home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


25. Мясной город

Орудуя столовым ножом, Фой отрезал кусок жареной печенки. Насадил его на вилку, поднес ко рту. Сочное мясо таяло на языке. Вкус и консистенция наводили на мысль о сладком меде. Фой поднял бокал густого доброго каберне. Калифорнийское, из долины Напа. Божественный аромат. Ради таких минут начальник департамента по защите окружающей среды и прав потребителя Боб Фой был готов на многое пойти. Живи в настоящем, лови момент, работай всеми органами чувств! Мгновение, ты прекрасно!.. Но тут его сотрапезник, сидящий напротив, сделал заявление, грубо и безвозвратно испортившее момент.

— Я вполне серьезно,— подтвердил Дэнни Скиннер, косясь на стоявший под столом «дипломат».

Фой вздохнул и опустил бокал. Выражение неземного блаженства слетело с его лица, и на смену пришла привычная кислая гримаса.

— Ну, Дэнни… Несерьезный разговор! Это пройдет. Я и сам порой так думаю. По крайней мере подожди до утра.

Скиннер, словно не слыша, положил «дипломат» на колени, откинул крышку, достал бежевый конверт.

— Вот, здесь все написано.

Фой поиграл бровями, изогнул нижнюю губу, брезгливо распечатал конверт и прочитал заявление.

— М-дя, ты и вправду…— пробормотал он,— …и вправду увольняешься. Купера, я полагаю, уже поставил в известность.

— Сегодня утром,— кивнул Скиннер бесстрастно.

— Но… почему?!— Фой был буквально в шоке.— У тебя же такие перспективы… И повышение получил…

Что ему ответить? Сказать, что на Земле живет несколько миллиардов людей, и меня уже достало каждый день видеть вокруг одни и те же рожи? Нет, еще обидится.

— Просто хочу попутешествовать. Посмотреть мир.— Скиннер пожал плечами.— Собираюсь съездить в Америку.

Фой хмурился и задумчиво покусывал губу.

— Что ж, ты еще молод. И в отделе долго работаешь. Неудивительно, что тебе захотелось перемен. Расправить крылышки, как говорится.

Фой положил в рот очередной кусок печенки, отхлебнул каберне. Потом поднес бутылку к глазам и посмотрел на этикетку, словно хотел убедиться, что это не обман и вино действительно из коллекции Джозефа Фелпса — самого престижного, с точки зрения Фоя, винного дома в долине Напа.

— Отличное вино,— заметил он, вернув полупустую бутылку на стол.— Неужели не соблазнишься?

— Нет. Стараюсь держать форму.— Скиннер накрыл ладонью девственно пустой бокал и поднес к губам стакан с минералкой.— И с куревом завязал.

— Да ладно, сегодня особый случай!— настаивал Фой.— Один бокал не повредит. Посмотри на нашего Кибби: такой трезвенник, а вот пожалуйста — лежит в больнице, в очереди на трансплантацию печени! Лучшее доказательство, что медицинские теории о здоровом образе жизни ни черта не значат. Все дело в генах. Что на роду написано, того не избежишь.— Он отправил в рот еще один кусок печенки.

Скиннер хмуро покосился на Фоя и вспомнил прочитанные недавно строки.

— «Вино разрушает печень, жар разливает желчь, мясо губит желудок, пыль воспаляет глаза»,— процитировал он.

— Что это за хрень?

— Алистер Кроули. Был такой оккультист. Знал, о чем говорил.

— Э, живем один раз!— Фой поднял бокал.— А потом, если верить попам, отправимся в лучший мир.

— Угу. Под названием Калифорния.— Скиннер салютовал минералкой.

Ему хотелось поскорее уехать отсюда, бежать от соблазнов, что подстерегают склонного к пьянству человека на каждом шагу. В Шотландии это считается нормой: раз уж вышел за порог — значит собираешься нажраться. Таков стереотип, никуда от него не денешься.

