home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 15

Если бы Колдун умел жонглировать рифмами, как цирковые булавами, или рисовать словами, как художники красками, то, наверное, без труда смог бы описать красоту чеченских гор. Но, во-первых — не умел, а во-вторых — не хотел. Ну, что было красивого в этих буграх-переростках, в этих кочках-сумоистах, в этих гигантских прыщах на славном личике Земли… В общем, в этих самых, которые сейчас надвигались прямо по курсу БТРа? Что в них было величавого? Яйцеголовые черепа с плешивыми макушками? Или замшелые, как у старичка-лесовичка, бородищи? А может, шрамы тоненьких, словно бык помочился, речушек? Нет в горах никакой красоты, и пользы в них тоже нет. Жить — одна маета, строить — сплошная морока, пахать и сеять… да на рудниках кайлом махать легче. Зато вреда, хоть отбавляй. И самый главный — боевики.

— Командир, можно я с вами на крыше поеду? — высунулась из люка голова Хасана Тасуева.

— Спрятался быстро назад, — цыкнул Калашников. — У тебя оружия нет. 'На крыше', блин, — передразнил он чеченца. — На 'потолке' еще скажи.

— А как надо? — уже из трюма спросил чеченец.

— На броне, — отмахнулся Колдун. Не до разговоров ему было сейчас, чуяло сердце что-то нехорошее, ох как чуяло…

Сегодня Тетерин машину не дал, сказал: 'в горы не пущу, хоть стреляйте'. На резонные доводы Калашникова, что это всего лишь предгорье, командир ответил задорно — 'один хрен, сожгут' (будто на равнине не жгли). Пожалел машину, молодец, рачительный хозяин. А что, и правда — бойцов вон сколько — почти сотня дармоедов, а машин — раз, два и обчелся, на всех не напасешься.

Колдун вспомнил эпизод из первой кампании.

Когда собирались штурмовать ДОТ в одном из чеченских аулов, решили пустить в авангарде боевой группы танк. Но командир грозной машины оказался не так прост, как выглядел и, почесав ухо замасленного шлема, сметливо изрек: 'Э, нет, ребята, впереди пехоты не пойду. Катки гранатометами пожгут, я где новые брать буду? Мастерских-то здесь нету'. Вот так вот было на войне — техника ценилась дороже людей, и ничего с этим не поделать.

К обеду в гости к собровцам заскочил командир спецназа 'Русь', коренастый и мощный, как бетонный блок, подполковник Дидковский. Настоящий мужик: дерзкий, решительный, умный, с которым не раз встречались на операциях и дружили закадычно.

— Гансолчу? — спросил он, услышав краем уха разговор, — так поехали со мной. В той стороне как раз плановые зачистки намечаются.

— Отлично, — обрадовался Калашников, — когда быть готовым?

— Прямо сейчас, — взглянул на часы Дидковский, — У меня гвардия на Ханкале уже вовсю моторами пыхтит. Нужно засветло успеть до Таманского полка добраться, там заночуем и утром по коням.

— Понял — через 5 секунд будем готовы. Только по пути одного духа прихватим?

— Да не вопрос, у меня 5 БТРов — места, что грязи в деревне…

Когда в узком дворике Тасуева вынырнул, как касатка на мелководье, спецназовский БТР, Хасан едва не вывалился из окошка. Колдун показал на часы, мол, время поджимает, торопись, но не успел опустить руку, как чеченец уже шел к машине: чинно, медленно, вальяжно, лишь изредка поглядывая по сторонам, чтобы удостовериться — все ли видят, какая махина за ним приехала. Видели все. Хасан был доволен.

… Дорога тянулась вдоль леса, за которым вздымался горный массив. Башня повернулась на 90 градусов. Молодец наводчик, не спит, ловит мышей, точнее, 'лесных блох' — злющих, кусучих, вечно голодных. Хорошая машина БТР, широкая, удобная, плавная. Идет по ухабам, аки по морю, не шелохнется. Еще бы сверху седушки приделали, чтоб холодная броня не плющила задницу, и цены б ему не было. Опять же на подрывах самый безопасный транспорт: колеса разлетаются в стороны, а самому хоть бы хны — тьфу, тьфу, тьфу — нельзя на ходу о таких вещах вспоминать. Примета плохая.

