home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава VII

Мудрый отшельник на горе Амне Мачен. — Таинственные чужеземцы. — Плоть побеждает дух. — Убийство в пещере.

К востоку от безлюдных степных просторов северного Тибета среди бескрайних пустынных плоскогорий гордо возвышается одинокая гора. Местные пастухи называют ее Амне Мачен, или Мачен Пумра, и считают, что здесь обитает их божество. Гигантские горные конусы, которые вздымаются перед ее высокой, увенчанной вечными снегами вершиной, напоминают часовых на посту, а под основанием покоятся залежи золота. В этих местах провел свою юность Гэсар из Линга — герой тибетского народного эпоса, и сказочные сокровища, которые он открыл, согласно преданиям, могли и в самом деле быть золотом Амне Мачен.[53]

Неподалеку отсюда когда-то, во времена процветания, стояли палатки Гараба и паслись его стада. Отправившись в поход, гордый и бесстрашный предводитель прошел через весь этот край во главе отряда разбойников и в тех же пустынных просторах на закате к нему явилась Дэчема. Подобно раненому зверю, который возвращается в свою нору, Гараб, проведя более года в скитаниях и терзаясь угрызениями совести после преступления, совершенного почти бессознательно, пришел поклониться Дорджи Мигьюру — аскету, живущему на склонах Амне Мачен. Слава о мудром и суровом отшельнике разнеслась по всей стране. Говорили, что он наделен сверхъестественными способностями и силой. Многие стремились стать его учениками, но отшельник отсылал почти всех спокойно, но твердо; самым удачливым приходилось довольствоваться разрешением находиться поблизости от скита в течение нескольких недель, самое большое — нескольких месяцев.

Дорджи Мигьюр выслушал исповедь Гараба, как всегда, невозмутимо. Он научил его некоторым простейшим религиозным обрядам, посоветовал неукоснительно выполнять их и, снабдив Гараба житием Будды и рядом своих проповедей, разрешил ему вопреки обыкновению остаться на неограниченный срок в пещере, оборудованной под жилье, где обычно останавливались набожные миряне, приносившие аскету еду, либо посетители, приходившие за его духовными наставлениями.

Встреча с индусом в монастыре, события, происходившие во время его пребывания среди бон-по, и особенно потрясение, вызванное смертью Рамы, отвлекли внимание Гараба от Дэчемы, но у Амне Мачен мысли о возлюбленной снова посетили его, вытесняя все прочие заботы. Привычная обстановка, природа, напоминавшая ландшафт, на фоне которого он впервые увидел Дэчему, а также пейзажи, окружавшие их во время долгого путешествия к Ган-Тэсэ, воскресили в памяти бывшего предводителя разбойников прошлое и историю его любви. День ото дня Дэчема все больше овладевала его мыслями. Он вспоминал ночи, которые они проводили в объятиях друг друга под звездным небом, сладостный трепет, охватывавший его при соприкосновении с горячим телом любовницы, страстное желание, не дававшее ему покоя, и сводившее с ума наслаждение, которое она ему доставляла.

После побега из Сосалинга Гараб не хранил целомудрия. Этот мужественный красавец по-прежнему привлекал женщин; даже бедным бродягой он не испытывал недостатка в любовных приключениях. Но ни одна из тех, кого притягивал магический блеск больших глаз сына индуса, не смогла ни на миг затмить Дэчему.

Как и после первой ночи любви, Гараб с тревогой спрашивал себя, что было в ней такого особенного, что отличало ее от других женщин. Как и раньше, ему в голову приходили рассказы простых людей о сондрэма — девушках-демонах, которые играют в любовь с земными мужчинами.

Дэчема погибла, он видел, как ее унес поток. Однако что- то в глубине души говорило Гарабу, что она жива. Он снова и снова видел быструю, мутную и пенистую воду и две тонкие руки, скрывшиеся в тумане. Может быть, это были не женские руки, а дьявольское видение? Почему руки Дэчемы не ушли под воду вместе с пей? Дэчема!.. Кем же она была, если, как только он произносил ее имя, сердце его начинало трепетать и мучительное желание вновь овладевало его плотью?

Гараб отбивал бесчисленные ритуальные поклоны, которым научил его отшельник. Он повторял до изнеможения молитвы, выражая таким образом желания бодхисаттв,[54] которые отдают себя служению людям и облегчают их страдания.

Созерцательная жизнь была чужда темпераментному Гарабу. Ему исполнилось тридцать два года, и он был как никогда полон сил. Он не смог бы приспособиться к жизни отшельника, если бы не видел в ней средство для достижения определенной цели.

Бывший разбойник не стремился избежать кары за свои прегрешения. Гараб был слишком горд и презирал подобные сделки с совестью. Он посчитал бы за трусость всякую попытку уклониться от ответственности за свои поступки и был готов заплатить за них любую цену, но Дорджи Мигьюр указал ему идеальный путь.

