home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


35. Пизанская башня

Друзья пребывали в изумлении — не столько потому, что Дэнни Скиннер променял солнечную Калифорнию на дождливый Эдинбург, сколько потому, что с момента возвращения он плотно и недвусмысленно сидел в завязке. Работая на два фронта, он регулярно посылал е-мейлы Дороти и в то же время ежедневно звонил Джойс, чтобы справиться о здоровье Кибби. Кроме того, он время от времени встречался с Шеннон Макдауэл за чашечкой кофе. На работе Шеннон заняла его место, но лишь временно, до следующего собеседования, что ее чрезвычайно раздражало. Скиннер встречался с ней неохотно. Шеннон, помимо шовинистической натуры муниципального аппарата, без зазрения совести проводящего дискриминацию по половому признаку, интересовал только Дэсси, и к мысли о том, что бывший друг, впоследствии ставший врагом, наслаждается ролью торжествующего соперника, привыкнуть было нелегко.

С матерью Скиннер по-прежнему не виделся; общие знакомые сообщали, что у нее все хорошо. Парикмахерскую Скиннер упрямо обходил стороной, не собираясь менять принятого решения: первым словом, которое мать от него услышит, будет имя его отца. А там поглядим.

Из старых привычек Скиннер оставил лишь одну: ужинать по пятницам с Бобом Фоем в итальянском ресторане «Пизанская башня» — с той лишь разницей, что теперь он не заказывал ничего крепче минеральной воды.

Фой еще не остыл от бурных восторгов по поводу окончательного увольнения Кибби.

— Каждый раз на работу прихожу — и не нарадуюсь!— говорил он, театрально разводя руками.— Воздух в офисе чистый! Ни пота, ни дерьма, ни других выделений…

Скиннер, однако, не хотел подыгрывать.

— То, что пережил этот бедный парень,— настоящая трагедия, без дураков. Слава богу, операция закончилась удачно. Когда он поправится, вы должны взять его обратно, если по-человечески.

— Угму,— причмокнул Фой, доливая в бокал кьянти.— Через мой труп.

Они закончили ужин в неловком молчании и зашли в соседний бар освежиться, но Фой скоро уехал домой, ибо собутыльник из непьющего Скиннера был неважный. Последний не слишком огорчился и отправился прогуляться в студенческий квартал, где у него были кое-какие дела.

Улочки вокруг рынка «Грассмаркет» оживленно гудели. Скиннер протиснулся к стойке переполненного кафе-бара и заказал содовой. Рядом возникли две знакомые физиономии: Гэри Трейнор и крепыш по имени Энди Макгриллен. Парни были уже разогреты и, судя по всему, собирались оторваться по полной. Вид старого кореша со стаканом пресного лимонада их удивил и возмутил.

Макгриллен…

Скиннер припомнил злополучную рождественскую драку, когда он стушевался и не поддержал парней. Макгриллен ему никогда не нравился. В детстве они уже сталкивались — в электричке, на обратом пути с футбольного матча в Данди. Конечно, прошло десять лет, но Скиннер помнил неприятный инцидент до мелочей. Он тогда был один — отстал от Макензи и остальных,— и Макгриллен с группой приспешников на него наехал. Силы были неравны, пришлось с позором отступить. Ерунда, детские игры, но жгучая горечь унижения осталась до сих пор. Особенно досадно было видеть старого обидчика на короткой ноге с Трейнором. Правда, Макгриллен вел себя вполне корректно, с тех пор как узнал, что Скиннер среди фанатской братвы не последний человек, и даже пару раз пытался задружиться, однако оба прекрасно понимали, что прошлое бывает тяжелее чугунной гири, и почитали за лучшее держать дистанцию. Рождественская драка была исключением.

Перехватив презрительный взгляд, брошенный Макгрилленом на стакан содовой, Скиннер почувствовал в груди знакомое жжение.

Ишь ты, бейсболочку нацепил… Гондонище гребаное! Сколько ему лет, двадцать три? двадцать четыре? Как Макензи не стало, так он думает, что можно к нашей бригаде примазаться…

— Ну ты чё, Дэнни! Обижаешь! Одну кружечку можешь с нами выпить!— наступал Трейнор.