5 БТРов спецназа 'Русь' тоненькой ниточкой ползли навстречу огромной морде. Страшной морде, уродливой — в безобразных морщинах расселин, в коростах разломов, с каменным взглядом, невообразимой силищей и диким необузданным норовом.

'Куда вы лезете? — спрашивал монстр-великан, — я же раздавлю вас, как муравьев'.

'Мы на службе, — отвечали бойцы, — если можешь, пропусти, а нет… ну тогда, как получится'.

'Мое дело предупредить, — громыхнуло в воздухе'…


— Что там?! — привстал Колдун на броне. — Сука, подрыв! Засада! К бою!

Спецназовцев, как ветром, сдуло с машины.

БТР собровцев шел четвертым в колонне, на мину сел первый. Пока долетел звук взрыва (на открытой местности — это не особо громкий хлопок), взгляд уже заметил подскочившую машину и взметнувшийся фонтан земли.

— Растянуться! Занять оборону! — крикнул Калашников. — Водила, убирай бэтээр с дороги, не то сожгут как промокашку!

Легче сказать, чем сделать. Куда ж его уберешь, если передние машины стоят колом, а задняя рычит, но с места не трогается. Передача, что ли заела или прокладка между рулем и сиденьем?

Вот и начался метеоритный дождь, вот и полетели красные стрелы кумулятивных зарядов, посыпались горячим градом пули. Стрельба занялась сразу с двух сторон — слева, из леса, и справа, из кошар, стоявших метрах в 150 от дороги. Затрещали автоматы, забарабанили пулеметы, заухали подствольники. Земля под ногами забурлила фонтанчиками, воздух завизжал свинцом. Жахнул духовский гранатомет, за ним другой, третий. Подбили второй БТР. Собровцы попадали валетом, начали огрызаться. Невдалеке от Колдуна раздался крик, видно, кого-то ранили. Уши сдавило от грохота. На языке появился вкус пороховой гари.

— Колдун, мы сейчас в атаку пойдем! — крикнул из укрытия Дидковский. — Лежать нельзя, всю технику сожгут и нас перещелкают. Вы поддержите?

— Козе понятно!

— Тогда на два фронта работаем. Вы с четвертой и пятой группами, чешите зеленку, а я остальных на кошары поведу.

— Понял! По сигналу?

— Да какой сигнал, давай уже! — командир выскочил из кювета. — Вторая и третья группы, приготовиться к атаке… На старт… Марш!

Подполковник бросился вперед, закладывая виражи, как горнолыжник. Бойцы потянулись за ним цепью, выписывая такие же вензеля.

— Со мной можно с песней! — крикнул Калашников. — И чтоб добежали все! Погнали наши городских — запе-вай!

Спецназовцы всегда старались в сложных ситуациях использовать нестандартные команды, тем самым выказывая самообладание и способность шутить.

Вот он самый паскудный момент войны — атака. Когда хочется отсидеться за толстой броней и переждать кошмар, ты, наоборот, бежишь туда, откуда, по-хорошему, нужно сматываться. Ладно, не впервой уже: ноги давно не поролоновые, губы не бескровные, а дыхание работает, как пылесос. Пули зажужжали над головой и зачвякали по флангам, значит, ход пока нормальный, значит, не могут 'чехи' поймать в прицел. Вот если по каске цвиркнет или в руку (главное, чтоб не в ногу), тогда усиливай маневр, качай маятник. И не забывай кусаться. Вон вспышка в кустах — на-а, короткую очередь — может, поймаешь. Пуля — дура, бывает, стреляешь наугад, а попадаешь точно в глаз. От дороги до зеленки метров 100, не больше, но здесь каждый шаг — один к десяти, не меньше.

Сзади забухали пулеметы БТРов. С деревьев посыпались ветки. Наконец-то, проснулись наводчики, наконец-то, показали зубы. Башни закрутились, словно головы драконов, изрыгая из стальных клювов огненные струи. Воздух задрожал от басовитых раскатов.

Трудно передать то чувство, которое вызывает в душе поддержка своих. Это не радость, не благодарность — это нечто другое, более теплое, щемящее. Похожие ощущения возникают, когда с большой земли получаешь посылку от незнакомых людей (от родных воспринимается иначе) — значит, о тебе думают, тебе помогают. В бою это очень важно и не потому, что так легче воевать, психологически важно.

