, господин директор. Если для того, чтобы защитить себя, мы должны превратиться, с вашей точки зрения, в дикарей — пусть так. Не мы развязали этот кризис, мы лишь реагируем на него единственным известным нам способом. И я буду использовать вас не меньше, чем доктор Гилмор — эту одержимую Кутер.

Паркер выпрямился, глянув первому адмиралу в лицо. Спорить с ним, как он только что спорил с коллегой-ученым, ему в голову не пришло. «А Лалвани была права, — кисло признался он себе. — Студенческие убеждения не выдерживали борьбы со старческим инстинктом самосохранения. Гены нами правят».

— Не думаю, что от меня будет большой толк для вашей затеи, адмирал. Свой вклад я внес.

— Не совсем там. — Александрович кивнул Мэй Ортлиб.

— Должно быть, леймилы пытались остановить одержание в своих космоградах, прежде чем совершить самоубийство, — проговорила она. — Вероятно, для этого на борту корабля присутствовали суть-мастера.

— Да, но это им не помогло.

— Нет. — Мэй с иронией покосилась на адмирала. — Так что я бы хотела воспользоваться научным методом, господин директор: отсеки все невозможное, и останется ответ. Нам бы очень помогло, если бы мы знали, что именно против одержимых бессильно. Это сэкономило бы массу времени. И спасло немало жизней.

— Н-ну… да. Но наши знания весьма ограничены.

— Полагаю, многие файлы из леймильских электронных стеков до сих пор не переформатированы под человеческий сенсорный стандарт?

— Верно.

— Это было бы хорошим началом. Если бы вы, вернувшись на Транквиллити, попросили Иону Салдана провести для нас срочный поиск…

— Когда я отбывал, мы уже начали форматирование.

— Изумительно. Мой офис и научное бюро флота на Трафальгаре могут выделить вам в помощь свежие команды специалистов. Вероятно, им легче будет распознать оружие.

Паркер раздраженно глянул на нее:

— Леймилы мыслили иначе. Их культура не строилась на применении силы. Их меры противодействия сводились в основном к распространению психологических ингибиторов в гармонических гештальтах космоградов. Они попытались бы прийти к согласию с противником.

— А когда это не получилось, они вполне могли от отчаяния попробовать другой способ. Одержимые леймилы считали насилие вполне приемлемым — это мы видели в записи. Их дисфункция реальности выжигала огромные участки земли.

Паркер сдался, хотя и понимал, что она ошибается. Как легко этим людям было поверить в некое супероружие, таящееся в космическом мусоре Кольца Руин, — deus ex machina, только и ждущий, чтоб спасти человеческую расу. Военные!

— Все возможно, — ответил он. — Но для протокола я заявляю, что крайне сомневаюсь в этом.

— Конечно, — отозвался первый адмирал. — Но проверить надо, и вы, думаю, сами понимаете это. Можем мы отправить с вами наших специалистов?

— Безусловно.

Паркеру не хотелось даже думать, что скажет об этом Иона Салдана. Единственным ограничением, которое она ставила перед участниками проекта, было право вето на распространение любых оружейных технологий. Но эти типы обошли его с ошеломительной легкостью. Вот вам разница между политическими маневрами в столице Конфедерации и на самом безобидном из окраинных ее мирков.

Самуэль Александрович взирал на то, как сдается старик директор, без малейшего удовольствия. Ему неприятно было подминать под себя человека настолько мирного и вопиюще порядочного. Конфедерация существовала, чтобы защищать таких вот Паркеров Хиггенсов.

— Благодарю вас, господин директор. Не хочу показаться негостеприимным, но если вы сможете быть готовы к отлету через пару часов — прошу. Наши люди уже собираются. — Он сделал вид, что не замечает брошенного при этих словах Хиггенсом ядовитого взгляда. — Они могут воспользоваться флотскими космоястребами, так что по дороге на Транквиллити у вас будет подобающий эскорт. Я не могу позволить, чтобы вашу группу перехватили по дороге. Для нас вы слишком ценны.

— А это вероятно? — озабоченно спросил Паркер. — Я хочу сказать, перехват?

— Очень надеюсь, что нет, — ответил первый адмирал. — Но общая ситуация для нас менее благоприятна, чем я мог надеяться. Предупреждение распространилось слишком поздно. Несколько вернувшихся космоястребов сообщили, что одержимые захватили плацдармы на нескольких мирах и самое малое семь астероидных поселений. Самые тревожные вести поступили из системы Шринагара: одержимые захватили обиталище Валиск, а это значит, что в их распоряжении находится флот черноястребов. Одно это дает им возможность провести против нас успешную военную операцию.

— Понятно. Не знал, что одержание распространилось так широко. Записи с Мортонриджа сами по себе ужасны.

— Именно. Так что вы понимаете, почему мы так торопимся наложить руки на архивы леймилов.

— Я… понимаю.

— Не тревожьтесь, господин директор, — промолвила Лалвани. — На текущий момент мы имеем одно преимущество — одержимые разрозненны, им не хватает координации. Только когда они смогут организоваться на межзвездном уровне, у нас начнутся настоящие проблемы. Наложенный Ассамблеей запрет на коммерческие межзвездные рейсы даст нам пару недель. Самим по себе одержимым трудно будет рассеяться незаметно. Все их межсистемные передвижения по необходимости будут отныне масштабны, а это значит, что мы сможем их отследить.

