home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


11


Лесистая долина была первозданно прекрасна, как бывает только в очень старых обиталищах. Сиринкс брела по лесу, подходившему к самым окраинам единственного на Эдене городка, радуясь тому, как много деревьев сохранилось здесь с первых дней обиталища. Пусть стволы их искривились и покосились от старости, но они еще жили. Древние, многовековые деревья не вписывались в упорядоченную, предсказуемую структуру парка, так что обиталище вовсе забросило эту часть своего внутреннего пространства.

Сиринкс не могла припомнить, когда еще была так счастлива, — и окружающая ее красота была не единственной тому причиной.

«Отдаление порождает предвкушение», — с лукавой улыбкой сказал Аули, прежде чем поцеловать ее на прощание сразу после обеда. Наверное, он был прав — он разбирался в людских чувствах еще лучше, чем в сексе. Это и делало его таким великолепным любовником — полная власть, которой он обладал над ней.

«Нет, он точно был прав», — грустно признала Сиринкс. Они расстались полтора часа назад, а тело ее уже отчаянно тосковало по нему. От одной мысли о том, чем они займутся ночью, когда он будет принадлежать ей одной, в груди Сиринкс возникало сладкое томление.

Об их поездке на Эден судачили все друзья и родные. Эта сторона их связи доставляла Сиринкс едва ли не больше радости, чем физическая. Аули было сорок четыре года — на двадцать семь лет больше, чем ей. Выросшая в обществе слишком эгалитарном и либеральном, чтобы его членов можно было шокировать, Сиринкс тем не менее успешно справлялась с этой задачей.

Разница в возрасте давала о себе знать редко, и как раз в этот день выдался такой случай. Аули хотел посетить одну из каверн близ оконечности обиталища, где работали кибернетические системы конца двадцать первого века, сохраняемые в качестве живого музея. Ничего более скучного Сиринкс придумать бы не смогла. Они шли по первому из выращенных обиталищ, созданному пятьсот лет назад, основе их культуры, а Аули хочется смотреть на каких-то древних роботов?

Так что они расстались. Аули пошел к своим паровым машинам, а Сиринкс — погулять внутри обиталища. Эден был куда меньше своих потомков: цилиндр одиннадцати километров длиной и трех — диаметром; скорей прототип, чем первый серийный образец. Звездоскребов на нем не было, и жители его ютились в городке, оседлавшем северную оконечность. И здесь всюду виднелись следы прежних эпох — нынешние обитатели старательно сохраняли примитивные сборные бунгало из металла и композита. Перед каждым домиком лежал нарядный огородик в два шага с древними, чистогенными растениями. Пусть их плоды не отличались ни размером, ни пестротой нынешних потомков, но контекст делал их чем-то большим, чем просто украшение. Они были живой — во всех смыслах — историей.

Сиринкс двинулась, как ей показалось, по тропе, огибая узловатые корни, сплетавшиеся чуть ли не на уровне пояса, пригибаясь, чтобы не зацепить клейкие лозы. Каждый квадратный сантиметр коры покрывали мох и лишайник, наделяя каждое дерево собственной микроэкологией. В лесу было жарко, недвижный воздух переполняла влага. Костюм Сиринкс — тугой топ и коротенькую юбочку, — предназначенный исключительно для того, чтобы подчеркивать в глазах Аули ее девичью фигурку, здесь оказался совершенно неуместен. Разом отсыревшая ткань мешала каждому движению. Прическа погибла в первые же минуты, мокрые волосы грязными прядями рассыпались по плечам. На руках и ногах множились черные и зеленые пятна — боевая раскраска кисти самой природы.

Но несмотря на неудобства, девушка продолжала двигаться вперед. Предвкушение чего-то необычайного гнало ее, нарастая, и к Аули оно уже не имело никакого отношения. Это было что-то иное — скорее ощущение приближающегося божества.

Из густого леса она вышла на берег тихого лесного озера, почти заросшего розовыми и белыми лотосами. По редким участкам чистой воды неслышно скользили черные лебеди. На болотистом бережке стоял домик, совсем не похожий на городские, — сработанный из камня и дерева, приподнятый над водой на сваях. Широкая крыша из сизого сланца выходила далеко за стены, образуя нечто вроде крытой веранды и придавая домику восточный вид.

Движимая скорее любопытством, чем тревогой, Сиринкс пошла к дому. Дом этот казался ей одновременно предельно неуместным и очень подходящим. Совершенно позеленевшие от вековой патины эоловы колокольцы позвякивали тихонько, когда она поднялась по скрипучим ступеням на веранду над озером.

Там ее ждали. Дряхлый китаец в темно-синем шелковом халате сидел в инвалидной коляске, накрыв ноги клетчатым пледом. Лицо его было фарфорово-хрупким, как бывает у очень глубоких стариков, на лысой голове остался только ниспадавший на воротник венчик серебряных нитей на затылке. Даже коляска его была антикварная, из резного дерева, с огромными узкими колесами и хромированными спицами. Мотора на ней не было. Можно было подумать, что старик не сходил с нее годами, так удобно он пристроился в ее объятиях. На перилах восседала сова, не сводя с Сиринкс глазищ.

Старик поднял усеянную печеночными пятнами морщинистую руку и поманил девушку.

— Подойди поближе.

С ужасом осознавая, как безобразно она сейчас выглядит, Сиринкс сделала пару нерешительных шажков. Она покосилась в открытые окна, пытаясь заглянуть в дом, но за рамами колыхалась безликая тьма. Тьма, скрывавшая…

— Как меня зовут?— резко спросил старик. Сиринкс нервно сглотнула.

— Вы — Вин Цит Чон, сэр. Вы изобрели сродство и эденизм.

— Что за неряшливый способ мыслить, дорогая моя. Культуру нельзя изобрести, ее можно только вырастить.

— Простите. Я не… Мне трудно думать.

Во тьме мелькали чьи-то тени, смутно знакомые контуры. Сова тихонько заухала, и Сиринкс виновато отвела глаза, вновь глянув на старика.

— Почему тебе тяжело думать?

Она махнула рукой в сторону окна.

— Там. Люди. Я их помню. Правда. Что я тут делаю? Я не помню.

— Внутри никого нет. Не позволяй своему воображению заполнять черноту, Сиринкс. Ты здесь только с одной целью — повидаться со мной.

— Зачем?

— Потому что у меня к тебе есть очень важные вопросы.

— Ко мне?

— Да. Что есть прошлое, Сиринкс?

— Прошлое суть сумма событий, складывающихся в настоящее, которое…

— Стоп. Что есть прошлое?

Девушка пожала плечами. Ей было мучительно стыдно — стоять вот так перед основателем эденизма и не ответить на такой простой вопрос.

— Прошлое есть мера энтропического распада…

— Стоп. В каком году я умер?

— Ох… В 29-м.

Она выдавила облегченную улыбку.

— А в каком году родилась ты?

— В 258-м.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— И что я есть в тот момент, когда тебе семнадцать?

— Часть множественности Эдена.

— Из чего состоит множественность?

— Из людей.

— Нет. Физически — нет. Из чего она состоит в реальности? Назови мне процесс, связанный со смертью.

— Перенос… О, воспоминания!

— Так что есть прошлое?

— Воспоминания.