Следом из-за спины ухнули два гранатомета, жестко ухнули, солидно. Ракеты врезались в чащу и взорвались над землей. Кто-то в цепи громыхнул подствольником — в лесу раздался третий взрыв, четвертый. Разошлись гранатометчики, осмелели. А тут еще бойцы принялась кинжалить огнем без остановки. Почувствовали, прикрытие, разбушлатились, развоевались, поперли буром, как бычки на красную тряпку. Духовская стрельба стала заметно слабеть. А это страшный допинг для солдата — страшный! В такие минуты накатывает боевой раж — состояние, которое невозможно описать, сидя в теплом кресле. Когда ты становишься не человеком — боевой машиной, огненным зарядом. Когда ты можешь перелетать через огромные канавы, бежать со скоростью гепарда, стрелять на вскидку и попадать в точку. Бывали случаи, когда бойцы с огромного расстояния впечатывали гранату прямо в рот противника. Не верите? Сомневаетесь? Немудрено — это совсем другое измерение. Здесь нет страха, нет усталости, нет боли, есть только война и ты — ты, который делает эту войну, живет в ней, командует ей. Кто-то ее боится, кто-то ненавидит, кто-то превозносит, а ты ее оседлал, схватил за черную гриву, задрал к небу ее кровавую морду и гонишь туда, куда надо тебе, твоим ребятам, ты кончик знамени, ты на острие, ты в самом пекле. Если вы крутите пальцем у виска, значит вы ботаник — немедленно закройте книгу. А вот 'духи' хорошо знают, что это за штука. У них тоже бывает подобное состояние, но только не в этом бою. Сегодня русский Ванечка запряг раньше и погнал, погнал вражину огнем и металлом, вышибая из-за деревьев, выковыривая из нор, вышвыривая из-за бугров. Зеленка была уже рядом, теперь она прикрывала не только бандитов, но и наступавших.

Калашников оглянулся. На поле осталось лежать четыре бойца. Ничего, с этой стороны 'духи' уже не кусаются, санитар быстро вытащит. Главное, сейчас банду покрошить. За лесом протекала небольшая речушка — ее было видно в просветах между деревьев — дальше начинался подъем в горы

— Они к реке отошли, — крикнул кто-то из 'Руси'. — Догоняем?!

— Так, остываем, мужики, — урезонил войско Калашников, — а то заскочим туда, откуда не выйдем. Занятия по альпинизму в наши планы сегодня не входят. В горы не полезем — только до реки, и все.

Бойцы врубились в зеленку. На любой шорох — выстрел. На любое движение — очередь. 'Духов' не было видно. Ясен пень, дураки они что ли, ждать, когда вплотную подберутся. Неожиданно, прямо перед Мухиным шевельнулись кусты. Он отрезал двоечку* и нырнул за дерево. Подождал. В ответ тишина. Перебежал ближе, выглянул из-за ствола:

— Шеф, у меня кажется улов!

На траве свернувшись калачиком лежал бородатый 'дух'.

— Готов? — подскочил Антонов.

— Откуда мне знать? Посмотри.

— Вау, в натовском камуфляже.

— Мой трофей, — предупредил Мухин.

— Да подавись ты, мародерская душонка, — брезгливо сказал напарник, — еще не хватало на себя всякую заразу цеплять.

— Ничего, отстираю, — шмыгнула носом 'душонка'.

— У меня тоже труп! — крикнул кто-то из бойцов 'Руси'

— Руками не трогать, — напомнил меры безопасности Калашников (под убитыми чеченцы нередко оставляли гранаты). — Переворачивайте кошками из-за укрытия.

Боевик Мухина оказался мертвым.

— О, как я его! Одной очередью срезал.

— Да ты посмотри, он весь осколками от граника посечен, пулевых отверстий вообще не видно, — притушил радость напарника Антонов.

— Много ты понимаешь, — обиделся Мухин, — эксперт, блин, криминалист, блин.