— Для флота это станет величайшим вызовом в его истории, — добавил первый адмирал. — Или величайшим поражением. В космическом бою не бывает ничьих — или победа, или смерть. А мы будем стрелять по невинным людям.

— Сомневаюсь, что до этого дойдет, — заметила Мэй Ортлиб. — Как вы заметили, одержимые — неорганизованная толпа. Мы контролируем межзвездные перелеты, и этого должно хватить, чтобы они и остались таковыми и не представляли серьезной угрозы.

— Вот только… — начал Паркер, но спохватился и смущенно вздохнул. — В бездне томятся наши величайшие военачальники и вожди. Они понимают в тактике не меньше нашего. И они найдут путь обойти нас.

— Мы будем к этому готовы, — пообещал первый адмирал, стараясь скрыть вызванную словами Паркера тревогу.

«А смогу ли я выстоять перед союзом Наполеона с Ричардом Салдана?»


Одолев последний лестничный пролет, Дариат выбрался в вестибюль звездоскреба «Суше». Лифтами одержимые больше не пользовались — слишком опасно, силовые цепи обиталища до сих пор контролировал Рубра (о метро можно было просто забыть). Некогда обставленный стильно, вестибюль ныне напоминал зону военных действий. Покрытые сажей стеклянные стены растрескались, повсюду валялись обломки мебели, под ногами хлюпала вода и зернистая серая пена из потолочных форсунок, а в ней мокла просыпавшаяся из разбитых цветочных горшков земля.

Говорить своим пробирающимся через этот хаос соратникам: «Если бы вы меня только послушали» Дариат не собирался. Они слышали от него эти слова так часто, что уже не обращали внимания. Ныне они рабски повиновались Кире. Дариат не мог не признать, что собранный ею совет вполне эффективно поддерживал порядок среди новых жителей Валиска. К сожалению, это было единственное, что совету удавалось. Дариату показалось очень характерным, что никто из одержимых не догадался своими энергистическими силами привести вестибюль в порядок. В конце концов, не с тряпкой же им по углам ползать! Но постоянное незримое присутствие Рубры и война нервов оказывали свое пагубное влияние.

Перешагнув через вывороченные двери, Дариат ступил на мощенную камнем площадь перед вестибюлем. Окружающий здание парк по крайней мере сохранил буколический вид. Изумрудный ковер травы, не оскверненный ни единым сорняком, тянулся до древнего корявого леска в двух сотнях метров от входа в звездоскреб, изрезанного посыпанными щебенкой дорожками, ведущими вглубь внутренней территории обиталища. Вокруг росли тугие полушария кустов с темно-лиловой листвой и мелкими серебристыми цветочками. Над головой игриво порхали бирюзовые и янтарные чешуйчатые птички, представлявшие собой живые дельтапланы.

Идиллический пейзаж несколько нарушал валявшийся на дорожке труп — мужской или женский, разобрать было уже невозможно. Ноги его были согнуты под немыслимым углом, а голова выглядела так, точно ее засунули в термоядерную дюзу.

На траве шагах в двадцати дымились останки преступников — пары домошимпов-служителей. Один еще сжимал в руке оплавленный жезл, в котором Дариат опознал электрошокер. Безобидные с виду служители застали врасплох немало одержимых. После того как непредсказуемые и неожиданные нападения продолжались на протяжении нескольких дней, большинство уничтожало домошимпов, едва завидев.

Поморщившись от вони, Дариат прошел мимо. Заходя в лес, он увидел примостившуюся на верхней ветке дельтаптаху. Оба опасливо покосились друг на друга. Дариат был почти уверен, что тварь не связана с Руброй сродством — в конце концов, это был ксенок. Но почти не значит совсем. Дариату вдруг пришло в голову, что служители — это еще и идеальный способ держать под присмотром население Валиска, на который никак не повлияют все его попытки обойти следящие подпрограммы нейронных слоев. Он скривился; птица дернула крылом, но не улетела.

Одержимый торопливо двинулся сквозь лес к избранной Кирой поляне. По обе стороны широкой речки неприступными стенами вставали поросшие пушистым псевдомхом черные стволы могучих деревьев с серо-зеленой листвой. В высокой траве, покрывавшей берега, проглядывали дикие маки.

Поляну заняли две группы людей. Одна состояла целиком из молодежи в возрасте около двадцати лет, и члены ее выбирались за красоту. Парни все носили только шорты или плавки, девушки — подчеркивающие фигуру легкие летние платьица или бикини. Вокруг них болталось четверо или пятеро зеленых от скуки детишек — девочки в платьицах с кружавчиками и бантами в волосах и мальчики в штанишках и ярких майках. Двое шестилеток жадно затягивались сигаретками.

По другую сторону поляны четверо в обычных костюмах о чем-то громко и сердито спорили, размахивая руками и тыча пальцами друг другу в грудь. Вокруг них были разбросаны по траве электронные модули, принадлежности профессиональной мультисенс-записи.

Заметив рядом с операторами Киру Салтср, Дариат направился туда. Глава одержимых была одета в белый топ с мелкими жемчужными пуговками спереди, расстегнутый до половины и едва не обнажавший грудь, и тонкую белую юбочку, открывавшую загорелые босые ноги. Волосы ее рассыпались по плечам. Выглядела она непередаваемо сексуально. Ровно до тех пор, пока не обернулась к Дариату. Тело Мэри Скиббоу было воплощенной фантазией любого мужчины, но светившийся в ее глазах недобрый ум пугал до судорог.