Она широко улыбнулась, расправила плечи и ответила формально:

— Прошлое суть память.

— Наконец-то мы продвигаемся вперед. Где то единственное место, в котором твое личное прошлое может обрести форму?

— В моем разуме?

— Хорошо. А в чем смысл жизни?

— В накоплении опыта.

— И это тоже, хотя со своей личной точки зрения добавил бы, что жизни следует быть и восхождением к чистоте и истине. Но в глубине души я остаюсь упрямым старым буддистом даже через столько лет. Поэтому я и не смог отказать твоим психотерапевтам в просьбе поговорить с тобой. Очевидно, я для тебя остаюсь уважаемой персоной.

Губы его дрогнули в улыбке.

— В подобных обстоятельствах с моей стороны помочь в твоем освобождении — это дана, от которой я не мог отказаться.

— Дана?

— В буддизме — дарение, жертва, которая помогает даяка — дающему — на шаг приблизиться к просветлению, позволяя преобразовать его мышление.

— По… понятно.

— Если и вправду так, я буду очень удивлен. Эденизм, похоже, вовсе отошел от религии, чего я, признаться, не предвидел. Однако нынешняя наша проблема гораздо более актуальна. Мы установили, что жизнь есть накопление опыта, а прошлое суть память.

— Да.

— Может ли оно навредить тебе?

— Нет,— гордо ответила она. Очень логичный ответ.

— Ты не права. Если бы так и было, мы не учились бы на ошибках.

— Я учусь на них — да. Но они не причиняют мне вреда.

— Однако прошлое может влиять на тебя. И очень сильно. Полагаю, мы спорим о том, сколько ангелов поместится на острие иглы, но влияние может быть вредоносным.

— Наверное…

— Скажу по-иному: воспоминания могут тревожить тебя.

— Да.

— Хорошо. Как это влияет на твою жизнь?

— Если хватает ума, человек не повторяет уже сделанных ошибок, особенно болезненных.

— Правильно. Таким образом, мы установили — прошлое может управлять тобой, но само тебе неподвластно, так?

— Так.

— А как насчет будущего?

— Сэр?

— Может ли прошлое подчинять себе будущее?

— Оно на него влияет,— осторожно ответила девушка.

— Посредством чего?

— Людей.

— Хорошо. Это называется камма — в западной традиции принцип — «Что посеешь, то и пожнешь». Проще говоря — судьба. Твои действия в настоящем предрешают будущее, но сами основываются на твоей интерпретации прошлого опыта.

— Понятно.

— В этом отношении у тебя серьезная проблема.

— Да?

— Да. Однако прежде чем мы продолжим, я попрошу тебя ответить на вопрос личного свойства. Тебе семнадцать лет; ты веришь в Бога? Не столько примитивное понятие, как тот Творец, которого громогласно восхваляет большинство религий адамистов, но, быть может, некую высшую силу, привносящую порядок во вселенную? Отвечай честно, Сиринкс. Я не рассержусь, каким бы ни был твой ответ. Не забудь, из всех эденистов я, вероятно, наиболее склонен к исканиям духа.

— Я верю… я думаю… нет, боюсь, что не верю.

— Приму это за ответ. В нашем роду подобные сомнения распространены.

— Правда?

— Воистину так. Сейчас я кое-что сообщу тебе о тебе самой, сообщу постепенно, а тебя попрошу подвергнуть каждое высказывание скрупулезному логическому анализу.

— Понятно.

— Это воспринимаемая реальность, и ты помещена сюда, чтобы справиться со своей болезнью.

Старик ласково улыбнулся, взмахом руки предлагая девушке продолжить.

— Если я прохожу лечение, моя болезнь не может быть физического плана — мне не потребовалась бы воспринимаемая реальность. Значит, у меня было нечто наподобие нервного срыва, а это — сеанс психотерапии?

При этих словах у нее бешено заколотилось сердце, но торопливо прогоняемая по сосудам кровь почему-то лишь холодила руки.

— Хорошо. Но, Сиринкс, у тебя не было нервного срыва, и твои мыслительные процессы образцово стройны.

— Тогда почему я здесь?

— Действительно — почему?

— Ох… Внешнее воздействие?

— Да. Крайне неприятные переживания.

— Психотравматический шок.

— Как я уже сказал, твои мыслительные способности впечатляют. Те из нас, кто занимается твоим лечением, блокировали доступ к твоей взрослой памяти, чтобы на эти процессы не оказывала влияния память о шоке. Сейчас ты можешь думать без помех, но в этом состоянии твой интеллект не может функционировать на полную мощность.

Сиринкс широко улыбнулась.

— Хотите сказать, что я вообще-то умнее?

— Я бы сказал — быстрее соображаешь. Но нынешние твои способности для наших целей вполне пригодны.

— А наши цели — это моя психотерапия. Пока моя взрослая память была доступна, я не слушала. Кататония?

— Частично. Твой уход от реальности был вызван тем, что психологи называют психотическим порочным кругом. Те, кто причинил тебе боль, пытались принудить тебя к чему-то невыразимо мерзкому. Ты отказалась — из любви. Все эденисты гордятся твоей стойкостью, но именно это упорство и привело тебя к нынешнему состоянию.

Сиринкс потупилась со смущенной улыбкой.

— Мама всегда говорила, что я упрямица.

— Она была совершенно права.

— Тогда что мне делать сейчас?

— Узреть корень причиненного тебе зла. Шок можно преодолеть; не мгновенно, но как только ты разрешишь себе помнить случившееся, не позволяя ему подмять тебя, как случалось до сих пор, с воспоминаниями и чувствами можно будет справляться постепенно.

— Так вот почему вы говорили о прошлом — чтобы я могла встретить свои воспоминания без страха, потому что они всего лишь воспоминания! Сами по себе они безвредны.

— Великолепно. Сейчас я открою их перед тобой.

Сиринкс напряглась, хотя и понимала, что это глупо, стиснув кулаки и подтянув живот.

— Посмотри на сову,— сказал Вин Цит Чон. — Скажи мне ее имя.

Сова моргнула и расправила крылья. Девушка вглядывалась в пестрый узор охряных и бурых перьев, и те потекли вдруг водой, становясь полночно-синими и лиловыми.

— «Энон»! — вскрикнула она. И остров Перник обрушился на нее лавиной, заставив Сиринкс испуганно вцепиться в перила.

— Не надо, Сиринкс,— попросил «Энон». Вплетенный в эти простые слова поток тоски и отчаяния был так силен, что глаза девушки обожгли слезы. — Не бросай меня снова.

— Никогда. Никогда больше, любимый.

Все тело ее трепетало, откликаясь на прихлынувшие воспоминания многих прошедших лет. И последнее, врезавшееся в память, прежде чем мерзко пахнущая тьма поглотила ее, самое яркое — пыточная и ее палачи.

— Сиринкс?

— Я здесь,— дрожащим голосом уверила она космоястреба. — Я в порядке, я не уйду.

— Ты спасла меня от них.

— Как я могла поступить иначе?

— Я люблю тебя.

— А я тебя.

— Я был прав,— промолвил Вин Цит Чон.

Подняв глаза, Сиринкс увидала на лице старика мягкую улыбку. Разбежавшиеся по лицу морщинки делали его еще древней.

— Сэр?

