home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


13. Весна

Весна вступила в Эдинбург робко, словно ожидая, что ее в любую минуту погонят палками. Неизбалованные погодой горожане дружно приветствовали ее приход, и служащие отдела санитарно-эпидемического контроля не были исключением. Давно бродившие по этажам слухи об увеличении бюджета наконец подтвердились: начальник Джон Купер собрал людей в зале заседаний и объявил, что бюджет будет расширен — впервые за последние пять лет. Это означало увеличение штата и появление новой вакансии старшего инспектора. Кому-то светило повышение. В отделе, конечно, шутили, что под началом Купера повышение — это хуже увольнения, однако большинство восприняло новость с энтузиазмом.

Скиннер покосился на Боба Фоя: у того дернулась щека. Интересно, кто-нибудь еще заметил? Он украдкой оглядел коллег. Сзади сидел Айткен, спокойный как удав — ему до пенсии осталось всего ничего. Макги тоже не трепыхался, ибо планировал вернуться в родной Глазго. Кибби, напротив, смотрел собранно и целеустремленно. В последнее время он из кожи вон лез, чтобы выслужиться перед Фоем — и, надо сказать, небезуспешно. Что до самого Скиннера, то его шансы на повышение было трудно просчитать. Пить он, конечно, не перестал, однако благодаря связи с Шеннон вышел на некое плато.

По окончании собрания, на излете первого по-настоящему весеннего дня, персонал отдела санитарно-эпидемиологического контроля дружно отправился в ресторан «Кафе-Рояль» — Боб Фой на правах начальника предложил выпить по кружечке, отпраздновать добрые вести. Одной кружкой, понятно, не ограничилось, и вскоре своды роскошного ресторана, отделанного дубом и мрамором, огласились веселыми пьяными криками. Единственным исключением был Брайан Кибби, по своему обыкновению пивший содовую с лаймом.

Скиннер чувствовал, что градус цинизма в его репликах растет прямо пропорционально градусу алкоголя в крови. Он угрюмо рассматривал лица коллег: жизнерадостные, чистенькие, прилежные, аж тошно. Особенно Брайан Кибби.

Вот уж кто прилежный так прилежный. Идеально подходящее описание! Именно про таких субчиков начальство говорит: прилежный парнишка.

Он вдруг понял, что не кто иной, как Брайан Кибби, будет главным претендентом на новую должность.

От нечего делать Скиннер занялся тем, чем обычно занимался в подобных ситуациях: принялся склонять Брайана к пьянству.

— Сода и лайм? Это круто!— подмигнул он Шеннон, в которую Кибби был явно и безнадежно влюблен.

Чтобы отделаться от мучителя, Кибби нарушил лимонадную диету и заказал пива. От насмешек это его не спасло, но по крайней мере с кружкой в руке он не выглядел белой вороной.

Черт тебя побери, Скиннер!

Для передышки Кибби отошел к музыкальному автомату и выбрал песню, робко надеясь произвести впечатление на Шеннон. Он прочитал на одном из форумов, что все девушки любят «Колдплэй».

Там ходит на форум одна девчонка… очень красивая, если судить по юзерпику. Наверное, много о себе думает, раз выбрала такую картинку, но все равно классно. Правда, Люси гораздо красивее. И Шеннон.

Кибби украдкой покосился на Шеннон, которая смеялась над очередной скабрезной шуткой Скиннера. Заиграла музыка.

Смотри, звезда

Сияет для тебя,

И я пою, любя,

Под желтым светом…

— Какой урод завел эту бодягу?!— Скиннер скривился и посмотрел по сторонам. Заметив пунцовое лицо Кибби, он в тихом отчаянии закатил глаза, повернулся к Дуги Винчестеру и спросил еще пива.

— А мне нравится,— высказал свое мнение Винчестер.

Кибби осмелился и подошел к Шеннон.

— Ты какую музыку любишь?

— Да все что угодно. «Новый порядок» люблю. Ты их знаешь?

— Ну… почти нет. А как тебе «Колдплэй»?— спросил он с надеждой.

— Да так.— Она поморщилась.— Фоновая музыка, несерьезно. Для лифтов, для супермаркетов… Слишком пресно и беззубо.— Она рассеянно отвернулась и приняла у Скиннера стакан.

Значит, и про меня так думает? Пресный и беззубый. Фоновый… Не то что Скиннер, например.

Вечер был испорчен. Кибби с отвращением прикончил пиво, извинился и покинул ресторан. Дома он залил в себя литр воды, а потом, за компанию с матерью, выпил солодового молока.