Пока 'Русь' дочищала зеленку, Калашников осматривал второго боевика. Он оказался живым. Цивильного вида (стриженный, без бороды) молодой чеченец в обычной гражданской одежде. Темно-красная тюбетейка (чистая, домашняя) и ухоженные, не 'лесные' руки говорили о том, что это был не кадровый вояка. Скорее всего, какой-то добровольный помощник из местных жителей. У парня кровили обе ноги. Колдун вколол ему свой промедол и волоком потащил на дорогу…

У БТРов, как ужаленный, носился санитар, перевязывая и тыча шприц-тюбиками раненных бойцов.

— Сколько? — спросил Колдун.

— Четыре двухсотых, шесть трехсотых и, кажется, еще не все.

По полю от кошар возвращался отряд Дидковского. Они тоже несли раненых…


В Таманский полк уже не поехали. Взяв на буксир подбитые машины, с тяжелым грузом повернули на Ханкалу.

Чтобы немного разгрузить Дидковского, которому предстояла уйма скорбных дел, Колдун взял на себя оформление 'улова': два убитых 'духа' (второго взяли в кошарах) и один раненный.

Молоденький особист показал собравцам куда сгрузить трупы и в какую палатку занести раненого. Пока чеченцу оказывали медицинскую помощь, контрразведчик расспрашивал спецназовцев о засаде…

— Повезло, — с видом знатока заключил он, выслушав рассказ Антонова. — Если бы залезли дальше в горы, живых бы никого не осталось.

— Повезло, — согласился Калашников, — не особо дерзкая засада была. И этот пленный какой-то странный, будто из дому только что вышел, чистенький, бритый. Пойду-ка я ему пару вопросов задам. Мухин, а ты пока расскажи товарищу о том, что один из боевиков до встречи с нами, в натовскую форму был одет.

— Это который сейчас в майке и трусах что ли? — спросил особист.

— Да, да, именно тот, — подтвердил Колдун.

— А я думаю — что у них за мода пошла — в исподнем воевать, может, психологическое воздействие какое?

Мухин возмущенно запыхтел.


— Доктор, я ему пару вопросов могу задать? — спросил Калашников, заходя в медицинскую палатку.

— Вообще-то, больного нужно готовить к операции, — нехотя отозвался пожилой, с седой бороденкой врач.

— Если б я его из лесу не вытащил, то и готовить было б некого, — привел железный аргумент Колдун. — Так что пусть терпит, расплачивается за спасение.

— А, — махнул рукой доктор, — беседуйте, пойду пока, покурю.

Калашников взял белый табурет и поставил его в изголовье кровати.

— Надеюсь, ты понимаешь, что я тебя от смерти спас? — спросил он раненного боевика.

Тот молча кивнул.

— А ведь мог и добить.

Чеченец снова кивнул.

— То есть, поступил благородно, согласен?

Кивок.

— Так вот, скажи мне теперь откровенно: кто ты, откуда и почему оказался в лесу?

— Я Хархароев Гелани, — тихо выговорил пленный. — Мы с другом возвращались к себе домой, в Урус-Мартан.

— Откуда?

— Из Гансолчу.

Колдун не поверил своим ушам. Такие совпадения бывают? Пожалуй, лишь в фильмах и то в плохих. Неужели все так ровненько срослось? Все-таки, не обошлось здесь без колдовских чар, нет, не обошлось.

— Так ты из Урус-Мартана? — еще раз уточнил Калашников.

— Да, оттуда.

— Старика Абу Умара знаешь?

— Сосед мой, а что с ним?

— Ничего, ничего, — успокоил его Колдун (и успокоился сам). Все совпадало.

— По дороге нас остановили боевики, — продолжил чеченец. — Сказали, что мы должны им помочь, у них людей не хватает. Сказали, если поможем, то отпустят, а если нет — расстреляют. Так и оказались в лесу. Но я никого не убивал, мне и автомат дали какой-то старый, сбитый.

— Ладно, мели Емеля, — махнул рукой Калашников, — всех вас заставили, и все вы стреляете в воздух, когда на допросах сидите. Ты мне вот что скажи, когда Светлану Берцову последний раз видел?

— Свету? — задумался Гелани. — Месяца полтора назад, когда в Россию приезжал. Попросил ее встретить и с билетами помочь. Мне на север надо было лететь.

— Как ты с ней связался?

— У матери адрес есть, телефон.

— А со Славой виделся?

— Нет, — цокнул языком чеченец, — я утром приехал, а вечером уже в самолете сидел, не успели пообщаться.