— Сделав то, что я совершил столетия назад. Открыв людям таящиеся в них любовь и горечь. Только это позволяет нам смиряться с тем, что мы есть. Ты живое доказательство тому, Сиринкс. Благодарю тебя за это. Теперь открой глаза.

— Они открыты.

Он театрально вздохнул.

— Какая зануда. Тогда закрой!

Сиринкс открыла глаза и увидела над собой небесно-голубой потолок. Темные пятна по краям поля зрения сгустились и превратились в три озабоченных склонившихся над ней лица.

— Привет, мам, — прошептала она. Говорить было тяжело, и все тело ныло, точно затянутое в тесный комбинезон. Афина заплакала.


В редакторской было пятнадцать голоэкранов, выстроившихся вдоль стены шеренгой. Все они работали, и разнообразие выведенных на них образов впечатляло — от вида на Амариск с тысячекилометровой высоты с клубами алых туч, растекающимися вверх по течению притоков Джулиффа, до чудовищно жаркой космической битвы над Лалондом, от разгрома наемников Резы Мейлина при деревне Памьерс до стайки возбужденных ребятишек, выбегающих из деревенского дома навстречу подъезжающему вездеходу на воздушной подушке.

Из пятерых собравшихся за редакторским столом четверо взирали на экраны с тем нервозным энтузиазмом, который неизменно отличает зрителей действительно масштабных катастроф, в которых страдания отдельных людей затмевает общая зрелищность происходящего. Затесавшаяся среди коллег Келли поглядывала на свою работу с отстраненностью, которой была обязана в основном запущенной через нейросеть программе-транквилизатору.

— Больше резать нечего, — запротестовала Кейт Элвин, старший редактор отдела новостей.

— Мне не нравится, — заметил Антонио Уайтлок, глава отделения «Коллинз» на Транквиллити, бюрократ с шестидесятилетним стажем, пробравшийся наверх из отдела экономических новостей. Для Транквиллити — почти идеальный начальник, но с молодыми вольными репортерами вроде Келли Тиррел отношения у него не складывались. Репортаж с Лалонда перепугал его до безъязычия. — Невозможно пускать новости на три часа.

— Яйца отрасти! — огрызнулась Келли. — Три часа — это только самые сливки.

— Которые сливать пора, — пробурчал Антонио себе под нос, покосившись на новую капризную суперзвезду агентства. Ее бритый череп выглядел на удивление пугающе, а история с беднягой Гарфилдом Лунде разнеслась по всей конторе. Маркетинговый отдел вечно жаловался на использование нестандартных отличительных черт. Когда Антонио пытался вспомнить ту симпатичную, женственную особу, что месяц назад представляла утренний блок новостей, ему начинало казаться, что одержимые все же добрались до Транквиллити.

— Баланс великолепный, — заметила Кейт. — Мы включили основные вехи проваленной миссии и даже намек на хэппи-энд — спасательную операцию. Это было просто гениально, Келли.

— Ну спасибо. Я бы никогда не отправилась с Хорстом и наемниками на ту ферму, если бы из этого нельзя было сделать репортаж.

Сарказм Келли отскакивал от редактора, как от стенки горох; в отличие от Антонио, Кейт сама когда-то была репортером, и ей нередко приходилось снимать под огнем.

— Этот вариант соответствует обеим нашим корпоративным целям, Антонио. Во-первых, слухи бурлят с момента возвращения «Леди Макбет», нашему отделу маркетинга даже не надо рекламировать новостной блок. Сегодня нас будет смотреть весь Транквиллити. У меня есть данные, что все время репортажа Келли наши конкуренты будут гнать повторы «мыла». А как только наши слушатели возьмут доступ, оторваться они не смогут. Мы даем им не просто мультисенсорные картинки с войны — мы рассказываем им историю. Это всегда цепляет. Наши расценки на рекламу в этом блоке составят полмиллиона фьюзеодолларов за тридцать секунд.

— На одну передачу, — проворчал Антонио.

— Не на одну, в том-то и прелесть. Конечно, сегодняшнюю передачу все запишут. Но Келли привезла клипов на тридцать шесть часов, плюс к тому у нас есть записи со внешних сенсоров «Леди Макбет» с той секунды, как они вошли в систему Лалонда. Мы еще месяц сможем доить эту тему — интервью со специалистами, документальные фильмы, анализы текущего положения вещей. Мы победили в войне за рейтинги на ближайший год, и обошлось нам это дешево.

— Дешево?! Ты знаешь, сколько мы выложили этому долбаному «Лагранжу» Калверту за записи с сенсоров?

— Дешево, — повторила Кейт. — Только сегодняшний показ окупит все. А с правами на бессистемное распространение мы учетверим доходы группы «Коллинз».

— Если мы сможем куда-то передать программу, — заметил Антонио.

— Конечно, сможем. Ты брал доступ к указу о запрете на гражданские рейсы? Черноястребы могут, не покидая планетарной зоны выхода, датавизировать копию в наши местные конторы. Капитанам придется приплатить, но немного, потому что они и так теряют доход, сидя на причальных уступах. Это сработает. Мы все после этого засядем в головном офисе.

— Что «после этого»? — поинтересовалась Келли.

— Брось, Келли. — Кейт стиснула ее плечо. — Мы знаем, что тебе пришлось тяжело, мы все видели. Но карантин не позволит одержимым распространиться, и теперь, когда мы знаем, что случилось, силы безопасности смогут сдерживать их, если они все же прорвутся. На Лалонде они победили, потому что планета попалась отсталая.

— Ну конечно. — Келли держалась исключительно на программных стимуляторах. В голове у нее звенел поглотитель токсинов усталости. — Теперь, когда мы все поняли, спасти галактику — плевое дело. В конце концов, мы боремся всего лишь с покойниками.

— Келли, если ты не сдюжишь, так и говори, — бросил Антонио и выложил свой козырь: — Мы можем вызвать другую ведущую. Кирсти Мак-Шейн.

— Эта сука!!!

— Тогда действуем по графику?

— Я хочу вставить побольше кадров из Памьерса и Шона Уоллеса. Это единственное, что может прояснить зрителям наше положение.

— Уоллес вгонит всех в депрессию. Он все интервью талдычил тебе, что одержимых не победить.

— Именно так. Кадры с Шоном — ключевые. Он сказал то, что нам следует осознать первым делом, чтобы решить проблему.

— А именно?

— Смерть. Все мы умрем, Антонио. Даже ты.

— Нет, Келли, такой уклон я одобрить не могу. Это не лучше, чем церемония Спящего Бога тиратка, которую ты сняла.

— Зря я вам позволила ее вырезать. Никто прежде не знал, что у тиратка есть религия.

— Сейчас не время изучать обычаи ксеноков, — заметил Антонио.

— Келли, кусок с тиратка мы вставим в документальный фильм, попозже, — заметила Кейт. — Сейчас нам надо скомпоновать финальную версию репортажа. До он-лайна сорок минут.

— Хотите меня ублажить — верните все интервью с Шоном.

— Мы вставили половину, — запротестовал Антонио. — Все ключевые фразы остались.

