home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Росас

В тиши гостиной,

где цедят время строгие часы,

уже не горяча и не тревожа

крахмальную опрятность покрывал,

чуть охладивших алый пыл каобы,

укором друга кто-то уронил

зловещее и родственное имя.

И лег на время

профиль палача,

не мрамором сияя на закате,

а навалившись мраком,

как будто тень далекого хребта,

и бесконечным эхом потянулись

улики и догадки

за беглым звуком, брошенным мельком.

Своею низостью вознесено,

то имя было разореньем дома,

безумным обожаньем пастушья

и страхом стали, холодящей горло.

Забвение стирает долг умерших,

оплаченный натурою смертей;

они питают Время,

его неутомимое бессмертье,

чей тайный суд за родом губит род

и в чьей до срока отворенной ране —

последний Бог в последнее мгновенье

ее закроет! — вся людская кровь.

Не знаю, был ли Росас

слепым клинком, как верили в семье;

я думаю, он был как ты и я —

одним из многих,

крутясь в тупой вседневной суете

и взнуздывая карой и порывом

безверье тысяч.

Теперь неизмеримые моря

простерты между родиной и прахом.

И жизнь любого, сколь бы ни жалка,

торит свой путь в ничтожестве и мраке.

И Бог его уже почти забыл,

и это милость, а не поношенье —

отсрочка бесконечного распада

минутным подянием вражды.


Пустая комната | Страсть к Буэнос-Айресу | Конец года