Ворочаясь в кровати, он никак не мог уснуть. В желудке бурчало, в голове шумело. Мысли крутились, как мухи, вокруг яркой и заманчивой должности старшего инспектора — и вокруг человека, кто был его главным конкурентом на эту должность.

Дэнни Скиннер.

Сначала мы поладили нормально. Хотя он, конечно, много о себе воображал. Этакий золотой мальчик. Пока я у него вторую скрипку играл, пока смеялся его шуточкам, все было хорошо. Но как только меня начали замечать, он окрысился. Не понравилось, видите ли! Подначивает меня постоянно, грубит, издевается. Заходит слишком далеко со своими остротами. А сам алкоголик, это каждому известно. И подумать только: Шеннон с ним встречается! Наверное, с ума сошла. Я-то считал ее умной, а оказалось — такая же наивная дурочка, как и остальные.

Скиннер прекрасно понимал, какую угрозу представляет для него Брайан Кибби, однако сделать ничего не мог. Была середина недели, поздний вечер; они сидели с Макензи в баре на Хай-стрит и потягивали пиво. Когда Роб предложил еще по одной, Скиннер уныло согласился.

Надо было отказаться.

Завтра ему делать доклад о возможных путях улучшения работы отдела. Этот доклад считался неофициальным собеседованием, частью конкурса на должность старшего инспектора. Через день с аналогичным сообщением предстояло выступить Брайану Кибби. Сейчас следовало пойти домой и хорошенько выспаться, чтобы наутро быть в форме. Правда, с тех пор как Кей его покинула, крепкий сон сделался редкостью: одному в холодной постели было неуютно. С Шеннон он переспал всего дважды, если это можно было назвать «переспал»: оба раза дело ограничивалось пьяным торопливым сексом, после которого она немедля заказывала такси и уезжала.

Кей была не единственной женщиной, разорвавшей с ним отношения. С матерью он тоже до сих пор не разговаривал; лишь однажды вечером прошелся под окнами парикмахерской, заметил в окне грузный силуэт и красную шевелюру… Нет уж, перебьется! Теперь он с ней заговорит только для того, чтобы насладиться ее реакцией на два слова: имя и фамилию отца.

Скиннер в который раз вспомнил о книге «Альковные секреты шеф-поваров».

Остаются двое: де Фретэ и этот американец Томлин. Единственные из работавших в «Архангеле» молодых поваров. Каннингам-Блайт отпадает, разумеется. Неужели жирный хорек де Фретэ…

Нет. Не может быть.

Глядя в недопитый стакан, Скиннер как наяву видел завтрашнее утро, собственные трясущиеся руки и неуверенную фигуру, облитую безжалостным светом флуоресцентных ламп; видел, как он поджимает хвост под тяжелыми взглядами Купера и Фоя.

Ничем не лучше Кибби.

Макензи уже семафорил бармену, заказывая по новой.

Блин, опять пиво.

Каждое невинное замечание будет завтра искажено и усилено; похмельный мозг превратит безобидное обсуждение в жестокий допрос, в обличительное действо, призванное разоблачить никчемного пьяницу и симулянта.

Причиной грызущего ужаса перед завтрашним днем — и в то же время, как ни парадоксально, единственным средством его победить — было спиртное. Заказать еще несколько кружек, а затем отправиться в ночной клуб, или на хату к Макензи, или к случайному собутыльнику, поспешно затарившись пивом и чем-нибудь покрепче. Страх исчезнет в алкогольном тумане — чтобы наутро вернуться вновь, сторицей, вместе с мучительным, разрывающим душу треском будильника.

А в офисе будет поджидать Кибби, специально пришедший пораньше, чтобы выслужиться перед начальством,— свеженький, улыбающийся, прилежный до невозможности.

Скиннер повернулся к Макензи и тоскливо посмотрел на полную кружку, которую тот подвинул ему под нос.

— А может, не надо?

— Надо, не надо — какая разница? Пей!— с неизменным стоицизмом ответил дружище Роб. Сомнения ему шли, как носорогу помада.

Вечер побежал по накатанным рельсам. Кружки мелькали с завидной частотой, и вскоре Скиннер с облегчением почувствовал, что въезжает в зону «все по фиг». До доклада оставалось несколько часов, но часы с тем же успехом могли быть веками или световыми годами. Скиннер обрел стальную уверенность в успехе. Все эти второсортные конторские крысы ему в подметки не годятся! Завтра он покажет жополизу Кибби, как надо выступать! Текст доклада уже готов, ну или почти готов, и беспокоиться не о чем.