— Слышала, ты слетаешь с катушек, Дариат, — резко заметила она. — До сих пор я была терпелива, потому что ты нам был очень полезен. Но если случай в том служебном туннеле повторится, я решу, что твоя полезность истощилась.

— Если здесь не будет меня, чтобы противостоять Рубре, с катушек слетишь ты, причем очень быстро. Он вышибет назад в бездну всех одержимых до последнего, стоит вам расслабиться на минуту. На людей, чьи тела вы занимаете, ему плевать.

— Ты занудствуешь, Дариат. Насколько я слышала, ты не просто потерял терпение — это был нервный срыв. Ты параноидальный шизофреник, и людей это пугает. Теперь вот что: займись тем, как вышибить Рубру из его нейронных слоев, любой ценой, но диссидентство свое прекрати, а то пожалеешь. Ясно?

— Как стекло.

— Молодец. Я правда ценю твою работу, Дариат. Тебе просто надо научиться менее суровым методам. — Она одарила его шаблонной сочувственной улыбкой.

Дариат заметил, как за ее спиной уселась на ветку инопланетная дельтаптаха и принялась оглядывать поляну с высоты. Коснувшуюся его настоящих губ улыбку надежно скрыл поддерживаемый им энергистический образ.

— Думаю, ты права. Я попробую.

— Хорошо. Я не больше твоего мечтаю, чтобы Рубра выжил нас из Валиска. Мы оба неплохо здесь устроились, и оба сохраним свое положение, если не наделаем глупостей. Если эта запись поможет, к нам начнут слетаться тела. И тогда мы сумеем перенести Валиск туда, где Рубра потеряет свою власть. Навсегда. Просто не дай ему причинить нам серьезных неприятностей до этого, а прочее оставь мне. Ладно?

— Да-да. Я понял.

Она кивнула, отпуская его, вздохнула и обернулась к операторам:

— Ну, готовы наконец?

Халед Жарос покосился на упрямый сенсорный блок:

— Думаю, да. В этот раз должно заработать. Рамон перепрограммировал его так, что остались только базовые функции. Олфакторного и теплового сигнала мы не получим, но аудиовидеоприем стабильный. Если повезет, потом добавим еще эмоциональных активаторов.

— Ладно, дубль два, — объявила Кира.

Под руководством Халеда молодежь занимала позиции. Одна парочка принялась плескаться в воде, другая тискалась на берегу. Детишки загасили сигареты и принялись с дикими воплями и хохотом носиться друг за другом по поляне.

— Потише! — гаркнул Халед.

Кира присела на траву, прислонившись спиной к прибрежному валуну и подперев голову левой рукой, и откашлялась.

— Еще пару пуговок расстегни, милочка, — скомандовал Халед. — И колени подогни.

Он не сводил глаз с голопроектора над одним из блоков.

Кира раздраженно сосредоточилась. Пуговицы на топе потеряли плотность и выскользнули из петель, позволяя полупрозрачной ткани разойтись.

— Это так необходимо? — поинтересовалась она.

— Поверь мне, милочка. Я в свое время столько реклам наснимал! Секс всегда продается — вот первое правило. А мы делаем, как ни называй, рекламу. Так что мне нужны ноги и грудь, чтобы парни пускали слюни, и уверенность, чтобы вдохновить девчонок. Так что и те и другие будут у нас с руки есть.

— Ладно, — буркнула Кира.

— Погоди…

— Что еще?

Он поднял голову от проектора.

— Не впечатляет.

Кира скосила глаза на свой выставленный напоказ бюст.

— Дурацкая шутка.

— Нет-нет, я не про сиськи, с ними все в ажуре. Общее впечатление какое-то… вялое. — Он пожевал нижнюю губу. — Знаю. Будем дерзки. Вот так лежи как лежишь, и чтобы на лодыжке у тебя был повязан алый шарф.

Кира воззрилась на него, как на идиота.

— Пожалуйста, милочка. Доверься мне.

Она снова сосредоточилась. Вокруг ее лодыжки материализовался кусок ткани — завязанный тугим узлом шелковый платок. Кроваво-красный — интересно, этот кретин уловит намек?

— Изумительно. Ты смотришься чудесно, экзотично, буйно. Я в тебя уже влюбился.

— Начинать?

— Мы готовы.

Кира промедлила миг, собираясь с мыслями и придавая лицу выражение совершенного девичьего лукавства. Рядом мелодично журчал ручей, позади улыбались и обнимались пары, мимо валуна пробегали дети. Кира снисходительно улыбнулась и помахала им, продолжающим свою веселую игру. Потом она медленно обернулась к сенсорному блоку.