— Забудьте о прошлом, — сказал Гарабу отшельник, — не сосредоточивайтесь на ошибках, которые вы совершили: раскаяние является одним из видов самомнения. Тот, кто предается ему, приписывает себе и своим действиям слишком важное значение. Все, что существует, все, что происходит, является следствием чрезвычайно запутанных причин. Сколько бы мы ни заглядывали в глубь веков, невозможно обнаружить истоки этих причин, представить себе причину, которая не являлась бы следствием другой причины. Итак, сын мой, вы сами и ваши поступки — всего лишь звенья этой вечной цепи, скрепленные с другими звеньями, которые, в свою очередь, нанизаны на другие звенья. Обратите свои помыслы к страданию, которое сопровождает человека в его странствиях по кругу бытия. Бодхисаттвы, которые смотрят на нее с мудрой прозорливостью, становятся наставниками, проводниками, лекарями невежественных, запутавшихся, охваченных огнем ненависти и зависти людей. Перестаньте оглядываться на прошлое, сын мой, стремитесь заслужить почетное право стать слугой этих бодхисаттв, следовать за ними, забывая про себя, горя желанием быть лишь орудием их милосердия, дабы сеять радость в этом мире, наводненном печалью и скорбью.


Гараб внимательно слушал отшельника. Все течения махаяны прославляют безупречных бодхисаттв; нет ни одного тибетца, который бы их не знал и не предавался бы благочестивым размышлениям о них. Гараб не был исключением. Он и раньше слышал проповеди заезжих лам на данную тему, но никто из них не говорил так убедительно, как Дорджи Мигьюр.

И вот ради того, чтобы обрести право утешать страждущих, приносить счастье обездоленным в этой и последующих жизнях, бывший гордый разбойник вел в пещере Амне Мачен суровую и благородную жизнь отшельника.

Но случилось так, что в силу таинственного хитросплетения бесчисленных причин и следствий, о котором упоминал Дорджи Мигьюр, одно заурядное происшествие повлекло за собой ряд событий, которые заставили Гараба расстаться со спасительной гаванью, где он так прочно обосновался.

Двое пастухов — учеников Мигьюра — пришли к Амне Мачен и принесли своему учителю еду. Как обычно, прежде чем предстать перед ним, они решили оставить свои одеяла и седла лошадей в пещере, служившей им пристанищем во время посещений. В этой пещере жил Гараб, которого они знали, так как один из них входил раньше в его банду.

Сначала пастухи подумали, что Гараб скрывается, и принялись его успокаивать. Со времени разгрома банды минуло около четырех лет, и все знали, что никто уже не собирался платить премию, обещанную за голову главаря. По их словам, Гараб мог спокойно возвращаться к своим товарищам: все были бы рады его видеть; они же ручались, что сообща соберут для него небольшое стадо из животных, которых пожертвуют друзья, чтобы он обрел прежнее состояние. Все понимали, что навлекли на себя беду, ослушавшись его приказа, и стремились загладить свою вину перед ним.

Гараб поблагодарил пастухов и сказал, что его тронула их забота. Затем он разъяснил им, что поселился в пещере не оттого, что боится наказания, а для того, чтобы вести святую жизнь под руководством мудрого аскета Дорджи Мигьюра и идти по стопам великих бодхисаттв, которые всегда готовы пожертвовать собой ради счастья людей.

Гараб вдохновенно, подобно тому как раньше он говорил о деньгах, пересказывал одну из самых трогательных проповедей отшельника; он разволновался и удивил своих друзей, которые не могли поверить своим ушам. Неужели перед ними стоял тот самый грубый вояка, который всего несколько лет назад весело вел их грабить караваны? Однако буддийские сказания часто повествуют о подобных превращениях. Они вспомнили житие Ангулималы, который был главарем разбойников, как и Гараб, и носил на шее ожерелье из тысячи ногтей, содранных с пальцев тысячи его жертв. Тот же самый Аигулимала повстречал Будду и, выслушав его, стал святым, достигшим наивысшей мудрости: архатом.

Покачав головой, оба пастуха почтительно пали ниц перед Гарабом, а затем попросили его благословить их.


Дэчема умирала от скуки в монастыре Самдэнлинг. Монашеская жизнь казалась ей лишенной всякого смысла. Она могла бы учиться, читая в келье многочисленные труды из библиотеки монастыря, излагавшие буддийское учение, либо постигать значение религиозных обрядов, расспрашивая настоятельницу — образованную женщину из хорошей семьи, которая постриглась в монахини после того, как стала вдовой. Но знания не интересовали Дэчему. Вся ее жизнь заключалась в одной-единственной мечте. Она предавалась ей еще в юности, осуществила ее, встретив Гараба, и теперь, когда смерть любимого положила мечте конец, молодая женщина утратила смысл жизни. Молчаливая, безучастная Дэчема смирилась с монотонными часами бездействия, мрачным монашеским одеянием и утраченной красотой, о чем свидетельствовала ее бритая голова. Она видела во всем этом наказание за неблагодарность по отношению к приемным родителям, которые вырастили ее, и эгоизм, заставивший ее отправиться на поиски выдуманного возлюбленного. Дэчема также считала это заслуженной карой за то, что она неправильно любила Гараба, любила за удовольствие, которое он ей доставлял, и в результате ускорила его гибель.

В то время, когда Гараб жил напряженной духовной жизнью, размышляя в своей пещере о подвигах идеальных служителей милосердия и готовясь последовать их примеру, дни Дэчемы, заполненные, как и у всех монахинь, бытовыми заботами, проходили уныло и бесцельно.

Дэчеме нередко приходилось бывать вместе с пожилыми монахинями в деревнях, собирая пожертвования. Однажды, через два года после ее появления в Самдэнлинге, ей велели отправиться с двумя другими монахинями к некоей богатой вдове, обещавшей преподнести в дар обители чай.

Ферма, где жила вдова, находилась неподалеку от реки, переход которой чуть было не закончился трагически для Дэчемы и Гараба.