— Черта с два. Слушайте, мы должны объяснить людям, что такое одержание, показать его суть, — воскликнула Келли. — Пока что большинство граждан Конфедерации знакомо только с этим дурацким предупреждением Ассамблеи. Для них это абстракция, чья-то чужая беда. А люди должны понять, что не все так просто и физической безопасности мало, чтобы избавиться от этой проблемы. Мы должны взглянуть и на ее философскую сторону.

Антонио с гримасой схватился за лоб.

— Ты не понял, да? — взвилась Келли. Рука ее взметнулась, указывая на переполненные кошмарными кадрами экраны. — Вы что, не видели ничего? Или не поняли? Вот что надо показать людям! Я могу это сделать. Не Кирсти, дуреха эта, Мак-Шейн. Я там была! И я смогу въяве показать это тем, кто будет смотреть новости.

Антонио покосился на голоэкран, где Пэт Халахан мчался через дымящиеся развалины Памьерса, расстреливая своих чудовищных противников и превращая их в кровавые ошметки.

— Здорово. Это нам и нужно.


Все шло не так, как ожидала Иона. Когда они вошли в ее дом, Джошуа даже не глянул на дверь спальни, не говоря уже о том, чтобы проявлять нетерпение. А ведь прежде бывали времена, когда они не успевали дойти до кровати, прежде чем вся ее юбка оказывалась на талии.

И все же она чувствовала, что виной тому не только пережитое им потрясение. Он был не испуган, а лишь задумчив и встревожен. Для Джошуа — весьма нехарактерное состояние.

Он принял душ, перекусил наскоро и улегся на большой диван. Иона, пристроившись рядом с ним, даже не осмелилась коснуться его руки.

— Может, это из-за той девчонки на Норфолке? -с сомнением подумала она.

— Он пережил тяжелые дни, -ответил Транквиллити. — Следовало ожидать, что он станет вести себя менее бурно.

— Но не так же. Я вижу, что он потрясен, но тут что-то большее!

— Разум человека постоянно взрослеет. И скорость этого взросления определяется внешними факторами. Если после Лалонда он стал ответственней, разве это плохо?

— Смотря чего хочешь. Джошуа был для меня идеальным любовником. Самым… беспроблемным. Обаятельный авантюрист, который никогда не предъявит на меня своих прав.

— Ты, кажется, еще упоминала что-то о сексе.

— И это тоже, верно. Это было прекрасно и совершенно необременительно. Это я его выбрала, помнишь? Что еще нужно женщине, несущей такую ответственность? Он никогда не попытался бы вмешаться в мои обязанности Повелительницы Руин. Политика его не интересует вовсе.

— Муж был бы предпочтительней любовника. Муж, который всегда был бы рядом с тобой.

— Ты мой супруг.

— Ты любишь меня, а я люблю тебя; иначе быть не могло — я породил тебя. Но ты все же человек, и тебе нужен спутник твоего рода. Вспомни о капитанах космоястребов — вот тебе превосходный пример сращения разумов.

— Знаю. Может, я просто ревную?

— Его к той девочке с Норфолка? Ты знаешь, сколько у Джошуа перебывало любовниц?

— Не к ней… — Иона окинула взглядом профиль глядевшего в морское окно Джошуа. — К себе. К той Ионе, что была год назад. Старая история — не знаешь, что ценить, пока не потеряешь.

— Он рядом. Протяни руку. Он нуждается в утешении не меньше тебя.

— Его здесь нет. Он уже не тот Джошуа. Ты видел, как он летает? Когда я смотрела запись Гауры о том пролете через точку Лагранжа, у меня чуть сердце не остановилось. Я и не представляла, насколько он умелый капитан. Как могу я отнять у него это? Он и живет ради космоса, ради того, чтобы летать на «Леди Мак». Помнишь наш с ним последний спор, перед тем как он улетел на Лалонд? Думаю, он был прав. Он достиг своего призвания. Жажда летать впечатана в его гены, как в мои — стремление править. Я не могу отнять у него космос, так же, как он не может отнять у меня тебя.

— По-моему, ты немножко перестаралась с этой метафорой.

— Может быть. Мы были молоды и веселы. И это было прекрасно. Память остается со мной.

— Весело было ему. А ты беременна. Он несет ответственность перед ребенком.

— Да? Мне не кажется, что в наши дни матери нужен здоровенный охотник-собиратель, чтобы не умереть с голоду. А моногамия с увеличением продолжительности жизни становится все более затруднительной. Генинженерия сделала больше, чтобы разрушить старый обычай «покуда смерть не разлучит нас», чем все радикальные движения вместе взятые.

— Разве твое дитя не заслуживает любви?

— Мое дитя будет любимо. Как ты можешь сомневаться в этом?

— Я не подвергаю сомнению твои намерения. Я указываю на практические трудности. В данный момент ты не можешь предоставить ребенку полноценной семьи.

— Это… реакционное понятие.

— Признаюсь, я довожу аргумент до абсурда. Я не склонен к фундаментализму, я лишь пытаюсь направить твои мысли. Все в твоей жизни было предопределено и учтено, кроме этого ребенка. Зачатие — это целиком и полностью результат твоего решения. Я не хочу, чтобы оно оказалось ошибкой. Я слишком тебя люблю.

— У отца были и другие дети.

— Которых передали эденистам, чтобы они могли вырасти в самой большой семье из всех возможных — семье размером с целый мир.

Иона едва не рассмеялась вслух.

— Подумать только — Салдана становятся эденистами! В конце концов мы совершили этот переход. А король Алистер об этом знает?

— Ты уклоняешься от ответа, Иона. Одно дитя Повелителя Руин воспитывается рядом со мной и под моим присмотром — наследник. Остальные — нет. Как родительница ты отвечаешь за будущее своих детей.

— Ты хочешь сказать, что зачав это дитя, я поступила безответственно?

— На этот вопрос отвечать тебе. Ты рассчитывала, что Джошуа останется дома примерным отцом? Даже ты могла бы догадаться, насколько это маловероятно.

— Господи, сколько споров, и все из-за того, что у Джошуа мрачный вид.

— Прости. Я расстроил тебя.

— Нет. Ты сделал то, что и намеревался — заставил меня подумать. Для многих людей это процесс болезненный, особенно если действовать как я — не осознав последствий. Я в результате обижаюсь и начинаю огрызаться. Но я поступлю так, как лучше для ребенка.

— Я знаю.

В мысленном голосе обиталища прозвучала такая нежность, что Иона покраснела.

— Я волновалась, пока тебя не было, — проговорила она, прижимаясь к Джошуа.

Тот глотнул Норфолкских слез из бокала.

— Тебе еще повезло. Я большую часть времени трясся от страха.

— Ага. «Лагранж» Калверт.

— Господи, хоть ты не начинай!

— Не хотел известности — не надо было продавать записи с сенсоров «Леди Мак» в «Коллинз».

— Келли трудно отказать.

Иона прищурилась.

— Понимаю.

— Я хочу сказать, от таких денег отказаться непросто. Особенно в моем положении. Плата от Терранса Смита не покроет ремонта «Леди Мак». А Компания Освоения Лалонда едва ли выплатит мне остаток по контракту, потому как на Лалонде развивать уже особенно нечего. А вот деньги от «Коллинз» покроют все убытки, и еще останется.

— И не забывай, сколько ты заработал в рейсе на Норфолк.

— И это тоже. Но их я трогать пока не хотел. Они у меня вроде заначки на тот день, когда все наконец устаканится.