— Не, ребята. Только апельсиновый сок,— упирался Скиннер.

Трейнор, уловив черные флюиды, плывущие от Скиннера к Макгриллену, попытался разрядить обстановку и повел речь о новом католическом порнофильме.

— «Боженька все видит», самый офигенный, понял!

Макгриллен пожал плечами и с ухмылкой ушел к бару делать заказ. Народ перед ним расступался, отдавая должное хищно скроенной коренастой фигуре и репутации драчуна. Вернувшись, Макгриллен поставил на столик две кружки и стакан сока.

— Ну, за встречу! Приятно снова увидеть знакомые рожи,— салютовал Скиннер, не глядя на Макгриллена.

Сок оказался неожиданно приятным на вкус. Покусывая соломинку, Скиннер слушал Гэри Трейнора, который опять выступал в своем репертуаре: травил байки о Робе Макензи.

— Слышал историю про гламурных телок?— начал он, повернувшись к Макгриллену.— Мы их сняли втроем. Одна черножопенькая, из Пакистана. Скинни, как ее звали?

— Ванесса. Наполовину шотландка, наполовину индуска,— уточнил Скиннер.— Отец из Кералы, мать из Эдинбурга.

— Смотри, какие мы политкорректные!— Трейнор игриво щипнул Скиннера за плечо.— Короче, поехали к ним на хату, в Мерчи,— пафосная такая вилла, бассейн, все дела, родители на островах отдыхают. Ну, оттягиваемся от души: плещемся, бухаем. Первый раз тогда Макензи голым увидели… Можешь себе представить. А девчонки прямо повизгивают, так у них зудит. Особенно эта азиатка Андреа. Да и Сара тоже. Мы, в общем, разбиваемся на пары, Скиннер уединяется с Ванессой…

— Угу. Только она не дала. Так, пообнимались…

— Х-ха! Не дала, говорит!

— А что такого? Она просто не в настроении была, обычное дело. Что, обязательно трахаться, как свинья? Посидели, поговорили о литературе… Интересная, кстати, девчонка.

— Гы-гы! Да хорош гнать, Скиннер!— Гэри со смехом толкнул его кулаком.— Короче, они там «о литературе говорят», а я Саре палочку запистонил и отдыхаю. А азиатская сучка, Андреа, она прикинута круто, но с мозгами,— Гэри постучал себя по бритой макушке,— полная беда! И вот они в соседней комнате с Макензи закрылись. А я еще до этого с Малюткой Робом беседу провел, типа гламурные девки — это махровые шлюхи, бесстыжие, на все согласные, просто атас. Ну он, видно, на ус намотал. Короче, я за стенкой слышу его бас: «Слышь, мать, прими в сраку, а?» Пару секунд тихо, а потом она так озабоченно, как Красная Шапочка,— тут Трейнор сложил губы бантиком и задействовал китайский акцент: — «А это как? Сьто ты имеесь в виду?»

Макгриллен заржал. Скиннер тоже засмеялся, хотя уже много раз слышал эту историю. Он отхлебнул сока… Что-то было не так. Он понюхал стакан, попробовал на язык. В напитке отчетливо ощущался алкоголь.

Водка!

Подняв глаза, Скиннер увидел идиотскую ухмылку Макгриллена. И даже успел заметить, как она угасла — за миг до того, как его правый кулак въехал Макгриллену в зубы. Удар удался:

Скиннер вложился грамотно, с переносом веса. Макгриллен вместе со стулом громыхнулся на пол.

Гэри Трейнор ошарашенно посмотрел на копошащегося под ногами Макгриллена, потом на Скиннера.

— Дэнни, ты чё…

Скиннера трясло от ярости. Схватив недопитый стакан, он с размаху ахнул им об пол, в каком-то миллиметре от головы Макгриллена.

— Думаешь, это игрушки, да?! Козел, бля! Отравить его хочешь?!.— Он опомнился, посмотрел на окаменевшие лица.— Извините…

Потирая разбитые костяшки, Скиннер поспешно вышел из бара и зашагал по улице. От быстрой ходьбы адреналин выветрился, и на смену пришло сожаление.

Переборщил, конечно… Макгриллен не виноват, откуда ему знать! И все же — почему некоторые мудаки не могут понять, что нет значит нет?