— Знаете, вам ведь скажут, чтобы вы ни в коем случае не смотрели эту запись, — проговорила она задумчиво. — И сделают все, чтобы вы этого не видели — ваши мама с папой, старший брат, те власти, что правят там, где живете вы. Почему? Понятия не имею. Разве что потому, что я одна из одержимых, демонов, угрожающих бытию мира. Вашего мира. Я, надо полагать, ваш враг. Хотя тут и полагать нечего, Ассамблея Конфедерации так прямо и заявляет. Так что… наверное, они правы. Да? Ну то есть президент Хаакер явился сюда, осмотрел меня со всех сторон, поговорил со мной и все про меня вызнал: чего я хочу, что ненавижу, кто мой любимый певец и чего я боюсь. Я, правда, не помню, когда это мы беседовали, но, наверное, у меня просто склероз, потому что этого не могло не быть. Послы всех миров Конфедерации официальным голосованием объявили меня чудовищем. Ну неужели все эти мудрые, серьезные люди могли так поступить, не имея на руках серьезных доказательств?

На самом деле единственный факт, на котором основывалось их решение, был таким: Латон убил десять тысяч одержимых эденистов. Латона вы помните. Он, как мне сказали, показал себя героем где-то в обиталище под названием Джантрит. Интересно, спросил ли он жителей острова Перник, хотят ли они быть уничтоженными? И все ли они ответили «да»?

Они поступили с нами так, как по всей вселенной поступают с детьми: нас собрали в кучу и назвали негодяями. Один громила ударил кого-то, и вот уже все парни в округе — гнусное хулиганье. Вы знаете, что это правда, что такое случается и у вас. Для них вы никогда не будете личностями. Ошибся один — не правы все. Вот так относятся и к нам.

Только не здесь, на Валиске. Может быть, кто-то из одержимых хочет завоевать мир. Если так, надеюсь, флот Конфедерации будет сражаться с ними — и победит. Такие одержимые пугают меня не меньше, чем вас. Мы не для этого вернулись — слишком это глупо и старо. Больше нет нужды так мыслить, так действовать. Больше — нет.

Мы на Валиске видели, что может сделать власть одержания, если использовать ее в деле. Не на разрушение пустить ее, а на помощь людям. Вот что пугает президента Хаакера, потому что угрожает его драгоценному миропорядку. А если рухнет его мир, он лишится и богатства своего, и власти. Потому что дело всего лишь в деньгах. На деньги покупают людей, оружие, политическую власть, деньгами платят взятки, деньги вкладываются крупными корпорациями в производство и потребление. Деньги — это способ поделить то, что дарит нам вселенная. Но вселенная безгранична, зачем ее делить?

Те из нас, кто вернулся из полуночной тьмы, способны сломить оковы прогнившего общества. Мы способны жить вне его и процветать. Мы можем сжечь ваши продуктовые карточки Юпитерианского банка и освободить вас от наброшенных на вас цепей.

Улыбка Киры превратилась в бесовски лукавую. Она протянула руку к сенсорам, сжала кулак, потом разжала — на ладони лежала горстка льдисто-голубых бриллиантов, перетянутых платиновыми цепочками.

Кира улыбнулась невидимым зрителям и отшвырнула алмазы в траву.

— Все так просто. Все предметы, товары, накопления капиталистов существуют лишь чтобы дарить радость. Для нас, живущих на Валиске, это лишь проявление чувств. Экономика мертва, и из ее праха восстанет истинное равенство. Мы отвернулись от материализма, отвергли его, ибо в нем нет больше смысла. Теперь мы можем жить как пожелаем, копить не капиталы, а счастье. Мы можем любить друг друга без страха, потому что на место жадности пришла честность, жадность мертва, как и прочие пороки прежних дней. Валиск стал местом, где исполняются любые желания, малые или большие. И не только для нас, вернувшихся. Ведь оставить эту мощь в нашем распоряжении было бы предельным проявлением жадности. Эта сила — для всех! И за это нас больше всего станут презирать и ненавидеть власть имущие. Мы уведем Валиск из этой физической вселенной в тот континуум, где наша энергистичсская сила станет доступной всем. Там я смогу облечься в плоть и вернуть это одолженное мною тело. И все мы, заблудшие души, снова оживем без тех страданий и боли, что нужны были, чтобы мы появились здесь.

Я говорю вам: наш Валиск открыт для всех людей доброй воли, для всех, кто чист сердцем, кому обрыдли борьба за выживание и мелочные преграды, поставленные властями и обычаем перед нашими стремлениями. Присоединяйтесь к нам на нашем пути! Скоро мы уйдем, раньше, чем явятся боевые звездолеты и выжгут нас за наше преступление — за то, что мы хотим мира.

Я клянусь вам, что всякий, кто достигнет Валиска, найдет среди нас свое место. Это будет нелегкий путь, но вы попробуйте. Удачи! Я жду!

Белая ткань потемнела, наливаясь всеми цветами радуги, точно юбка и топ были сделаны из мириад бабочкиных крыльев. Улыбка Мэри Скиббоу грела сердца невидимых зрителей. Вокруг Киры собрались дети, хихикая и подбрасывая в воздух лепестки маков, взвихрившиеся алым бураном. Они подхватили ее за руки и потянули за собой, вовлекая в игру. Запись окончилась.


Клиника по пересадке имплантов, несмотря на то что основана была добрых полвека назад, могла похвастаться современным, весьма впечатляющим оборудованием. Медицина — а особенно некоторые ее приложения — была на астероиде Кули выгодным бизнесом.