Согласно обычаю, а также надеясь, что добрые дела позволят ей получить в грядущей жизни еще более значительное богатство, вдова предложила монахиням остаться у нее на два дня.

Оказавшись поблизости от места, где она неожиданно потеряла свою любовь, Дэчема стряхнула с себя оцепенение. В ней проснулось желание снова увидеть роковой брод, леса, в которых она блуждала в поисках Гараба, а также то место, где его шапка висела на утесе как неопровержимое доказательство гибели ее возлюбленного.

Ничего не сказав своим спутницам из опасения, что они попытаются ее удержать, Дэчема спозаранок покинула ферму и направилась к реке. Крестьяне, которых она встретила по дороге, указали ей путь к броду, и она подошла к нему, когда утро было в разгаре.

Стояла весна, сияло солнце, но снег в горах еще не начал таять. Мутная пенистая река, которую не могла забыть Дэчема, стала мелкой, чистой и прозрачной, и напугавший когда-то беглянку рев ее бурных вод превратился в ласковое журчание.

Лесная тропа привела женщину к берегу, где она стояла на коленях перед шапкой Гараба, где отрезала свои волосы и обрекла себя на унылую жизнь монахини.

Дэчема опустилась на колени, как и в тот печальный день, а когда поднялась, все еще держа руки сложенными на груди, ее взгляд упал на утес, на котором она заметила тогда некий синеватый предмет, отделанный чем-то блестящим и оказавшийся вблизи шапкой ее любимого с сине-золотым галуном…

Не грезится ли ей это? На выступе того же утеса трепетал выцветший бесформенный клочок материи. Заинтригованная Дэчема приблизилась к воде, сняла сапоги и вошла в реку. Ступая по камням, она дошла до утеса, протянула руку и прикоснулась к лоскуту. Это был обрывок фетровой шапки Гараба с еще видневшимися остатками золотого галуна.

Потрясенная Дэчема едва не упала с камня, на котором стояла. Внезапно молодая женщина прониклась уверенностью, заглушившей все прочие мысли: уцелевший лоскут означал одно — Гараб жив.

Где же oн? Дэчема и представить себе этого не могла, но знала, что разыщет его. Она встретила героя своих сновидений, пожертвовав всем, чтобы его разыскать, и теперь хотела найти его любой ценой.

Всего несколько шагов отделяли Дэчему от берега, но когда она ступила на него, решение созрело: она не вернется на ферму, где оставила своих спутниц, не вернется и в монастырь.

Прижимая к груди клочок шапки возлюбленного, Дэчема прошла вдоль берега к броду. Там она опять сняла сапоги, приподняла платье до колен и вошла в воду. Благодаря высокому росту, она почти не намочила платья при переходе реки.

Ступив на другой берег, женщина не подумала о том, что отправляется в опасный путь, покинув приют, где вела размеренную жизнь. Дэчема не имела ничего, кроме платья, в котором была, и главное, ничто не доказывало того, что Гараб жив. Однако подобные соображения даже не пришли ей в голову.

Беглянка ничего не ела со вчерашнего дня, но надеялась на милостыню, зная, что крестьяне не откажут в подаянии странствующей монахине. Она решила выдавать себя за паломницу. Тысячи паломников обоих полов круглый год шествуют по Тибету, направляясь к святым местам, чтобы испросить благословения лам, прославившихся своими добродетелями и необычайной мудростью; Дэчема была уверена, что, выдавая себя за паломницу, она не будет привлекать к себе внимание и сможет выжить.


Долог путь странника, который заходит в деревни, просит милостыню по домам и расспрашивает людей. У Дэчемы не было определенного маршрута. Она брела куда глаза глядят, как и раньше, когда сбежала из отчего дома, разыскивая мужчину своей мечты, которого потом встретила, потеряла и теперь хотела снова найти, чтобы уже никогда с ним не разлучаться.

Проскитавшись полгода неподалеку от реки, которая притягивала ее как магнит, она миновала область Га и добралась до Черку, по-прежнему не теряя надежды. Никто из тех, кого она расспрашивала в этих местах, не помнил, чтобы кто-то утонул во время наводнения, которое все прекрасно помнили, поскольку оно причинило огромный ущерб. Смертных казней в округе тоже давно не было.

Однако Дэчеме не удалось обнаружить следов Гараба.

Тогда она подумала, что пастухи племени, в котором он жил, могли знать, что стало с их бывшим предводителем. Может быть, он даже опять поселился среди них, когда минула опасность.

Дэчема вновь отправилась в путь, и прошло еще несколько месяцев, прежде чем она добралась до стойбищ Гараба.

За исключением разбойников, участвовавших в налете на монгольский караван около десяти лет тому назад, никто из пастухов никогда не видел Дэчему.

Они слышали, что Гараб возил с собой в Лхасу, а затем к Ган-Тэсэ необычайно красивую любовницу, в которую был страстно влюблен, но никому не приходило в голову, что между красоткой и жалкой изможденной монахиней, просившей милостыню в их стойбищах, было что-то общее.

Дэчема не решалась прямо спрашивать о Гарабе. Она полагала, что после разгрома банды прошло достаточно много времени и нависшая над Гарабом угроза миновала, но не была в этом уверена и соблюдала осторожность, что сильно затягивало поиски.

Наконец Дэчема узнала, что Гараба видели двое пастухов из племени, пастбища которого раскинулись на востоке, по дороге к Амне Мачен. По слухам, бывший предводитель разбойников сделался святым отшельником.