— Мой герой-оптимист. Ты правда думаешь, что все утрясется?

Джошуа не нравилось направление, в котором двинулась их беседа. Он достаточно изучил Иону, чтобы понять — она ведет его, надеясь исподволь подобраться к теме, которую хочет обсудить на самом деле.

— Кто знает… Закончим разговор о Доминике?

Иона подняла голову от его плеча и озадаченно воззрилась на Джошуа.

— Нет. А почему ты спросил?

— Не знаю… Мне показалось, что ты хочешь поговорить о нас и о том, что будет дальше. Мои первоначальные планы здорово перекроили Доминика и «Линии Васильковского».

— «Дальше» не будет, Джошуа, потому что мы никогда не вернемся к той жизни, что вели раньше. Реальность посмертия изменила взгляд людей на свое существование, и это уже навсегда.

— Да. Если вдуматься… это тяжело перенести.

— Это твой глубокий анализ ситуации?

На миг Ионе показалось, что она его обидела, но Джошуа выдавил слабую усмешку — значит, не сердится.

— Да, — тихо и серьезно проговорил он. — Перенести это тяжело. За два дня на Лалонде я трижды едва не погиб. Соверши я одну ошибку, Иона, всего одну, и я был бы мертв. Только не в том смысле, в котором мы раньше это понимали, я оказался бы в бездне. И если Шон Уоллес не соврал — а я подозреваю, что он не врал, — то я уже выл бы беззвучно, требуя выпустить меня обратно, кому бы и чего бы это ни стоило.

— Это… ужасно.

— Да. Я послал Варлоу на смерть. Мне кажется, он знал это еще до того, как вышел из шлюза. И теперь он там… или тут — в общем, с остальными душами. Может быть, он даже смотрит на нас сейчас и молит дать ему жизнь. Беда в том, что я у него в долгу. — Джошуа откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. — А вопрос в том — настолько ли?

— Если он был твоим другом, он не спросит.

— Может быть.

Иона встала и потянулась за бутылкой, чтобы плеснуть себе еще Норфолкских слез.

— Я скажу ему,— сообщила она Транквиллити.

— Надеюсь, ты не просишь моего благословения?

— Нет. Но твое мнение мне пригодилось бы.

— Хорошо. Мне кажется, что сил на это задание у него достанет; сил у него в избытке. Наилучший ли он кандидат, для меня до сих пор остается под вопросом. Он, без сомнения, взрослеет, и сознательно предавать тебя он не станет. Но его импульсивность говорит против него.

— Да. Но эту его черту я ценю выше всех прочих.

— Знаю. И даже готов согласиться с этим, когда речь заходит о твоем первенце и моем будущем. Но имеешь ли ты право рисковать, когда речь заходит об Алхимике?

— Может быть, и нет. Хотя есть способ обойти это препятствие. И я не могу сидеть сложа руки.

-Джошуа?

— Да? Извини, не хотел впадать при тебе в депрессию.

— Ничего. У меня тоже есть проблема.

— Ты знаешь, я помогу тебе чем сумею.

— Это хорошо, потому что я тебя и так собиралась просить о помощи. Я не уверена, могу ли доверить это дело кому-то другому. Не знаю даже, могу ли довериться тебе.

— Звучит… интересно.

Иона вздохнула, набираясь решимости, и проговорила:

— Ты помнишь, примерно год назад с тобой связалась некая Алкад Мзу по поводу чартерного рейса?

Джошуа торопливо провел поиск по клеткам памяти своей нейросети.

— Было такое. Она заявила, что хочет побывать в системе Гариссы. Что-то вроде мемориального пролета. Идея была нелепая, и второго звонка от нее я не дождался.

— И слава богу! С этим вопросом она обращалась к шести десяткам капитанов.

— Шестидесяти?!

— Да. Мы с Транквиллити считаем, что это была попытка запутать агентов разведок, державших ее под наблюдением.

— А…

Инстинкт заставил его захлопнуть рот. Эти слова означали беду, близкую и страшную. Джошуа испытал мгновенное острое сожаление и одновременно радость, что они с Ионой не прыгнули сразу в постель, как в старые времена (год назад — жуткая древность, ха!). Для него такое поведение было странным, но в своих чувствах Джошуа до сих пор не мог разобраться… и Иону его сугубо дружеское отношение тоже выбило из колеи.

Так легко было бы переспать с ней, но Джошуа уже не мог заставить себя заниматься пустым сексом с близким человеком. Это было все равно что предательство. «Не могу так поступить с ней. Это для начала».

Иона опасливо-вопросительно глянула на него. Этот взгляд таил в себе приглашение.

«Ты еще можешь отказаться».

Так легко было забыть, что эта двадцатилетняя блондинка технически представляет собой правительство обиталища, что ее головка хранит горы государственных и межпланетных тайн. Тайн, быть посвященными в которые опасно; эти, как правило, самые интересные.

— Продолжай, — выговорил Джошуа. Иона едва заметно улыбнулась.

— На Транквиллити свили себе гнездышки восемь разных контор, и вот уже двадцать пять лет они следили за доктором Алкад Мзу.

— Почему?

— Они считают, что незадолго до уничтожения Гариссы она создала некое супероружие. Оно называлось Алхимиком. Что это такое и как действует, не знает никто, но гарисский департамент обороны вкладывал миллионы, чтобы спешно построить его. Разведка флота ведет это дело уже тридцать лет — с того момента, как слухи о существовании Алхимика просочились впервые.

— В тот вечер в баре Харки я видел, что за ней следуют трое, — проговорил Джошуа, прогнав через нейросеть программу поиска и распознавания. — Черт, ну конечно! С Омуты сняты санкции, а это они совершили гарисский геноцид. Ты не думаешь, что она…

— Она уже. Это секретные сведения, но на прошлой неделе Алкад Мзу сбежала с Транквиллити.

— Сбежала?

— Да. Она появилась у нас двадцать шесть лет назад и работала над леймилским проектом. Мой отец обещал флоту Конфедерации, что ей не позволят ни улететь, ни передать техническую информацию по Алхимику другим правительствам или астроинженерным конгломератам. Решение было почти идеальное — всем известно, что Транквиллити не стремится к экспансии, и в то же время обиталище лично могло присматривать за доктором. Единственной альтернативой стала бы немедленная ее казнь. Мой отец и тогдашний первый адмирал согласились, что Конфедерация не должна получить доступ к новому оружию Судного дня. Хватит с нас антиматерии. Я следовала этой политике.

— До прошлой недели.

— Да. К сожалению, она выставила всех нас идиотами.

— Я считал, что Транквиллити полностью контролирует свои внутренние помещения. Как она могла выбраться без вашего ведома?

— Твой приятель Мейер ее вытащил. «Юдат» прыгнул внутрь обиталища и принял ее на борт. Мы никак не могли его остановить.

— Господи! Я думал, это я в точке Лагранжа рисковал.

— Именно. И как я уже сказала, ее побег оставил нам в наследство уйму проблем.

— Она отправилась за Алхимиком?

— Трудно представить другую причину, особенно учитывая фактор времени. Единственное, что меня удивляет, — почему Алхимика не применили раньше?