Закуток, куда поместили Эрика Такрара (на отдельную палату Дюшамп не раскошелился), располагался посреди центрального прохода отделения, стандартной комнаты с жемчужно-белыми композитными стенами и бестеневыми осветительными панелями на потолке — шаблон, которому следовали госпитали во всей Конфедерации. За состоянием больных следили две медсестры за консолью у главного входа. Нужды в их присутствии не было — процессорная сеть отделения куда быстрее засекала метаболические отклонения, — но больницы издавна стремились всячески угождать пациентам, а тех успокаивало человеческое присутствие. Медицина оставалась не только одним из самых доходных видов деятельности, но и одним из последних, требовавших людской занятости, противостоя автоматизации почти с луддистским фанатизмом.

Операция по вживлению искусственных тканей началась через пятнадцать минут после того, как Эрика извлекли из ноль-тау, а в операционной он провел шестнадцать часов. Был момент, когда над разными частями его тела трудились одновременно четыре команды хирургов. Когда его перевезли в отделение, искусственная ткань составляла тридцать процентов его веса.

На второй день после операции к нему пришла гостья — женщина за тридцать с непримечательной монголоидной внешностью. Дежурной сестре она с улыбкой заявила, что приходится Эрику троюродной сестрой и могла бы подтвердить это идентификатором, если б ее попросили. Но сестра только махнула рукой, указывая ей дорогу.

В закутке, куда она зашла, из шести коек две пустовали, на одной лежал пожилой мужчина, который покосился на вошедшую в надежде поговорить с кем-нибудь, остальные же были закрыты ширмами. Безразлично улыбнувшись одинокому старику, гостья датавизировала отпирающий код на койку Эрика, и ширма отворилась в изножье, уйдя в стены. Гостья шагнула внутрь и поспешно закрыла ширму соответствующим кодом.

Увидав лежащую на активном матрасе фигуру, женщина постаралась сдержать дрожь. Медпакет скрывал Эрика целиком, точно из прозрачно-зеленой ткани скроили облегающее трико. В шею и подреберья лежащего уходили трубки, связывая его с грудой медицинского оборудования в изголовье, снабжая нанонику специфическими реагентами, способствующими росту поврежденных тканей, и вымывая токсины и мертвые кровяные тельца.

Из отверстий в покрывающем лицо пакете на гостью смотрели налитые кровью тоскливые глаза.

— Кто вы? — датавизировал он.

Пакет не предусматривал отверстия для рта — только дырочки на месте ноздрей.

Гостья датавизировала свой опознавательный код и добавила:

— Лейтенант Ли Чан, разведка флота. Здравствуйте, капитан; мы в местном отделении получили ваш код-требование.

— Тогда где вас черти носили? Я отправил код вчера.

— Простите, сэр. Последние два дня были для всех служб очень напряженными. В системе паника. А вокруг отделения болтались члены вашей команды. Я решила, что лучше не попадаться им на глаза.

— Очень умно. Вы знаете, на каком корабле я прибыл?

— Да, сэр. На «Крестьянской мести». Вы вернулись с Лалонда.

— Едва-едва. Я составил отчет о случившемся. Эти данные должны как можно скорей попасть на Трафальгар. Мы имеем дело не с Латоном. Это что-то иное… что-то ужасное.

Ли Чан пришлось блокировать лицевые нервы через нейросеть, чтобы не выдать себя. После всего, через что он прошел…

— Да, сэр, это одержание. Три дня назад мы получили клип с предупреждением от конфедеративной Ассамблеи.

— Вы знаете?

— Да, сэр. Похоже, что одержимые покинули Лалонд еще до того, как вы туда попали, предположительно на борту «Яку». Они уже начали проникать на другие планеты. Нас предупредил Латон.

— Латон?

— Да, сэр. Он сумел остановить их на Атлантисе и предупредил эденистов, прежде чем покончить и с собой, и с ними. Если хотите получить доступ, все медиа-компании распространяют эту историю.

— О черт… — из-под скрывающего лицо пакета донесся едва слышный всхлип. — Черт, черт, черт. И все это впустую? Я прошел через это ради статьи, которую распространяют все медиа-фирмы? Через это?

Он оторвал от матраса дрожащую руку и тут же уронил ее, будто вес нанопакета был непосильной нагрузкой.

— Простите, сэр.

На глаза агента навернулись слезы. Лицевой пакет эффективно и незаметно всасывал их.

— В отчете есть информация. Важная информация. Вакуум их убивает. Боже, как он их убивает. Флот должен знать это.

— Да, сэр. Они все узнают, — Ли Чан ненавидела себя за эти банальности, но что еще могла она сказать? — Если желаете, можете датавизировать отчет мне, я включу его в наш следующий пакет на Трафальгар.

Поток зашифрованных данных она направила в чистую ячейку памяти.

— Лучше проверьте мою историю болезни, — заметил Эрик. — И выясните, какая команда меня оперировала. Хирург не мог не заметить, что меня перестраивали под оружейные импланты.

— Я займусь этим. У нас есть выход на персонал клиники.

— Хорошо. И ради всего святого, передайте главе местного отделения, что я прерываю это проклятое задание. Когда я в следующий раз увижу Андре Дюшампа, я вобью ему зубы так глубоко в глотку, что он у меня задницей щелкать будет. Я хочу, чтобы прокуратура астероида предъявила формальное обвинения капитану и команде «Крестьянской мести» в пиратстве и убийстве. Все материалы у меня есть, полная запись атаки на Хрустальную Луну.