Дэчема покинула стойбище Гараба.

Поскольку странница кормилась подаяниями, она не могла отправиться прямо к Амне Мачен через бескрайние степные просторы, подобно купеческим караванам, и пошла окольным путем, стараясь держаться ближе к деревням. Таким образом прошло еще несколько месяцев.


Дорджи Мигьюр и сидевший у его ног Гараб слушали в скиту на склоне Амне Мачен рассказ некоего дрокпа, которого послали к отшельнику вожди племени, обитавшего в верховье Желтой реки.

Посланец принес тревожные вести, и пастухи просили у мудреца совета и помощи. В их краях объявились двое чужеземцев, непохожих друг на друга. У одного из них были светло-каштановые волосы, напоминавшие цветом тума (съедобный корень), и голубые глаза, как у больших собак, охраняющих палатки. Голова другого была покрыта золотыми нитями. Оба чужеземца были высокого роста, и человек с золотыми волосами выглядел гораздо моложе своего спутника.

Странных путешественников сопровождали пятеро слуг-монголов и двое китайцев, а также лошади и мулы, которые везли походные шатры и провизию. Золотоволосый человек бегло говорил на тибетском языке, а его спутник с собачьими глазами обычно прибегал к услугам переводчика-китайца, однако тот говорил, что иностранец с трудом изъясняется по-китайски.

Дрокпа узнали от слуг-монголов, двое из которых тоже знали тибетский язык, что чужеземцы недолго путешествовали вместе. Человек с собачьими глазами повстречал золотоволосого человека на северо-западе Цайдама, и тот рассказал ему, что остался один: его спутник умер несколько дней тому назад. Путешественник казался страшно удрученным. Он вез с собой небольшой шатер и несколько мешков со съестными припасами; у него было две лошади — его и умершего спутника, а также мул. Иностранцы говорили между собой на непонятном языке. Человек с золотыми волосами присоединился к другому чужеземцу вместе с двумя своими лошадьми и мулом. Ни монголы, ни китайцы не знали, откуда прибыли эти люди. Человек с собачьими глазами нанял их на севере, возле Суду;[55] что касается второго иностранца, о нем ни у кого не было никаких сведений.

Путешественники не ладили между собой. Частенько они разговаривали друг с другом на повышенных тонах, и по их жестам было ясно, что они ссорятся.

Человек с собачьими глазами заставлял монголов рыть глубокие ямы, и это им не нравилось. Он бил по скалам молотком, откалывая от них куски, собирал песок с речного дна и стряхивал его под струей воды в какую-то корзину, подобно тому как просеивают зерно.

Пастухи были страшно обеспокоены. Эти стучавшие по скалам чужеземцы могли рассердить обитавших там духов, и коль скоро они будут продолжать рыть ямы, то вытянут из земли все соки.[56] Тогда духи не будут больше давать дождя и примутся посылать людям болезни, наступит засуха и скот умрет с голода.

Пастухи умоляли Дорджи Мигьюра подсказать им, что они должны делать, чтобы уберечь племя от надвигавшейся беды.

Посланец пастухов пал перед отшельником ниц, молча ожидая его решения.

— Эти люди ищут золото, — заявил Дорджи Мигьюр. — Я видел недалеко отсюда, как китайцы из Ганьсу таким способом промывали песок, чтобы собрать частицы золота. Эти чужеземцы роют ямы, надеясь найти большие слитки чистого золота, сокрытые богами под Амне Мачен для Гэсара, который должен вернуться, чтобы истребить всех тех, у кого злое сердце.[57]

— Нельзя, чтобы они их нашли! — пылко воскликнул Гараб.

— Да, нельзя, — поддержал его посланец.

— Золото, предназначенное Гэсару, спрятано глубоко под Амне Мачен, — промолвил отшельник. — До него трудно добраться, и боги охраняют его.

— Вы не позволите этим людям завладеть золотом, господин отшельник. Вы также не позволите им продолжать рыть ямы, которые обезвоживают землю, и ломать скалы, где обитают духи. Вы не позволите им нанести вред нам и нашим стадам, — молил пастух, не переставая кланяться.

— Я постараюсь, — пообещал отшельник. — Я призову для этого богов и духов, которые сумеют положить конец проискам этих чужеземцев. Передай своим друзьям, что они могут не волноваться.


Пастух ушел. На следующий день Дорджи Мигьюр уединился в своей хижине, чтобы совершить тайный обряд, и Гараб удалился в пещеру.

Подобно всем жителям Тибета, Гараб знал, по крайней мере, частично, легенду о Гэсаре из Линга — короле-волшебнике, грозе демонов и поборнике справедливости. Он также верил в возвращение героя, который не умер, а лишь покинул этот мир, чтобы жить среди богов.

Сидя в одиночестве в своей пещере, он вспоминал некоторые подвиги Гэсара и сравнивал их с героическими деяниями бодхисаттв в буддийских сказаниях. И те и другие казались ему абсолютно одинаковыми. Побуждения и поступки этих необыкновенных личностей смешались в его голове. Бывший разбойник уже не отличал ратные подвиги от проявлений возвышенной доброты и воображал себя персонажем этих мифов, творящим добро твердой рукой, беспощадно карая виновных и освобождая их жертв.