Друзья начали рейд по окрестным барам: мутное, плохо запоминающееся действо, исполненное братаний с пьяными камрадами и перепалок с пьяными врагами. Лица сливались в пятна, звуки журчали сквозь вату, на периферии сознания качались нездешние бредовые ландшафты — и наконец наступило забытье, помрачение, ничто… Скиннер порой задумывался, выкарабкавшись поутру из этой бездны и оглядываясь назад,— такова ли смерть? Похожа ли она на пьяный сон?

Хорошо сказал старина Перси Шелли: «О, как они прекрасны, Смерть и брат ее Сон…»

Будильник бился в истерике — одновременно внутри и снаружи черепной коробки. Скиннер разлепил глаза и увидел свои ноги. Ноги были в носках. Он вздохнул. Спертый воздух травмировал воспаленное горло. Опухший мозг через пень-колоду провел ревизию окружающих предметов и выдал утешительный результат: по крайней мере квартира своя.

На полу у кровати валялся скомканный темно-синий пиджак «Армани», чуть дальше раскинулись брюки. Скиннер резко сел — голова закружилась, по пищеводу взметнулась кислая едкая тошнота. Он зажал рот и бросился в туалет. Коврик скользнул под ногами, фактически оказав добрую услугу, доставив его прямиком к белому фаянсовому рупору, куда он и выплеснул душу, корчась от омерзения.

Когда утих последний спазм и остатки вчерашней ночи отправились в городскую канализацию, Скиннер попытался взять себя в руки. Вглядываясь в голубую кафельную плитку, словно читая судьбу по узору трещин, он кое-как выровнял дыхание. Затем натужно встал и, пошатываясь, как новорожденный теленок, открыл узкое матовое окошко, выходящее на лестницу. Что случилось прошлой ночью? Опухшее отражение не отвечало, щурило красные глаза.

НЕТ.

Коротенькое словцо пузырем впрыгнуло в бедную голову, которую и без того ломило так, что ее хозяин не удивился бы, наткнись его рука на торчащий из затылка топор.

НЕТ НЕТ НЕТ.

Иногда мы говорим «нет», надеясь, что нет.

Макензи. Кружечка после работы. Затем рейд по барам. Затем встретили Гэри Трейнора. Я его поблагодарил за религиозную порнуху, «Второе искушение Христа». Он сказал, что есть еще круче, обещал принести. Как же она называлась? А, точно, «Страсти Христовы»! Ну а дальше? Дальше была эта девчонка. Нормальная вроде девчонка. А я, кажется, опять вел себя как свинья… Или не вел? Э, какая разница, все равно ее больше не увижу. А потом… О нет!

НЕТ, НЕТ!

…потом… Нет, вот этого мне, пожалуйста, не надо!.. О нет! НЕ НАДО ЭТОГО!

НЕТ.

НЕТ.

Купер.

НЕТ.

Вчера он был в баре на Роял-Майл. Зашел туда после заседания в управе.

НЕТ.

А с ним еще двое из городского совета. Бэйрд и Фултон.

НЕТ.

Я к ним подошел, начал…

НЕТ.

Начал нести пургу.

НЕТ.

А потом я…

НЕТ НЕТ НЕТ…

Потом я взял его за щеки и поцеловал взасос! Прямо в губы! Издевательский, презрительный жест, говорящий: Я, Дэнни Скиннер, плевать хотел на таких, как ты! И на весь твой гребаный департамент!

Купер. Лучше бы я его по морде ударил.

НЕТ.

Боже, пожалуйста, только не это!

Теперь Купер лично во всем убедился. Один ослепительный миг пьяной глупости разом подтвердил все слухи, циркулировавшие вокруг имени Дэнни Скиннера. Каждая грязная сплетня, нашептанная в начальственное ушко подобострастным подлецом Фоем, блестяще подтвердилась короткой вспышкой безумия. Глава департамента уже давно подозревал в Скиннере опасного задиру, пьяницу, слабовольного и невоспитанного юнца, которому нельзя доверить серьезную руководящую должность. И теперь его подозрения полностью подтвердились. Скиннер собственными руками угробил свою карьеру. Да что карьеру — жизнь! Учеба в колледже, в школе, долгие годы ожидания заслуженной награды (а Скиннер терпеть не мог, когда приходилось ждать заслуженного) — все псу под хвост…

НЕТ.

А может, Купер тоже был пьян? Может, он все забыл?

НЕТ.

Иногда мы говорим «нет», надеясь, что да.

Как бы не так.

Купер редко пил. И практически никогда не напивался.