— Санкции. Нет… — Джошуа задумался. — Блокаду обеспечивала единственная эскадра. Налет мог бы увенчаться успехом, особенно если, как ты говоришь, достаточно было одного залпа с одного корабля.

— Именно. Чем больше мы узнаем о докторе Мзу, тем меньше понимаем ситуацию вокруг Алхимика. Но я не думаю, что в ее конечной цели можно сомневаться.

— Точно. Так что она улетела, чтобы забрать оружие и применить. «Юдат» может нести немалый груз, а Мейер в свое время побывал в бою, ему не впервой.

Вот только… Джошуа знал Мейера — хитрый старый жук, конечно, но есть большая разница между случайным боевым заданием и уничтожением целой ничего не подозревающей планеты. На это Мейер не пойдет ни за какие деньги. И Джошуа не назвал бы с ходу ни одного независимого торговца, который пошел бы. Жестокость в подобных масштабах была прерогативой правительств и маньяков.

— Меня больше тревожит использование, — проговорила Иона. — Как только Алхимик заработает, станет ясно, что он делает. А отсюда можно вывести принцип его действия. Алхимиков поставят на конвейер, Джошуа. Мы должны остановить это. У Конфедерации хватает проблем с антиматерисй и вот теперь — с одержимыми. Мы не имеем права вводить в уравнение новое неизвестное ужаса.

— Мы? Господи! — Джошуа откинул голову на подушки, желая, чтобы это была каменная стена, о которую так удобно биться головой. — Дай догадаюсь… Ты хочешь, чтобы я отправился за ней в погоню. Так? Обогнать все разведки Конфедерации, включая флотскую. Найти ее, похлопать по плечу и ласково так сказать: все забыто, Повелительница Руин просит тебя вернуться домой… о, и кстати, если ты тридцать лет лелеяла свой план — свою манию — уничтожить Омуту, можешь на это насрать! Господи Иисусе Христе, Иона!..

Она серьезно покосилась на него:

— Ты уверен, что хочешь жить во вселенной, где каждый обиженный псих может заполучить оружие Судного дня?

— Не задавай таких тяжелых вопросов, утонуть можешь.

— Джошуа, наш единственный шанс — вернуть ее. Или убить. И кому ты это доверишь? Если на то пошло, кому я могу это доверить? Некому, Джошуа. Кроме тебя.

— Зайди в бар Харки вечерком, и там ты найдешь сотню ветеранов заплечных дел, которые возьмут твои деньги и выполнят задание без лишних вопросов.

— Нет, это должен быть ты. Во-первых, потому что я тебе доверяю. Действительно доверяю. Особенно после того, что ты сделал на Лалонде. Во-вторых, у тебя есть все, что нужно для дела, корабль и контакты в подходящих областях. В-третьих, у тебя есть веская причина.

— Да ну? Ты еще не сказала, сколько ты мне заплатишь.

— Сколько захочешь. Я, в конце концов, государственный казначей. Хотя бы до тех пор, пока все мое не унаследует малыш Маркус. Хочешь завещать эту проблему нашему сыну, Джошуа?

— Черт, Иона, это уже…

— Удар ниже пояса? Извини, Джошуа, но нет. Все мы несем ответственность перед кем-то. Ты от своей долго уклонялся. Я тебе всего лишь напомнила.

— Ну здорово! Теперь это уже моя проблема?

— Никто в галактике не может сделать это твоей проблемой, Джошуа, кроме тебя. Я всего лишь снабжаю тебя данными.

— Хорошо устроилась. Это я, между прочим, буду в дерьме сидеть, не ты.

Глянув на Иону, Джошуа ожидал увидеть ее обычное дерзкое выражение, с каким она всегда пыталась его переупрямить. Но вместо этого он увидел в ее глазах лишь тревогу и печаль. Сердце разрывалось при виде такого выражения на столь прекрасном лице.

— Слушай, и вообще, по всей Конфедерации объявлен карантин. Я не могу отправить «Леди Мак» в погоню, как бы мне этого ни хотелось.

— Карантин относится только к гражданским судам. «Леди Макбет» будет перерегистрирована как звездолет правительства Спокойствия.

— Черт… — Он усмехнулся в потолок и всухую сглотнул. — Ну ладно, попробовать-то можно.

— Ты полетишь?

— Я только поспрашиваю кое-кого в нужных местах. И все, Иона. На подвиги я не подписывался.

— И не надо. Я помогу.

— Ну да.

— Да! — ответила Иона, задетая за живое. — Для начала я могу выделить тебе приличных боевых ос.

— Здорово. Никаких подвигов, пожалуйста, но на всякий случай прихвати с собой плутония с тысчонку мегатонн.

— Джошуа… я не хочу, чтобы ты оказался беззащитным. Мзу будут искать очень многие, но никто из них не станет вначале задавать вопросы.

— Изумительно.

— И я могу отправить с тобой приставов. Когда ты будешь стоять на стыковке, они пригодятся тебе в качестве телохранителей.

Джошуа попытался найти аргумент против этой затеи, но не сумел.

— Хорошо. Грубо, но здорово.

Иона улыбнулась. Этот тон был ей знаком.

— Все решат, что они просто космоники, — пропела она.

— Ладно, остается всего одна крошечная проблемка.

— Какая?

— Откуда начинать поиски? Я хочу сказать, господи, Мзу ведь не дура, она не рванет прямо в систему Гариссы, чтобы забрать там Алхимика. Она может оказаться где угодно, в любой из восьмисот шестидесяти обитаемых систем.

— Думаю, она отправилась в систему Нарок. Во всяком случае, туда был направлен вектор червоточины «Юдата». Не лишено смысла: Нарок заселен кенийцами, она может найти там сочувствующих.

— А откуда тебе это известно? Я думал, только космоястребы и черноястребы могут ощущать червоточины друг друга.

— На наших платформах СО стоят прекрасные сенсоры.

Она лгала — Джошуа ощутил это сразу. Но страшней лжи была ее причина. Потому что причины этой Джошуа не мог придумать. Он не понимал, что такого следует скрывать от него, единственного человека, которому Иона могла доверить такое щекотливое задание. Она хранила какую-то тайну, и тайна эта была страшнее Алхимика. Господи…

— Знаешь, а ты была права. В тот вечер, когда мы познакомились на вечере у Доминики, ты мне кое-что сказала. И ты была права.

— И что я сказала?

— Что я не в силах тебе отказать.


Джошуа ушел час спустя, чтобы присмотреть за ремонтом «Леди Мак» и собрать разбежавшуюся команду. Поэтому он оказался в числе тех немногих, кто пропустил первый репортаж Келли. Оптимизм Кейт Элвин оказался вполне обоснованным. Фирмы-конкуренты даже не пытались дать отпор. К записанным Келли на Лалонде сенсвизам взяло доступ девяносто процентов населения Транквиллити. Эффект оказался, как и было предсказано, ошеломляющим, хотя поначалу этого никто не заметил. Слишком хорошо отредактировали этот репортаж, соединяя короткие отрывки в массированной атаке на чувства зрителей. И только потом, когда мелькание образов и звуков перестало отвлекать внимание, люди начали осознавать, что принесли с собой одержимые.