Но какой бы разброд ни царил в его голове, одно было ясно: нынешний Гараб порвал всякие связи со своим прошлым. Считал ли он себя учеником святого или одним из соратников Гэсара, главное, что он отказался от своего прежнего «я» и занял место в героической шеренге «людских заступников».[58]

А Дэчема?.. Порой ее образ возникал среди образов бесстрастных мудрецов и рьяных правдолюбцев, населявших видения Гараба. Она неторопливо вставала в общий ряд либо появлялась внезапно, отодвигая прочие фигуры на задний план, и оставалась в поле видимости одна, взывая к нему и суля блаженство с нежной и лукавой улыбкой. В такие минуты Гараб падал с заоблачных высей в ад, где демоны, вооруженные раскаленными щипцами, терзали его плоть воспоминаниями о былых ощущениях.

Тибетцы, подобно индусам, верят в то, что мистические учителя-гуру способны проникать в мысли своих учеников. Гараб был убежден, что Дорджи Мигьюр видит его насквозь, и молча ждал, когда отшельник придет ему на помощь. В самом деле, мало-помалу Дэчема стала удаляться от него, появляясь все реже и реже, и память о ней понемногу стиралась. Поглощенный своими блистательными видениями, Гараб почти не замечал постепенного угасания грозного призрака своей любовницы. Наконец в его душе воцарился покой, который наполнил бывшего главаря разбойников гордостью и удовлетворением.

Однажды, когда Гараб пришел к Мигьюру, аскет окинул его пронизывающим взглядом.

— Ты никогда не пытался, — спросил он, — удержать падающий или ускользающий от тебя предмет, который в конце концов, когда ты был уже близок к успеху, вырывался из твоих рук?

— Да, как-то раз… — отвечал Гараб. — Это была собака. Ее уносила река, она плохо плавала и выбилась из сил. Это случилось в пору моей юности, когда я возвращался из леса с охапкой хвороста, перевязанного веревкой. Я снял с себя пояс, привязал к веревке и бросил свою ношу в реку. Надеялся, что животное ухватится за ветки и мне удастся вытащить его на берег. Бедная собака уже почти выбралась, взобралась на вязанку, и я думал, что она спасена, но тут она не удержалась, и течение унесло ее.

Отшельник молчал, а Гараб не осмелился ни о чем спрашивать. Только со временем он понял, в чем дело.


В то время как отшельник, запершись в своей хижине, приступил к сложным ритуалам, а Гараб упивался в пещере мечтами о своих грядущих подвигах во имя блага людей, караван чужеземцев приближался к Амне Мачен. Однажды вечером он остановился у подножия горы, где и был разбит лагерь.

На следующий день человек с собачьими глазами, который возглавлял караван, разрешил своим слугам отдохнуть, объявив, что на следующий день им предстоит охота. Некоторые из них должны были получить ружья, чтобы выслеживать и убивать горных коз, из голов которых он собирался изготовить чучела; другим предстояло выполнять обязанности загонщиков.

Этот приказ вызвал у слуг недовольство. Монголы узнали от пастухов соседних стойбищ, что на склонах Амне Мачен живет святой отшельник. Места, где обитают аскеты-созерцатели, считаются священными, и любое насилие там строго воспрещается.

Охотиться поблизости от скита означало не просто совершить преступление, а нанести тяжкое оскорбление местному святому. Монголы не желали подвергать себя наказанию за подобный грех в этой и грядущих жизнях. Посоветовавшись, они решили изложить свои доводы человеку с золотыми волосами, который понимал по-тибетски.


В тот же день Гараб, отправившись к ручью за водой, обнаружил палатки, разбитые накануне вечером. Он немедленно побежал предупредить отшельника, и тот попросил его из-за закрытой двери:

— Посмотри, что делают эти люди, и узнай, какие у них планы. Потом расскажешь мне об этом.

Гараб прибыл в лагерь, когда монголы собирались отправиться к золотоволосому чужеземцу. Его неожиданное появление возбудило любопытство: «Кто он? Откуда пришел?»

— Я не странник, — отвечал Гараб. — Я живу на горе возле моего учителя, отшельника Дорджи Мигьюра. Возможно, вы о нем слышали.

Разумеется, все знали имя анахорета; пастухи, рядом со стойбищем которых разбили лагерь путники, немало рассказывали им о святости Дорджи Мигьюра и сотворенных им чудесах. Монголам было известно, что святой обитает где-то на горе, но они не подозревали, что остановились рядом с его скитом. И тут же у них вырвался вопрос, который немедленно задал бы на их месте любой из верующих ламаистов:

— Можно ли видеть Дорджи Мигьюра? Можем ли мы получить его благословение?

— Уже несколько дней мой учитель находится в суровом скиту,[59] — ответил Гараб, — я сам его не вижу и разговариваю с ним через дверь. Но даже если вам не позволят к нему войти, вы можете преклонить колено перед скитом, и он даст вам благословение. Скажите, друзья, что вы здесь делаете? Откуда вы пришли и куда направляетесь? Моему учителю передали, что вы сопровождаете двух чужеземцев.

Монголы сообщили Гарабу то, что они знали о двух путешественниках. Но все это уже было известно отшельнику в пересказе посланца пастухов. В заключение Гараба известили о намечавшейся охоте.