— Сэр, у капитана Дюшампа здесь свои связи в высоких кругах. Так ему и удалось обойти всеобщий карантин, чтобы причалить к станции. Арестовать его мы, конечно, сумеем, но его покровитель едва ли захочет, чтобы их связь выплыла на суде. Дюшампа, скорей всего, выпустят под залог, а то и просто тихонько отправят куда подальше. Астероид Кули не то место, где стоит предъявлять такие обвинения независимым торговцам. Поэтому-то они и облюбовали это место, и поэтому у разведки флота здесь такое большое отделение.

— Вы не арестуете его? Не остановите это безумие? Когда мы напали на тот грузовик, погибла пятнадцатилетняя девочка! Пятнадцатилетняя!

— Я не рекомендую арестовывать его здесь, потому что он выйдет на свободу. Если у нас есть шанс прижучить его, это надо сделать в другом месте.

Ни ответа, никакой реакции. О том, что Эрик еще жив, свидетельствовали лишь подмигивающие разноцветные ЖКД на приборах.

— Сэр?

— Да. Ладно. Я так хочу его прижать, что готов даже выждать для уверенности. Вы не понимаете — таких людей, как он, такие корабли надо остановить, уничтожить напрочь. Все экипажи всех независимых торговцев следовало бы отправить на каторжные миры, а корабли разобрать на запчасти и металлолом.

— Так точно, сэр.

— Идите, лейтенант. И организуйте мой переезд на Трафальгар. Выздоравливать я предпочитаю там, спасибо.

— Сэр… есть, сэр. Я передам вашу просьбу. Но переезда придется подождать. Я уже говорила, по всей Конфедерации объявлен карантин. Мы можем перевести вас в охраняемые помещения на базе…

Снова наступило долгое молчание. Ли Чан стоически терпела.

— Нет, — датавизировал Эрик. — Я останусь здесь. Платит Дюшамп, может, мои раны и ремонт корабля разорят его вконец. Полагаю, власти Кули считают неуплату долгов серьезным преступлением — в конце концов, тут дело в деньгах, а не в морали.

— Да, сэр.

— Но я хочу быть на борту первого же корабля, который покинет астероид.

— Я этим займусь, сэр. Положитесь на меня.

— Хорошо. Теперь идите.

Чувствуя себя виноватой как никогда в жизни, Ли Чан отвернулась и датавизировала ширме приказ отвориться. Выходя, она бросила через плечо короткий взгляд — надеясь облегчить совесть, увидев раненого успокоенным, мирно спящим, — но глаза Эрика в глубине зеленых колодцев оставались открытыми, вглядываясь в пустоту с оцепенелой яростью. Потом ширма затворилась.


Алкад Мзу отключила изображение с сенсоров диспетчерской Ньиру, как только вход в червоточину затворился. С расстояния в пятьдесят тысяч километров в оптическом диапазоне не было видно практически ничего, и дисплей показывал в основном условные значки поверх размытых пикселей. Но обмануть сенсоры было невозможно — «Юдат» отбыл.

Она глянула в огромный иллюминатор обзорного зала, врезанного в камень прямо над причальным уступом астероида. Под краем глыбы неподвижного космопорта в полутора километрах виднелась узкая полоска звездного неба. В поле зрения вплывал Нарок, сплошь покрытый облаками. Альбедо его поверхности было таким высоким, что планета давала отчетливое, пусть и слабое освещение, и по ровному каменному уступу поползли, как минутные стрелки часов, слабо видимые во мраке тени пристыкованных к пьедесталам черноястребов и космоястребов. Алкад подождала, пока Нарок скроется за резким искусственным горизонтом. Маневр прыжка должен был быть завершен. Еще один — и резонансный генератор, установленный ею на борту, начнет свою работу.

Мзу не чувствовала ни радости, ни пьянящего ощущения победы. Одинокий черноястреб и его жадный капитан не могли искупить страданий Гариссы, погибели всего ее народа. Но это было начало. Зримое доказательство того, что несгибаемое ее упорство не ослабело за тридцать лет с того дня, как она поцеловала Питера на прощание. «Всего лишь „до свидения“», — настаивал он. И ей очень хотелось поверить ему.

Возможно, жар примитивной ненависти с годами приутих. Но преступление было совершено, и память девяноста пяти миллионов мертвецов требовала от нее правосудия. Алкад Мзу понимала, что столь всепоглощающая жажда мести иррациональна. Но стремление это было настолько по-человечески жалким, что ей казалось порой, будто эта чудовищная, маниакальная потребность осталась в ней единственным следом человечности. Проведенные на Транквиллити годы выжгли из ее души все прочие людские чувства, подавленные нуждой вести себя нормально. Так нормально, как только может вести себя человек с погибшей планеты.

Вновь появились смутные тени, искаженные контуры кораблей, скользившие по уступу в такт вращению астероида. «Юдат» должен был уже уйти в третий прыжок.

Алкад торопливо перекрестилась.

«Благая Матерь Мария, прими души их на небеса. И прости им грехи совершенные, ибо все мы как дети и не ведаем, что творим».

Какая ложь! Но вера Церкви Марии составляла неотъемлемую часть гарисанской культуры. Алкад Мзу не могла отринуть ее. Она не хотела отринуть ее, невзирая на свой атеизм, каким бы нелепым парадоксом это ни казалось. От своеобразия гарисанцев осталось так мало, что каждую каплю его следовало ценить и лелеять. Возможно, будущие поколения еще найдут утешение в этой вере.