Эффект был равнозначен подействовавшей на все население разом легкой депрессивной программе или коммунальному вирусу. Да, после смерти телесной человека ждала новая жизнь. Но даже праведникам и святым в ней уготованы были вечные мучения. И Бога не было в ней — любого из богов, — и даже многочисленных пророков Творца что-то не было видно; ни жемчужных врат, ни озер серных, ни Суда, ни Геенны, ни Спасения. Наградой за любую как угодно прожитую жизнь было абсолютное ничто. И единственной надеждой для умерших оставалось вернуться, чтобы одерживать живущих. Слабое утешение за добродетельное мирское бытие.

И примириться с тем, что вселенную осаждают рвущиеся из бездны погибшие души, было нелегко. Люди по-разному реагировали на явившееся откровение. Самым распространенным способом было упиться, или обкуриться, или обстиматься до бессознания. Некоторые ударялись в религию. Другие становились фанатичными агностиками. Третьи обращались за утешением к психиатрам. Иные (кто поумнее и побогаче) потихоньку обращали все внимание и сбережения на строительство ноль-тау-мавзолеев.

Одно психиатры заметили сразу: эта депрессия никого не довела до самоубийства. Постоянными признаками ее были постепенное снижение эффективности труда, нарастающая апатия и злоупотребление успокоительными и стимулирующими программами. Поп-психологи немедля окрестили это состояние синдромом «а чего пуп рвать?»

За Транквиллити обвал последовал по всей Конфедерации, и симптомы его оставались неизменными, какую этническую культуру ни взять. Никакая идеология, никакая религия не могли защитить людей от этого шока. Только эденизм оказался более устойчивым, хотя и эта культура не осталась незатронутой.

Антонио Уайтлок нанял двадцать пять черноястребов и независимых торговцев-адамистов, чтобы распространить клипы Келли по конторам «Коллинз» по всей Конфедерации. Насыщение рынка заняло три недели — несколько больше оптимума, — но местные флоты из-за карантина готовы были палить во все, что движется. Некоторые правительства, скатывавшиеся к диктатуре, пытались вовсе запретить распространение репортажа, но клипы просто уходили в подполье, что только добавляло доверия к их содержанию. Исход этот был крайне неудачным, потому что во многих случаях волны распространения репортажа сталкивались и взаимодействовали с двумя другими расходящимися по Конфедерации информационными потоками — скорбными вестями с захваченной Аль Капоне Новой Калифорнии и подпольно распространяемой записью искусительного приглашения Киры Салтер.


Едва выйдя из червоточины, «Миндори» набрал восемь g. Сенсоры Росио Кондры немедленно уловили множество масс. Троянское скопление имело в поперечнике двадцать миллионов километров, и вокруг его центральной точки колебались сотни астероидов среднего размера, десятки тысяч булыжников, пылевых скоплений и туч ледяной крупы, резонируя в такт слабым гравитационным полям. «Миндори» распахнул крылья, и перья его ударили в вакуум.

Росио Кондра преобразил адова сокола в гигантскую птицу. Три кормовых плавника-культяшки вытянулись и расширились. Нос корабля вытянулся, по кораллу потянулись трещины и складки, углубляясь, подчеркивая летящие контуры звездолета. Блуждающие зеленые и лиловые узоры померкли, смытые наплывом глухой черноты. На корпусе пропечатались густые глянцевые перья. Он стал конем, достойным падшего ангела. Могучие взмахи его крыл взвихрили космическую пыль бешеными смерчами. На теле его замерцали радарные и лазерные сенсоры. Росио Кондре пришлось долго экспериментировать, прокачивая энергистические потоки через свои нервные клетки, прежде чем он нашел тот уровень, при котором электронные системы адова сокола продолжали функционировать, хотя эффективность их оставляла желать лучшего. До тех пор, покуда одержатель оставался спокойным и направлял свою силу осторожно и точно, процессоры работали. Большинство их, по счастью, было биотехническими, да к тому же армейского качества. И все равно боевых ос приходилось запускать аварийными твердотопливными ракетами, хотя, отдалившись от корабля, они быстро входили в строй, так что окно уязвимости для них оставалось узким. По счастью, энергистика никак не влияла на его чувство массы, являвшееся побочным эффектом искажающего поля. Если только на него не набросятся несколько вражеских космоястребов, он вполне сумеет постоять за себя.

Нацеленные на него пучки электромагнитного излучения исходили из точки в десяти тысячах километров впереди. Астероид Коблат, новое и совершенно незначительное провинциальное поселение в троянском скоплении, после полутора веков интенсивного развития и инвестиций еще не доказал своей экономической ценности. В Конфедерации таких поселений были тысячи.

Коблату по незначительности не полагалось даже патрульного корабля от оборонительного союза системы Тувумба, а на платформы СО компания-основатель, само собой, разоряться и не подумала. Единственное, чем правящий совет астероида смог откликнуться на угрозу галактике, — сделать наконец апгрейд сенсорам диспетчерской службы и навесить на два межпланетных грузовика по дюжине боевых ос, неохотно выделенных Тувумбой. Выглядело это, как и любая реакция поселения на события в мире, жалко.

Сейчас это было особенно заметно. Само появление адова сокола, точка выхода, скорость, полетный вектор и отказ назвать себя могли означать только одно — это был вражеский корабль. Оба вооруженных межпланетника вышли на вектор перехвата, ковыляя на своих полутора g, безнадежно обойденные противником еще до того, как запустили термоядерные движки.

С Коблата на Пинджарру, столицу скопления, находившуюся в четырех миллионах километров, где стояли у причала три боевых звездолета, ушел призыв о помощи. Активировались аварийные программы астероида, пусть и не способные справиться с ситуацией. Опускались межсекционные перегородки, перепуганные жители торопились в убежища в самых глубоких слоях, чтобы там пересидеть атаку, в ужасе ожидая штурма и проникновения одержимых.

И ничего не случилось. Приближающийся адов сокол открыл стандартный канал связи и датавизировал в общую сеть астероида сенсозапись, а потом исчез, нырнув в отворившийся на миг зев червоточины. Контуры его уловила лишь пара оптических сенсоров, но их записям потом все равно никто не поверил.

Когда Джед Хинтон выбрался наконец из убежища, к которому был приписан, он почти мечтал, чтобы тревога продлилась еще несколько часов. Все же что-то новенькое, иное, другое — большая редкость в жизни семнадцатилетнего Джеда.

Когда он вернулся в семейную квартиру — четыре комнаты, вырубленные в скале на третьем уровне (тяготение в две трети стандарта), — мамаша с Диггером опять ругались из-за чего-то. С тех пор как Коблата достигло предупреждение конфедеративной Ассамблеи, свары эти почти не прекращались. Рабочие смены урезались — компания сокращала производство, пережидая кризис, чтобы развернуться позднее. А короткие смены означали, что Диггер почти все время сидел дома или в баре «Синий фонтан» на пятом уровне, когда мог себе позволить.

— Чтоб они заткнулись! — пробормотала Гари, когда сквозь дверь спальни донесся очередной шквал воплей. — Думать не могу в таком шуме.

Она сидела за столом в гостиной, пытаясь сосредоточиться на изображении над процессорным блоком. Экран заполняли мелкие буквы с вкраплениями диаграмм — курс софтверной архитектуры. Учебные импринтеры вдолбили этот курс в голову Джеда пять лет назад. Гари была всего на три года его младше, и ей следовало бы давно одолеть курс, но что-то в ее генах не позволяло лазерным импринтерам делать свою работу как следует, и ей приходилось мучиться, перечитывая курс заново, чтобы тот удержался в памяти.