А Кибби между тем лежит на больничной койке, борется за жизнь — буквально через дорогу, в Маленькой Франции. И отправил его туда не кто иной, как я… Ну ничего, теперь я на его стороне. Мы будем бороться вместе. Самое страшное в этих заклятиях то, что до самого последнего момента не сознаёшь, как близки становятся лютые враги. Так близки, что в конце концов понимаешь: ты за них в ответе. Истинный враг роднее жены, роднее ребенка, роднее престарелых родителей. Истинный враг берет над тобой контроль, начинает диктовать образ жизни; от него уже не отвяжешься.

Соблазны, соблазны… несущие смерть бедному Кибби. Но это Шотландия, Эдинбург. Северные задворки Европы, где рано темнеет, где вечно идет дождь, где не бывает солнца. Формально — столица, однако все решения, касающиеся жизни граждан, принимают за много миль отсюда. В общем, идеальные условия для беспросветного, беспробудного, окаянного пьянства. Прочь, прочь отсюда, думал Скиннер.

Вернувшись домой, он сел за стол и, задыхаясь от взбурливших чувств, написал матери письмо.

Здравствуй, мама!

Прости, я был пьян, когда спрашивал тебя об отце. На днях я пришел, чтобы извиниться, но у тебя сидел Басби, да и сама ты, кажется, была под газом, так что момент был неудачный. В общем, отношения между нами сейчас непростые, но я хочу, чтоб ты знала: я тебя по-прежнему очень люблю.

Я не буду больше пытать тебя вопросами об отце. Понимаю, ты не хочешь раскрываться передо мной, и какие бы соображения тобой ни двигали, я их уважаю. Но и ты должна понять мое желание узнать правду. Подумав, я решил, что должен сделать это сам, без твоей помощи.

Я еще многого не знаю, однако уже приблизился к разгадке. Поговорил с де Фретэ, со старым Сэнди, попытался связаться с некоторыми ветеранами панк-рока. Теперь пришла пора ехать в Америку, чтобы разыскать Грега Томлина.

Если хочешь поговорить перед отъездом, пожалуйста, свяжись со мной до четверга. У меня билет на четверг.

Напоследок хочу сказать: ты одна для меня сделала больше, чем многие родители из полных семей, и мое желание найти отца — это не знак моего неуважения и не попытка тебя в чем-либо упрекнуть. И еще: что бы ни случилось в прошлом между тобой и отцом, моя любовь к тебе останется неизменной.

Всегда твой

Дэнни.

Скиннер запечатал письмо — и хотел было пойти и подсунуть конверт под дверь, однако испугался, что случайно встретит мать в подъезде, и бросил письмо в почтовый ящик на дверях парикмахерской. Завтра утром, разбирая почту, Беверли найдет его среди рекламных листовок и счетов.

Он не спеша спустился по улице Бернард, слушая яростный щебет ошалевших птиц: после обеденного наплыва мусорные баки ресторанов были переполнены, а уборщики сегодня запаздывали. Глянцевая иссиня-черная ворона ковыряла кусок печени, подозрительно косясь на дерущихся неподалеку чаек. Скиннер поравнялся с недавно открывшимся кафе-баром. Зайдя внутрь, он заказал содовой с лаймом и взялся читать «Вечерние новости», но голова была занята другим. Он думал о недалеком будущем, мысленно бродил по улицам Сан-Франциско, где всегда тепло и солнечно, где прохожие улыбаются и пышут здоровьем, где даже на трезвую голову найдешь чем заняться. Эдинбург и в подметки не годится. А еще в Сан-Франциско жил шеф-повар по имени Грег Томлин, который запросто мог оказаться его отцом.

Ненавижу больницы. Сестры, доктора, жизнерадостные санитары с их вечными шуточками… Всю эту братию ненавижу. Ни на что не годятся. И отца моего уморили. В этих самых стенах, в больнице, якобы оснащенной по последнему слову техники, а на самом деле обреченной на провал — с самого начала, еще до открытия. Как и все в этой стране. Как и наш хваленый парламент. И новогодние торжества, окончившиеся пшиком. Провал — наш шотландский конек, мы на нем собаку съели. Ни одна нация так смачно и упорно не проваливает одно доброе начинание за другим, как это делают шотландцы.