Снова скрылся за горизонтом Нарок. Алкад отвернулась от звезд и двинулась к выходу из смотрового зала. При низком тяготении у нее уходило секунд двадцать на то, чтобы ноги после очередного шага коснулись пола. Медицинские нанопакеты на ее лодыжках и предплечьях почти завершили свою работу, и двигаться стало намного легче.

У дверей ее терпеливо ожидали двое членов экипажа «Самаку», один из них — внушительного сложения космоник. Когда Алкад вышла, они пристроились за ней. Не то чтобы ей так нужны были телохранители — для этого еще рано, — но рисковать она не собиралась. Слишком велика возложенная на нее ответственность, чтобы ставить под угрозу всю миссию из-за того, что что-нибудь случится или кто-то узнает ее (в конце концов, эта система была заселена кенийцами).

Пассажирским лифтом все трое отправились через шпиндель в космопорт, где стоял на приколе «Самаку». Чтобы нанять адамистский корабль, она потратила четверть миллиона фьюзеодолларов — сумма ошеломительная, но дело того стоило. Ей надо было добраться до астероидов Дорадо как можно быстрее. Теперь, когда она ускользнула с Транквиллити из-под носа всех разведслужб Конфедерации, а заодно подтвердила их страхи, ее начнут искать по всей галактике. «Самаку» был независимым торговцем; его навигационные системы, сделавшие бы честь военному кораблю, вкупе с обещанной Алкад премией должны были обеспечить недолгий перелет.

Собственно, передача денег капитану стала для Мзу решающим моментом. Все прочие действия, предпринятые ею после бегства с Транквиллити, были неизбежны. Но теперь отступать было нельзя. Люди, к которым она должна была присоединиться на Дорадосах, готовились к ее прибытию тридцать лет. Она была последней, недостающей деталью, чтобы смог завершиться рейс, начатый «Бизлингом» три десятка лет назад. Миссия вступала в конечную фазу. Солнце Омуты должно погаснуть.


«Интари» принялся сканировать окружающее пространство, едва выйдя из червоточины. Удостоверившись, что ни обломков астероидов, ни плотных пылевых облаков, представляющих непосредственную угрозу, поблизости нет, корабль на трех g двинулся к Норфолку.

Система Норфолка была третьей посещенной им с тех пор, как кораблик покинул Трафальгар пять дней назад. Капитану Нагару было не слишком приятно служить у первого адмирала курьером — адамисты по освященной временем традиции предпочитали винить гонца за дурные вести. Очень типично для их сбивчивого мышления и плохо организованных личностей. Тем не менее набранный «Интари» темп очень его впечатлил — немногие космоястребы справились бы лучше.

— У нас могут быть проблемы,— сообщил команде «Интари». — На орбите находится флотская эскадра, идущая ордером для поддержки наземных сил.

Нагар присмотрелся сам, используя органы чувств космоястреба, его уникальное восприятие. Планета воспринималась им как крутобокий провал в пространстве-времени, ее поле тяготения всасывало массу летящей в пространстве межпланетной пыли, выпадающей на ее поверхность. На орбите вокруг провала находилась горстка масс поменьше, ярко светящихся в радиодиапазоне.

— Им следовало отбыть на прошлой неделе, -риторически заметил он.

Подчиняясь его невысказанному желанию, «Интари» покорно направил свои сенсорные пузыри на планету, сдвигая область максимальной чувствительности в оптику. Перед мысленным взором капитана возник Норфолк. Две звезды делили поверхность на ярко расцвеченные полусферы, разделенные узким клинышком настоящей ночи. Территория, залитая карминовым сиянием Герцогини, выглядела совершенно обыденно и вполне соответствовала воспоминаниям «Интари» пятнадцатилетней давности, когда космоястреб посещал эту систему в последний раз. Владения же Герцога усеивали клочки рваных алых туч.

— Они светятся,— сообщил «Интари», приглядевшись к тонкой полосе ночи.

Прежде, чем Нагар успел высказаться по поводу открывшегося ему страшного зрелища, с пульта связи поступил запрос от командующего эскадрой адмирала о цели их прибытия. Когда капитан подтвердил свою личность и личность своего корабля, адмирал передала ему последние данные о ситуации на несчастной аграрной планете. Алые облака, служившие препятствием для всех видов связи, покрывали восемьдесят процентов обитаемых островов. Власти планеты были не в силах поддерживать порядок в пораженных зонах: и армейские, и полицейские части, взбунтовавшись, переходили на сторону мятежников. Даже отряды морской пехоты, посланные в помощь армии, больше не выходили на связь. Вчера перед объединенными силами мятежников пал Норвич, и над городом уже сгущались красные тучи. Эта непонятная субстанция оставалась, пожалуй, единственным, что удерживало адмирала от начала орбитальных бомбардировок. Как, вопрошала она риторически, могли какие-то мятежники добиться подобного эффекта?

— Не могли, — ответил ей Нагар. — Потому что они не мятежники.

И он начал датавизировать эскадре предупреждение первого адмирала по безопасным каналам связи.