«Девка просто придурошная!» — орал порой пьяный Диггер.

Джед ненавидел Диггера. Ненавидел за то, что тот орал на мать, за что, что придирался к Гари. Гари так старалась угнаться за программой, ей нужна была поддержка. Хотя на Коблате все равно ничего не добьешься, тоскливо подумал он.

Вбежали Мири и Навар и, конечно, тут же загрузили в проектор игровой клип. Гостиную наполнило радужное голографическое мерцание. Стоило Джеду покоситься в сторону колонки проектора, как вокруг его головы начинали кружить шарики в глянцево яркую клетку. Обе девчонки принялись наперебой командовать блоком, и между шариками запрыгали под громовую музыку крохотные фигурки. Для такой маленькой комнаты проектор был слишком мощный.

— Кончайте! — взвыла Гари. — Мне к контрольной готовиться надо.

— Так готовься, — пробурчала Навар.

— Корова!

— Сука безмозглая!

— Кончай! Вчера весь день играли!

— И не доиграли еще. Сама бы поняла, не будь такая дура.

Гари умоляюще посмотрела на Джеда. Ее пухлые щеки подрагивали — вот-вот заплачет.

Мири и Навар были дочерьми Диггера (от разных матерей), так что если Джед тронет их хоть пальцем, Диггер его измолотит. Это он понял уже давно. Девчонки это тоже знали, чем и пользовались с мастерством полководцев.

— Пошли, — бросил он Гари, — посидим в клубе.

Мири и Навар издевательски расхохотались, когда Гари отключила свой процессорный блок и мрачно глянула на них. Джед распахнул дверь и шагнул в собственный крохотный мирок.

— В клубе тише не будет, — заметила Гари, когда дверь за ними захлопнулась. Джед уныло кивнул.

— Знаю. Но ты можешь попросить миссис Янделл пустить тебя в ее кабинет. Она поймет.

— Наверное, — грустно признала Гари.

Не так давно ей казалось, что брат может весь мир перевернуть ради нее. Но это было до Диггера.

Джед двинулся по туннелю. Композитная плитка покрывала только пол; голый камень потолка и стен заплетали силовые кабели, датаводы и толстые трубы систем жизнеобеспечения. На первом перекрестке юноша, не раздумывая, свернул налево. Жизнь его проходила в сотах туннелей, пронизывавших внутренность астероида, и вся эта топографическая паутина существовала, чтобы соединять две точки — его квартиру и клуб. Иных путей не было.

Туннели освещались тускло, стены подрагивали, как и везде на Коблате, от работы невидимых механизмов. Для Джеда это был дом, мирок без горизонтов. Не для него свежий воздух, открытые пространства и растения, не для него простор для тела и души. Первую биосферную пустоту еще высверливали (там и работал Диггер), хотя проект отставал от графика на многие годы и давно вышел за рамки бюджета. Когда-то Джед верил, что, покончив с каверной, он выпустит накопившиеся тоску и гнев, пробежав сломя голову по зеленеющим лугам. Теперь вера ушла. И мать его, и Диггер, и все остальные взрослые были слишком глупы, чтобы понять, что такое на самом деле одержание. А он знал. Ничто не имеет значения, что бы ты ни делал, ни говорил, ни думал, о чем бы ни мечтал. Умри сейчас или через сто лет, ты все равно рухнешь в вечность распятым рассудком, не способным даже уничтожить себя. Предельный, абсолютный ужас.

Нет, об этом они не думали. Быт держал их так же крепко, как бездна держала души. Оба тянули лямку на мизерных окладах, делая, что прикажет компания. Выбора нет, и нет спасения — даже для их потомков. Их нейронные цепочки не пропускали и мысли о лучшем будущем, настоящее поймало их.

Мрачный туннель у входа в клуб в кои-то веки оживляла собравшаяся толпа. Сновали туда-сюда ребятишки, те, что постарше, сбивались в кучки и болтали о чем-то на космических скоростях. Джед нахмурился. Что-то тут было не так. Детвора на Коблате не бывала такой живой и энергичной. Подростки приходили в клуб, чтобы убить время или получить доступ к голопроекциям, которыми компания снабжала жителей, чтобы гасить и рассеивать юношескую агрессию. Чтобы войти в ту же петлю безнадежности, что и их родители.

Джед и Гари недоуменно переглянулись. Оба ощутили эту перемену. Потом Джед заметил, что к ним через толпу пробивается Бет и тонкое ее лицо озаряет широченная улыбка. Бет ему была почти подружкой — они были ровесниками, и девушка не упускала случая его оскорбить, в то время как и Джед в долгу не оставался. Считать ли это любовью, Джед до сих пор не решил. Во всяком случае, на давнюю дружбу их отношения тянули.

— Уже видел? — спросила Бет.

— Что?

— Сенсвиз с адского ястреба, кретин, — она ухмыльнулась и ткнула пальцем вниз. На щиколотке у нее был повязан красный платок.

— Нет.

— Тогда пошли, дружок, тебя ждет большой сюрприз, — схватив Джеда за руку, она потащила его к двери, расталкивая путавшуюся под ногами малышню. — Совет пытался ее стереть, но запись кодирована для общего доступа. Она попала во все ядра памяти на астероиде. Они ничего не могут поделать.

В клубе стояли три проектора. Джед всегда подключался к ним, чтобы посмотреть на пейзажи далеких миров. Для него это был единственный глоток свободы. Хотя изумительные ксенопланеты он мог только видеть и слышать — проекторы были недостаточно сложными (то есть дорогими), чтобы передавать активентные паттерны, вызывающие соответственные тактильные и обонятельные ощущения.

Сейчас большую часть холла заполнял густой искристый туман. В нем стояли, вяло опустив руки, человек двадцать, завороженные тем, что передавал им в мозг проектор. Джед, сгорая от любопытства, повернулся к проектору.

В десяти шагах от него нежилось на траве у валуна загорелое, сильное тело Мэри Скиббоу — сплошь нежные изгибы и прозрачная ткань. Поза ее была совершенно естественной. Она была Венерой, рожденной в этом раю, где свет, и тепло, и зеленая листва. Джед влюбился в нее с первого взгляда, разом забыв о тощей, угловатой Бет с ее вечными подколками. До сих пор такие девушки существовали для него лишь в рекламе и проекторных шоу, они не были настоящими, реальными, как Мэри. От одного факта, что такая девушка живет и дышит где-то в Конфедерации, Джед ощутил такой кайф, какого не давала ему ни одна выжранная таблетка.

Кира Салтер улыбнулась ему, и только ему одному. «Знаете, вам ведь скажут, чтобы вы ни в коем случае не смотрели эту запись», — сказала ему она.

Когда запись окончилась, Джед постоял немного без движения, чувствуя себя так, словно у него отняли если не часть души, то что-то очень важное, потому что оно пропало, и юноша уже начинал тосковать по нему. Рядом с потерянным видом стояла Гари.

— Мы должны отправиться туда, — проговорил Джед. — Мы должны попасть на Валиск и присоединиться к ним.


предыдущая глава | Нейтронный Алхимик: Консолидация | cледующая глава