Можно не сомневаться: Джон Купер запомнил каждую деталь с хирургической точностью и даже, пожалуй, занес происшествие в особую тетрадку или в личное досье. Теперь Скиннера затравят, как зверя. Подвергнут его опале, сделают поучительным примером для новичков. Он вспомнил унылую мину Дуги Винчестера, вспомнил всех несчастных, помеченных клеймом «офисный алкоголик». Их молодые годы пролетели, растаял юношеский задор, и они превратились в жалкие стыдливые тени, в мишени для насмешек и презрения, обреченные вечно корпеть над мелочами, получая жалкие гроши и ожидая единственной награды: конца рабочего дня, когда можно будет пойти в бар.

Я стану гребаным парией.

Обнаженные нервы Скиннера танцевали твист, перегретый мозг крутил в черепе лихорадочные сальто. Единственным проблеском, надежды было покаяние.

Они это обожают. Почему бы не пойти к Куперу с повинной?

Он мысленно разыграл ситуацию, как радиоспектакль.

С к и н н е р. Извините, Джон… Я знаю, у меня проблема. Это продолжается уже давно, а вчера просто вырвалось наружу. Когда оказываешь неуважение… нет, не так. Когда оскорбляешь человека, с которого всегда брал пример… В общем, я решил обратиться за помощью к специалисту. Сегодня утром позвонил в общество анонимных алкоголиков, договорился, что приду во вторник.

К у п е р. Ну что ж, мне жаль, что у тебя проблемы с алкоголем, Дэнни… А насчет вчерашнего — не бери в голову. Это была шутка. Ты просто вымотался на работе, с кем не бывает. Слегка выпустил пар. Даже весело получилось, мы потом смеялись. Ты, конечно, артист, Дэнни!

Нет.

Свою-то роль он сыграет как по нотам — в конце концов, это просто спектакль, обман и подхалимаж давно стали нормой корпоративного этикета. Но реакция Купера… Согласится ли он выступить в роли великодушного простака?

Вряд ли.

Купер держал подчиненных на дистанции, и Скиннер, по правде говоря, сомневался, что сумеет эту дистанцию сократить.

Может, ответная реплика будет выглядеть так?

К у п е р. Ты всех поставил в неловкое положение, Дэнни. Я рад, что ты признаешь свои проблемы. Я свяжусь с отделом персонала, посмотрим, чем мы можем помочь. Молодец, что пришел.

Нет.

Иногда мы говорим «нет», зная, что нет.

Независимо от ответа Купера, Скиннер никогда бы не согласился на такое унижение.

Это будет вранье. Все равно что пойти на поводу у плаксивой, рабской, лицемерной морали, процветающей в этой гребаной стране. Торопливо признавая свои ошибки, мы снимаем с себя ответственность, лишаем окружающих права нас обвинять.

Скиннер вырос в католической семье и с детства усвоил, что прощение приходит не через священника, а через покаяние. Он понимал это лучше, чем все служители церкви, с которыми ему довелось сталкиваться.

Обращаясь к мутноглазому отражению в зеркале ванной, Скиннер произнес зажигательную речь:

— Грядет новый фашизм, дамы и господа! И принесут его не юные скинхеды, марширующие по улицам с криками «зиг-хайль». Он зародится в полумраке пивных подвалов Ислингтона и Ноттинг-Хилла…

Нет.

Сама мысль о том, что каждый глоток томатного сока будет озарен благостными улыбками, а каждый стыдливый нырок в бар осенен гримасами лживой жалости и осуждения — мол, так мы и знали… Нет, невыносимо!

Вернувшись в спальню, он обследовал пиджак. Лацканы были основательно заблеваны. Рвота въелась в тонкую благородную ткань, залезла между нитками, покоробила покрой. Губкой это не отчистишь. Только химчистка (и то если повезет) сможет восстановить былое великолепие костюма. Запасной вариант еще хуже — старомодная дешевая хламида. Скиннер понял, что придется комбинировать разномастные брюки и пиджак. Так, теперь лицо. Подойдя к зеркалу, он с отвращением убедился, что на этом фронте дела обстоят не лучше: одна щека была покрыта мелкими засохшими ссадинами, словно его возили мордой по асфальту.

Ладно… Доклад. Надо повторить доклад.

НЕТ НЕТ НЕТ.

Где же «дипломат»? Где он его оставил, в каком баре? «Бир», «Черный бык», «Абботсфорд», «Гилдфорд», «Кафе-Рояль», «Ватерлоо»… затем декорации расплывались, память хранила только лица. Роб Макензи, Гэри Трейнор, Купе… тьфу! Кто еще? Соломенная блондинка с кривыми зубами, которые становились тем ровнее, чем больше он пил… А в кармане целые залежи фунтовых монет. Очень мало банкнот, зато тридцать семь фунтов железом.