Капитан Лайия молчала, покуда не послание не подошло к концу. Когда первый адмирал замолк, она обернулась к своей не менее ошеломленной команде.

— Теперь мы знаем, что случилось на «Танту», — заметил Фурей. — Черт побери, надеюсь, что отправленная адмиралом погоня их настигнет.

Лайия тревожно глянула на него. В мозгу ее шевелились смутные подозрения.

— Ты приволок на борт троих пассажиров с того же взлетного поля, откуда взлетел челнок с «Танту», и в то же самое время. Младшая девчонка пострадала в какой-то странной аварии — ты говорил что-то о необычайном пожаре. И родом они с острова Кестивен, где все это началось.

— Да ну тебя! — запротестовал Фурей. Остальные молча взирали на него с нерешительным подозрением. — Они бежали с Кестивена. И перелет на «Далеком королевстве» они оплатили за несколько часов до пожара.

— У нас системы глючат, — заметила Тилия.

— Да ну? — ядовито произнес Фурей. — Что, еще больше обычного?

Тилия мрачно глянула на него.

— Чуть больше, — серьезно пробормотала Лайия. — Но ничего выдающегося, тут я согласна.

«Далекое королевство», конечно, принадлежало С-2, но это не значило, что компания поддерживала корабль в безупречном состоянии. Теперь всех больше интересует экономия, не то что в те годы, когда она начинала летать.

— Они не одержимые, — проговорил Эндрон.

Лайию изумила прозвучавшая в его голосе мягкая, уверенная властность.

— О?

— Как только Луиза попала на борт, я ее обследовал. Сенсоры работали прекрасно. И медицинская наноника, которой я ее лечил. Если бы она обладала тем энергистическим эффектом, о котором говорил первый адмирал, все сбоило бы.

Лайия обдумала его слова и неохотно согласилась.

— Ты, скорее всего, прав. И они не пытались нас угнать.

— Взлет «Танту» их тоже напугал. Флетчер этих мятежников просто ненавидит.

— Ага. Ладно, разобрались. Остается один вопрос: кто объявит им новости и расскажет, что именно случилось на их родной планете?

Фурей вдруг снова обнаружил, что стал центром всеобщего внимания.

— Ну спасибо большое!

К тому времени, когда пилот добрался через несколько палуб к пассажирскому салону, командующая эскадрой уже принялась отдавать приказы подчиненным ей судам. Два фрегата, «Ладора» и «Левек», должны были остаться на орбите Норфолка, где им полагалось обеспечивать карантин. Любые попытки покинуть планету хотя бы на челноке должны были пресекаться огнем без предупреждения. Любой торговый корабль, прибывающий в систему, должен был вернуться в точку отбытия; неподчинение приказу вызывало немедленный огонь. «Интари» предписывалось продолжить свой рейс. Остальные корабли эскадры возвращались в штаб шестого космофлота на Тропсе за дальнейшими указаниями. «Далекое королевство» освобождалось от контракта вместе с налагаемыми им обязательствами.

После краткого спора с адмиралом Лайия объявила:

— Нам позволено вернуться на Марс. Сколько протянется карантин, никто не знает, а надолго застревать на Тропсе я не хочу. Технически мы все еще на военной службе, так что запрет на гражданские рейсы к нам не относится. В худшем случае пусть адвокаты спорят, когда мы вернемся.

К тому времени, когда Фурей проскользнул в салон, настроение его стало получше. В люк он влетел головой вперед, отчего казалось, будто пассажиры сидят на потолке, — пришлось перевернуться и прицепиться ногами к липучке. Пилот неловко улыбнулся девочкам. Луиза и Женевьева смотрели на него тревожно, будто предчувствуя беду, и все же так доверчиво, что их взгляды ложились на его сердце бременем.

— Сначала хорошая новость, — проговорил он. — Через час мы отбываем к Марсу.

— Здорово, — отозвалась Луиза. — А плохая?

Он отвел взгляд, не в силах видеть их лиц:

— Причина, по которой мы улетаем… Только что прибыл космоястреб с официальным предупреждением от первого адмирала и Ассамблеи. Они считают… что люди становятся… одержимыми. На Атлантисе было сражение, нас предупредил какой-то Латон. Слушайте, с людьми творится что-то странное, и они это так назвали. Мне очень жаль… но адмирал считает, что именно это случилось на Норфолке.

— Вы хотите сказать, что и на других планетах то же самое? — испуганно спросила Женевьева.

— Да.

Фурсй посмотрел на нее, нахмурившись, и по его коже побежали мурашки. В голосе ее не было ни капли недоверия. Дети всегда любопытны… Пилот посмотрел на Флетчера, на Луизу. Оба были встревожены, но не удивлены.

— Вы знали, да? Вы знали!

— Конечно, — Луиза виновато улыбнулась.

— Вы с самого начала знали. Господи Иисусе, что же вы молчали? Если бы мы знали, если бы адмирал… — Голос Фурея прервался.

— Именно, — подтвердила Луиза. Пилота изумило ее самообладание.

— Но…

— Вам тяжело было поверить официальному предупреждению конфедеративной Ассамблеи. Нам, двум девчонкам и земледельцу, вы не поверили бы никогда. Так?

Тяготения в салоне не было, но Фурей ухитрился повесить голову.

— Так, — сознался он.



предыдущая глава | Нейтронный Алхимик: Консолидация | cледующая глава