— Вам нельзя этого делать! — вскричал он. — Дорджи Мигьюр — посланец бодхисаттв. Он не ест животной пищи и не носит меховой одежды. Зимой, когда дикие животные с трудом находят себе пропитание, они, даже медведи, приходят к его жилищу; хотя запасы пищи святого не слишком велики, он всегда дает им поесть. Видимо, духи обеспечивают его всем необходимым, чтобы он мог творить добро. Вы понимаете, что если вы будете убивать животных, которые чувствуют себя в безопасности на этой горе, то навлечете на себя проклятие моего учителя?

— Мы не станем этого делать! — вскричали монголы, окончательно утвердившись в своем решении.

Они сказали, что как раз собирались попросить чужеземца с золотыми волосами отговорить начальника каравана от его намерения.

— Я пойду вместе с вами, — немедленно решил Гараб, не желавший упускать случая повидать чужеземцев, о которых его просил разузнать Дорджи Мигьюр.

Золотоволосый чужеземец сидел на траве перед своим низким шатром и курил сигарету, рассеянно глядя перед собой. Он немного удивился, завидев направлявшихся к нему монголов, но улыбнулся двоим из них, которые понимали по-тибетски, и дружелюбно поинтересовался, что привело их к нему.

Обрадованные хорошим приемом слуги рассказали ему о причине визита. Несмотря на то что святой отшельник жил совсем рядом, их хозяин собирался охотиться. Он хотел, чтобы одни из них убивали диких коз, а другие стали загонщиками.

— А мы этого не желаем, — резко закончили свою речь монголы.

В другом случае они, несомненно, вели бы себя менее решительно, но речь шла об их спасении, о судьбе их будущих жизней. Гараб грозил им проклятием святого чудотворца; разве могли эти простые люди пренебречь подобной опасностью?

— Поговорите с хозяином вместо нас, — попросили они в заключение.

— Я хотел бы вам помочь, — флегматично отвечал чужеземец, — но это ни к чему не приведет. Если он вбил себе что-то в голову, то все черти преисподней вместе взятые не заставят его передумать. А это кто? Я его раньше не видел, — спросил чужеземец, заметив державшегося в стороне Гараба.

— Это ученик великого аскета Дорджи Мигьюра, скит которого находится рядом с нашим лагерем. Дорджи Мигьюр — святой, никто не сравнится с ним в милосердии; зимой он кормит диких зверей; даже медведи едят из его рук.

Монголы уже начали преувеличивать заслуги отшельника. Чужеземец заинтересовался услышанным.

— О! — сказал он. — Я хотел бы поговорить с тобой, ученик святого. Не уходи. Я передам все возражения вашему хозяину, — добавил он, обращаясь к монголам.

Палатка чужеземца с собачьими глазами находилась на довольно большом расстоянии от палатки его спутника, но тем не менее до слуг донеслись яростные раскаты голоса хозяина, говорившие о том, что он не слишком приветливо встретил их посланца.

Вскоре золотоволосый чужеземец вернулся, насвистывая.

— Я предупреждал вас, друзья, — сказал он. — Ваш хозяин не хочет ничего слушать. Завтра вы будете охотиться.

— Нет! — вскричали слуги. — Мы не будем охотиться. Пусть он охотится один, если посмеет.

— Может быть, следует ему помешать? — решил спросить один из монголов.

— Ну-ну, — весело сказал чужеземец. — Поступайте как знаете, друзья. Меня это не касается. Я не стану охотиться, чтобы не рассердить отшельника.

Затем он обратился к Гарабу:

— Нельзя ли посетить твоего учителя?

— Он в суровом скиту, — сказал Гараб, — но я передам ему ваше желание и сообщу ответ.

— Ну а пока садись, давай поговорим немного. Ты не против?

— С радостью, — отозвался Гараб.

— Я принесу вам чай, — сказал один из монголов.

Ни в Тибете, ни в Монголии никто не мыслит беседы без этого напитка.

— Кто он, этот отшельник и твой учитель? — спросил чужеземец.

И Гараб, повторяясь и путая различные понятия, принялся долго и обстоятельно излагать всевозможные учения, цитировать мудрецов, рассказывать о бодхисаттвах и поборнике справедливости Гэсаре из Линга, который создаст вместе с грядущим Буддой (Майтреей) царство всеобщего благоденствия. В заключение он сказал, что хочет удостоиться чести стать помощником тех, кто принесет всем людям счастье и покой.

Золотоволосый человек слушал его с доброжелательным вниманием и время от времени улыбался.

— Значит, ты не охотишься на коз в горах? — спросил чужеземец, возвращая Гараба на землю.

— О! Я охотился на другую дичь, — беспечно сказал Гараб.

— Ты был солдатом? — поинтересовался путник.

— Охо-хо! — воскликнул Гараб вместо ответа.

Но его собеседник не дал ему договорить.

— Слушай! — приказал он.

Он произнес прекрасную речь, которая напомнила Гарабу наставления бодхисаттв о самопожертвовании и сострадании. Однако Гараб чувствовал между ними различия, хотя и не мог себе этого объяснить. Гэсар действовал в небесных сферах, среди богов и демонов, а также в нашем мире; будды и бодхисаттвы владели бесконечной вселенной. Но чужеземец не выходил за узкие рамки нашего мира, как будто до него не долетали звуки из других миров.

Кроме того, Гараб ничего не понял из слов симпатичного чужеземца, хотя тот изъяснялся на безупречном тибетском языке.

— Я хочу повидать твоего учителя, — повторил путник, когда Гараб стал с ним прощаться.