Куда же делся «дипломат»? Старый кожаный «дипломат» с докладом… Один из барменов наверняка его сохранил. Припрятал за стойкой. Но пивные открываются в одиннадцать, а ему как раз в это время надо начинать. Придется позвонить, сказаться больным… Мозг лихорадочно перебирал дешевые отмазки из серии «мое сочинение съела собака». Нет, все это чепуха!

Скиннер схватил телефон и позвонил Робу Макензи.

— Роберто-о-о, дружище! Как самочувствие?— протрубил он с напускной бодростью.

Но Макензи был не лыком шит: он раскусил его игру с такой легкостью, будто сидел рядом.

— Ну ты вчера был хорош, легковес хренов! Пытался меня перепить на абсенте! Меня!.. Сколько тебя учить?

Ага, понятно. Абсент. Вот откуда эти дикие цветные кошмары…

Паника схватила Скиннера железной перчаткой и встряхнула, как тряпичную куклу.

— Роб, мой чемоданчик. С которым я всю ночь таскался. Ты его не видел?

— Ну-у-у-у, не знаю… Не зна-а-аю,— затянул Макензи дурацким тоном, наполнив душу Скиннера смесью ужаса и надежды.

— Он у тебя, что ли?!

— Может бы-ы-ыть… может бы-ы-ть,— гнусил Макензи, явно наслаждаясь ситуацией.

— Мы вчера к тебе заходили?

— Да-а-а…

— Роб, кончай! Мне он нужен позарез!

— Ха! Через полчаса я буду сам знаешь где!— сказал Макензи с ноткой вызова.— Подходи.

— Знаю.

Скиннер положил трубку, чувствуя в груди биение слабого родничка надежды: еще не все потеряно. Можно успеть.

Поспешно сняв носки, он устремился в душ. Да, все еще можно исправить, хотя для этого потребуется нечеловеческое напряжение воли, источником которого может быть лишь крайнее отчаяние.

Соскребая мочалкой коросту вчерашнего непотребства, Скиннер чувствовал, как в организме переключаются передачи и запускается процесс очистки, напитывая дыхание вонючими отходами. Эти миазмы скоро достигнут носа Джона Купера. Отличное ароматическое сопровождение для воспоминаний о давешнем унижении! То-то начальник обрадуется: будет сидеть, фыркать, вынашивать планы мести.

Макензи был электриком и на работе до полудня не показывался. В восемь тридцать он явится в бар «Центральный» у подножия Литского подъема. Доклад назначен на одиннадцать, но в офисе Скиннера ждали в десять, согласно скользящему графику. Успеет в самый раз.

Вбежав в «Центральный», Скиннер прямо с порога увидел Макензи. Малютка Роб салютовал ему обеими руками: в одной была зажата початая кружка «Гиннесса», а в другой — вожделенный «дипломат».

Скиннер с болезненной завистью облизнулся при виде темного густого эликсира. Пальцы непроизвольно скрючились, ощутив фантомную тяжесть холодной кружки; рот задрожал от воспоминания о кисловатом привкусе; пустой желудок заурчал, грезя о приятном. Ах, «Центральный»! Гостеприимные кабинеты, домашняя атмосфера, неброская добротность, что уходит корнями в купеческое прошлое портового района, одновременно подчеркивая честное, приземленное и безыскусное настоящее! Любимое заведение Скиннера. Сама мысль о том, что его сейчас вырвут из этой теплой берлоги и зашвырнут вверх, на улицу Роял-Майл, в царство лжи, пафоса и лицемерия… Ну как тут не заказать кружечку? Всего лишь одну, чтобы унять муки! Похмелье надо лечить, это факт. После кружки пива он станет объективно бодрее, увереннее. Благоразумный, взвешенный поступок.

После второго «Гиннесса» Скиннер почувствовал, как все вчерашние кружки, рюмки и стаканы возвращаются мутным приливом, накатывают на него, переполняют организм…

— Эй, Роб,— промямлил он озабоченно (всего лишь озабоченно, отнюдь не паникуя, ибо пиво утихомирило душу).— Мне сегодня доклад делать… А я, вишь, опять нажрался.

И тут, как это обычно бывает в эпизодах с пьяным загулом, когда главный герой уже на все плюнул,— не кто иной, как брат-собутыльник, недавний искуситель, великолепный Малютка Макензи, подставил крепкое плечо и протянул руку помощи. Вернее, не руку, а пакетик кокаина.

— Лекарство,— ухмыльнулся друг.

— Спасибо, Роб!— воскликнул Скиннер с искренним чувством.— Ты мой спаситель.


12. Таверна «Архангел» | Альковные секреты шеф-поваров | 14. Доклад