Калашников настроил внутренний 'детектор лжи' на максимальную чувствительность и, склонившись над собеседником, пристально посмотрел в его глаза.

— Знаешь о том, что убили Славу?

— Как? — неподдельно удивился Гелани, — Где? Там, у вас?

Колдун расстроился — фальши в глазах чеченца он не заметил. А так хотелось. Нет, все же везения много не бывает. Отрезала тебе удача небольшой кусочек и хватит. Радуйся тому, что есть, иначе в следующий раз и этого не получишь.

— Расскажи, какие у тебя отношения были со Светланой. И имей в виду, что я практически все знаю.

— Мне скрывать нечего, нормальные были отношения, соседские.

— Замуж не звал?

— Нет. Русская она, меня бы потом все родственники заклевали. У нас своих женщин девать некуда.

— Хорошо. И напоследок скажи-ка пару слов о лагере.

— Я ничего не знаю. Охранником был. У зинданов стоял.

Калашников невесело усмехнулся. И этот сказки про сторожей сочиняет. Глупее себя ищет, что ли.

— Ну, тогда о пленных расскажи.

— Что нужно?

— По какой системе с ними работали?

— По-простой, как и везде: одних продавали, других меняли, третьих на свою сторону перетягивали.

— Славянских террористов готовили?

— И такие были.

— В русские города их запускали?

— Может быть. Не знаю, — опустил глаза чеченец.

— Как их вербовали?

— Одних угрозами, другие сами к нам просились.

— Не врешь? — усомнился Калашников.

— Клянусь, были такие, — заверил Гелани.

— И много вы террористов навербовали?

— Почему мы? — возмутился чеченец. — Я только на охране стоял, вашего друга, между прочим, спас.

— Ладно, ладно. Не горячись. Фамилии завербованных помнишь?

— Нет, откуда. Я их только по именам знал: Слава там, Сергей…

Перечисление имен на полуслове оборвал строгий голос доктора.

— Так, молодой человек! Вы уже злоупотребляете моим терпением. У нас операция.

— Все, ухожу, ухожу, — поднимаясь с табурета, сказал Калашников. — У нас еще будет время пообщаться, выздоравливай.

— Спасибо, — кивнул чеченец.

На улице, как гортоповские кони, ржали бойцы. Вот война — препаскуднейшая тетка, до чего души огрубляет! Всего несколько часов назад потеряли боевых товарищей, сами чуть не погибли, и вот, пожалуйста, — гогочут, будто припадочные. Профессиональная деформация — ничего не поделаешь.

— Чего гогочем? — поинтересовался Калашнков. — Сегодня 1 Апреля — День дурака? В смысле — профессиональный праздник у некоторых?

— Да, нет, — хохотнул Антонов, — Муха рассказывает, как Хасана из брони вытаскивал.

— Выходи, говорю, ему, — травил дальше Мухин, — в обратный путь здесь уже другие поедут. Он орет: 'Нет, мне нельзя на крышу, у меня оружия нету! Ладно, говорю, сиди, только потом не жалуйся. Он мне: 'Не волнуйся, все здесь поместимся'. Добро, думаю, все, так все. Когда бойцы мертвых духов в наш бэтээр кинули, слышу он верещит — 'Вы че, надо мной издеваетесь, что ли? Зачем мертвяков сюда бросили? Ты же сказал, в обратный путь поедем, а не в последний! Я говорю, мол, предупреждал же тебя, что обратно здесь другие поедут. Сиди, говорю теперь и не ори, как резаный. Он заглох. А когда на Ханкалу приехали, пробкой из люка выскочил, тут же проблевался и замычал: 'Спасибо вам, что под пули кинули и в гробу на колесиках покатали. Хорошо съездили родственников проведать. Я больше близко к этому катафалку не подойду, я с вами даже пешком ходить не буду'.

— И что здесь смешного? — не понял Калашников. — Или я самое интересное пропустил?

— А действительно, — смахнул с губ улыбку Антонов.

— А кто смеется? — разом посерьезнел Мухин.

Все перевели взгляд на особиста, который покатывался, не переставая. И с чего, спрашивается? Вроде бы, палец никто не показывал.


Глава 14 | Гранатовый срез | Глава 16