На следующий день человек с собачьими глазами созвал слуг и отдал распоряжение относительно предстоящей охоты. Они ничего не сказали в ответ, но в тот день хозяин их больше не видел — слуги отправились к скиту. Дорджи Мигьюр открыл им дверь и позволил сесть на пороге, где они слушали речи отшельника, перебирая четки.

Двое китайцев приготовили чужеземцу еду, но вечером, когда рассерженный хозяин выпил больше обычного и стал грозиться, что убьет всех, кто ему не подчинится, китайцы испугались и тоже сбежали.

Вернувшись в лагерь, монголы передали золотоволосому человеку ответ отшельника. Он назначил ему встречу на следующий день.

Начальник каравана поджидал своих слуг с ружьем в руках. Он пришел в их палатку, повторил свой приказ и заявил, что, если утром они не будут готовы к охоте, им не поздоровится.

Монголы не возражали, однако ночью они взвалили на мулов большое количество провианта, взяли ружья и боеприпасы, выданные им для охоты, и расположились в извилине горы в некотором отдалении от прежнего лагеря.


Поздним утром человек с золотыми волосами, следуя указаниям монголов, добрался до скита Мигьюра по узкой и крутой горной тропе. Он оставался в хижине отшельника несколько часов. Гараб не знал о чем они говорили, так как не был допущен к беседе. Отшельник лишь попросил его приготовить суп, чтобы путник разделил с ними трапезу перед уходом.

В конце трапезы чужеземец обратился к Гарабу:

— Я получил благословение Джово Дорджи Мигьюра и покину лагерь завтра на рассвете. Ты собираешься трудиться ради блага людей. Не хочешь ли уйти со мной, став моим спутником? Твой учитель согласен, и я полагаю, что таково его желание. Он рассказал мне о тебе; я знаю, кто ты такой. Не хочешь ли ты меня сопровождать?

Пораженный Гараб смотрел то на отшельника, то на чужеземца.

— Куда мы пойдем? — спросил он. — В вашу страну?

— Я никогда не вернусь на родину, мое место здесь, — заявил путешественник.

— Боги укажут вам путь, — прибавил отшельник.

— Я пойду с ним, если такова ваша воля, — сказал Гараб Дорджи Мигьюру.

— Возможно, тебе действительно лучше уйти, — задумчиво проговорил аскет. — Лучше для тебя, а также для других… Уходи завтра.

Гараб почтительно поклонился учителю в знак повиновения и заметил, что иностранец, склонившийся в низком поклоне, поднес руку отшельника к своим губам.

Странное и неожиданное решение, которое принял Дорджи Мигьюр, ошеломило Гараба. Он усматривал в этом чудесный знак свыше: должно быть, боги услышали его пожелания, высказанные в пещере.

— Кто ты: вестник Гэсара-Заступника или посланец Гьялва Ченпо — Будды Бесконечной Доброты? — спросил он, дрожа от волнения, у золотоволосого человека, когда они вместе вышли из скита.

— Возможно, и тот и другой, — отвечал чужеземец с улыбкой и направился по тропе вниз.

Подобно всем ученикам отшельников-созерцателей, Гараб никогда не приходил к учителю без приглашения. Ему хотелось провести у ног аскета последнюю ночь, прежде чем он уйдет с незнакомцем в неизвестном направлении. Гараб жаждал еще раз услышать волшебные слова, которые внесли покой в его мятежную душу, либо просто посидеть рядом с отшельником в тишине, купаясь в лучах бесконечной доброты и безмятежного спокойствия, которые распространял Мигьюр. Но учитель не приказал ему вернуться, после того как он проводит чужеземца, и Гараб отправился в свою пещеру.

Он оставался в ней некоторое время, углубившись в раздумья о превратностях своей судьбы, спрашивая себя, что за события ожидали его впереди, как вдруг полог из шерсти яка, закрывавший вход в его жилище, приподнялся, и на пороге появилась женщина.

— Это я, Гараб, — просто сказала она.

— Дэчема! — вскричал Гараб и вытянул вперед руки, чтобы отогнать от себя привидение. — Дэчема!.. Ты же умерла!

— Нет, — отвечала подруга с улыбкой. — Я жива, как и ты. Я тоже думала, что ты мертв. Видела твою шапку, которая зацепилась за утес посреди реки, и решила, что ты утонул. Я остригла волосы и стала монахиней. Затем как-то раз боги привели меня к месту, где мы расстались. Они подали мне знак. Обрывок твоей шапки по-прежнему висел на утесе, хотя прошло уже столько времени; ни ветер, ни дождь не смогли его унести. Я поняла, что тебя не забрали посланцы Шиндже. Стала тебя разыскивать, как прежде, и наконец нашла. Я не могла тебя не найти. Завтра мы уйдем отсюда и уже больше никогда не расстанемся.

Дэчема говорила спокойно, безо всякого волнения. Она вновь обрела свою мечту и считала это вполне естественным. Окружающий мир перестал для нее существовать.

Прошел почти год с тех пор, как Дэчема покинула своих спутниц и отправилась на поиски возлюбленного. Ее волосы отросли, и, несмотря на худобу и изношенное платье, она казалась Гарабу необыкновенно красивой; своеобразная удивительная красота женщины делала ее как никогда притягательной в его глазах.