Теперь и брат сюда попал… Та же история: они ничем не могут помочь. Все эти знания, вся забота, все благие намерения — а в сумме выходит ноль. Потому что если не прятать голову в песок, то каждому понятно: Брайан в ужасном состоянии. Они типа ищут ему донора для пересадки печени. Ну-ну! Хорошо ли ищут? А если им заплатить? Сразу бы нашли! Хотя, может, и нет. А если бы и нашли, где гарантия, что печень приживется? Где гарантия, что таинственная болезнь не начнет разъедать новую печень, как разъела старую?

Мой старший брат скоро умрет. Я смотрю на него — и вижу одутловатое желтое лицо, слышу хриплую натугу в голосе. Веки полуопущены, жизнь едва теплится. Самое ужасное — невыносимый запах, гнилая тяжелая вонь. Визитная карточка смерти. Я помню, как эта вонь сочилась из папиных пор, когда он умирал. Я все помню… И мама, бедная мама — опять, как и тогда, проходит все круги ада. Вокруг рушится кое-как отстроенная вселенная, а она только и делает, что возносит молитвы. Американские уроды, правда, перестали наведываться — и слава богу,— но мать по-прежнему ходит в нашу маленькую каменную церквушку на поросшем травой холме. Эта церквушка меня еще в детстве достала! Жуткое, тоскливое место. Как сейчас помню: каждое воскресенье голова болела по утрам от одной мысли, что надо туда идти!.. А мать ни одного дня не пропускает. Мало того, еще и в пресвитерианскую Свободную церковь повадилась ездить. Молодость вспомнила!

Я иногда пытаюсь ее вразумить: повторяю на разные лады, что врачи не дают Брайану практически ни одного шанса. Сама не знаю зачем… Наверное, хочу ее подготовить. Сама-то я уже настроилась — вижу, что мы вот-вот врежемся в беду, как в стену. Но и она должна понимать, что едет в машине без тормозов… Не могу делать вид, что слепо верю в удачный исход. Слепая вера вообще не мой конек. А вот у матери, кроме веры, похоже, ничего не осталось. Да ей и не нужно ничего. Она непоколебимо убеждена, что добродетель Брайана окажется сильнее смерти.

Наконец я не выдерживаю и выбегаю из палаты — кофе попить, куда угодно,— и они остаются вдвоем: мать погружена в молитву, сын — в беспокойный сон. Даже не заметили, что я ушла. А может, заметили…

Зачем она пришла сюда, в божий храм? Зачем говорит с этим человеком, который никогда не знал женщины, по крайней мере официально? Зачем открывает перед ним душу?

Священник терпеливо выслушал длинный рассказ и подробно объяснил, что надо делать. Она сразу поняла, что прочитанная трижды «Аве Мария» действительно поддержит ее, придаст силы, поможет сохранить тайну.

С легким сердцем она покинула церковь Святой Марии, Звезды Моря, куда в детстве ходила с неохотой, а потом, повзрослев, заглядывала тайком лишь в минуты сильнейших переживаний. Дойдя по улице Конституции до перекрестка с улицей Бернард, Беверли Скиннер спустилась к набережной и долго сидела, глядя на роскошных белых лебедей, скользивших по черным водам. Она пыталась понять, какая из нее мать. И какая католичка.

Ну вот, пожалуйста — она исповедалась. Вывернула душу перед священником. А вечером придет Трина: они будут пить водку с пивом «Карлсберг», забьют косячок, врубят на полную «Секс Пистолз», «Клэш», «Стрэнглерз», «Джем», пока соседка сверху, бедная старенькая миссис Каррутерс, не начнет садить в пол костылем. И опять все будет хорошо.


24. Взаперти | Альковные секреты шеф-поваров | 26. Хирург