Но тут же в бывшем разбойнике ожили раздумья, которым он предавался в своей пещере в долгие часы одиночества, разговоры с Рамой, пытавшимся открыть тайну вечной жизни, и рассказы отшельника о возвышенных деяниях бодхисаттв, которые не жалеют себя, утешая страждущих. Не мечтал ли он последовать за теми, кто восстанавливает попранную справедливость? Не собирался ли стать наставником и проводником людей? Гараб робко лелеял эту честолюбивую мечту. И завтра, на рассвете, он должен уйти… чтобы, возможно, воплотить ее в жизнь.

Он попытался разъяснить своей подруге, что у того человека, которого она отыскала, нет ничего общего с прежним Гарабом. Он прочитал ей несколько проповедей. Но ему не удалось убедить женщину, ведь для нее не существовало ничего, кроме ее любви.

— Я пришла, чтобы увести тебя отсюда, — упрямо повторяла она. — Ты — мой, и я — твоя. Пошли!

Прислонившись к стене пещеры, Дэчема принялась жалобно плакать.

— Я живу только ради тебя, Гараб, — говорила она. — Почему ты меня разлюбил? Что я буду без тебя делать?

Тайные желания вновь принялись искушать Гараба, прикрываясь возвышенными и благочестивыми доводами.

Он дал обет избавлять людей от страданий; неужели же он начнет с того, что причинит боль женщине, которая его любит? Не представился ли ему случай испытать силу своей веры, пожертвовав собственными желаниями ради облегчения ее участи?

Подобное самоотречение могло принести аскету удовлетворение. Однако этому противилось его честолюбие, вскормленное мечтами о героическом будущем.

Перед мысленным взором Гараба вновь предстали туманные, но, несомненно, блистательные горизонты, открывавшиеся в конце дороги, на которую ему предстояло ступить завтра на рассвете вместе с человеком с волосами цвета солнца.

Гараб говорил и говорил, нанизывая друг на друга бессвязные слова и фразы, свидетельствовавшие о путанице его мыслей и смятении плоти, а упрямая Дэчема тем временем утерла слезы и неумолимо повторила:

— Я пришла, чтобы забрать тебя. Пошли!

Этот разговор, продолжавшийся довольно долго, был прерван появлением переводчика-китайца. Он просунул голову в пещеру и быстро проговорил:

— Убежавшие слуги так и не вернулись. Хозяин вне себя от ярости. Он направляется к отшельнику. Говорит, что тот склонил монголов к мятежу, и собирается его вразумить. Хозяин пил целый день. У него заряженное ружье… Я боюсь. Вы должны пойти со мной к скиту.

Не успел Гараб ответить, как китаец отлетел на середину пещеры, и из-за резко отдернутой завесы показался чужеземец.

Он что-то приказал слуге, и тот сказал в ответ несколько слов, дрожа всем телом. Чужеземец повторил свой приказ, указывая на Гараба.

— Он хочет, чтобы я говорил с вами, — пробормотал китаец. — Он не знает, что скит находится выше, и думает, что отшельник — это вы.

Испуганный переводчик снова попытался втолковать путешественнику, что тот обознался. То ли он плохо выражал свои мысли, то ли иностранец не понимал его, так или иначе пьяный путешественник вообразил, что переводчик его не слушается, и сделал вид, что собирается на него броситься. Опередив хозяина, китаец проворно выскочил из пещеры. Чужеземец вышел вслед за ним и принялся звать его, осыпая проклятьями, но объятый ужасом переводчик уже скрылся из виду.

Ярость пьяного усилилась; вернувшись в пещеру, он заметил Дэчему, та пряталась за грудой мешков, в котором находился запас продуктов, принадлежавших Дорджи Мигьюру.

Появление женщины настроило чужеземца на игривый лад, и в его светлых глазах заплясал лукавый огонек. Припомнив несколько известных ему тибетских слов, он принялся насмехаться над человеком, которого принимал за святого отшельника:

— Эй! Гомчен, Джово гомчен… чимо, чимо[60] охо-хо!

Он слегка пошатывался. — Ах! Ах!..чимо — продолжал он и внезапно бросился к Дэчеме, обнял ее за талию и привлек к себе, пытаясь поцеловать.

Сильным ударом отбросив пьяного чужеземца к стене, Гараб в мгновение ока вырвал у него ружье и выстрелил ему в грудь.

Оцепенев от сменившего ярость испуга, Гараб стоял с ружьем в руках и ошеломленно смотрел на распростертого перед ним человека, которого он убил.

— Теперь я вижу, что ты все еще меня любишь. Ты совершил убийство ради меня.

Дэчема говорила спокойно, но в ее ласковом голосе слышались торжествующие нотки и, возможно, сквозила ирония.

Гараб вздрогнул. Его мечты рухнули, и перед ним неожиданно предстала жестокая реальность. Безжалостный холодный свет, проникший в его душу, высветил обман, которым он упивался во время своего добровольного заточения, заблуждение, которое он усиливал благочестивыми поклонами и возвышенными обетами, одурачивая себя надуманными прожектами. Его нисколько не интересовало счастье других. Он жаждал только собственного счастья. Разве он собирался отказаться от своей честолюбивой мечты о духовном величии ради счастья Дэчемы? Лицемерие доводов, которыми он только что пытался себя убедить, стало для него очевидным. Мысли о самопожертвовании лишь маскировали его плотские желания. Он убил ради самого себя.

Гараб разразился безудержным смехом безумца, приведя свою возлюбленную в замешательство.

Магия любви и черная магия, или Неизвестный Тибет


Глава VI | Магия любви и черная магия, или Неизвестный Тибет | Эпилог