Скиннер нырнул в другой бар — и встретил щебечущую стайку девушек, которых смутно помнил по стажировке. Как выяснилось, имел место девичник. Две самые пьяные подружки налипли на Скиннера с разговорами, но он слушал вполуха — его глаза были намертво прикованы к одной из официанток.

Кэролайн Кибби до конца смены оставалось пятнадцать минут. За столиком в углу она заметила показавшегося знакомым мужчину, который пристально за ней наблюдал. Где-то она его видела… а, ну точно! Мужчина улыбнулся, она тоже ответила улыбкой. Он подошел, поздоровался и предложил после смены выпить кофе.

Это тот парень, что недавно приходил к нам домой. Из муниципалитета, бывший сослуживец… Которого Брайан почему-то не любит.

Она охотно согласилась.

Несмотря на сытный итальянский ужин, недавно съеденный в компании Боба Фоя, Скиннер повел Кэролайн в ресторан «Побеги бамбука», который он отрекомендовал как первоклассный образчик старокитайской кулинарной школы.

Наблюдая за аккуратными, экономными движениями ее палочек, он с трудом верил, что эта девушка — сестра Брайана Кибби. Пару раз ему даже хотелось закричать ей в лицо: «Ты же такая красавица! Какое может быть родство между тобой и этим скользким червяком?!»

Кэролайн, в свою очередь, была очарована Дэнни Скиннером.

Такой симпатичный… Где-то даже смешной. Выражение глаз слегка ошеломленное, в хорошем смысле: типа вселенная вокруг лихо закручена, но это не страшно, а прикольно. На одежде отнюдь не экономит. Даже не верится, что он на пару лет старше Брайана — выглядит гораздо моложе. Лицо свежее, осанка идеальная… Что-то в нем есть такое… внушительное. Даже хочется… равняться на него, что ли…

Потом они гуляли по Медоуз. Вокруг мерцала прохладная темнота, подсвеченная луной и натриевыми фонарями. Спешить было некуда: говорили о чем попало, рассказывали о себе. Кэролайн чувствовала, как усталость трудного вечера шелухой облетает с плеч. Ее глаза, воспаленные от ежедневных занятий за компьютером, постепенно наполнялись светом. Ей хотелось подольше растянуть эту ночь, и она сказала:

— Слушай, у меня есть гашиш… Хочешь дунуть?

Я гашиша вообще-то не большой любитель, но пара затяжек ее братцу не повредят. Только расслабят. Да и для аппетита хорошо.

— К тебе пойдем?— предположил Скиннер, ибо Саут-Сайд был в двух шагах, а до Лита надо было ехать на такси.

— Нет, лучше к тебе. Я в эту квартиру недавно въехала, с соседями еще не познакомилась…

В груди у Скиннера заработали барабанные палочки. По идее, это редкий успех — в первый же вечер залучить такую девчонку к себе, в грот любви, однако вместо хищной радости он чувствовал томительное волнение.

Почему мне неймется увидеть, где она живет, а свою берлогу показывать не хочется? Уж наверняка у меня поуютнее, чем в ее дыре!

Скиннер кивнул. На Форрест-роуд они поймали такси и поехали в сторону порта.

— Ты в Лите давно?— спросила Кэролайн.

— Всю жизнь,— ответил Скиннер, думая о Сан-Франциско, о Дороти. О том, что с радостью бы туда переехал… Не то чтобы ему не нравился Лит. В некоторых смыслах он считал его лучшим местом на свете, однако жить хотел бы где-нибудь еще, а сюда возвращаться лишь иногда.

Любить — еще не значит хотеть постоянной близости, подумал он.

Переступив порог скиннеровой квартиры, Кэролайн робко огляделась, дивясь чистоте и абсолютному порядку.

С ума сойти. К нему что, уборщица ходит?

Памятуя о неприятном свойстве шариков гашиша прожигать в мягкой мебели дыры, Скиннер пошел на кухню за пепельницей. Кэролайн следовала по пятам, озираясь, как в музее, отмечая дорогую мебель и утварь.

— Ты сколько здесь живешь?

— Четыре года.

— Классная у тебя обстановочка…

Кэролайн с восхищением бродила взглядом по его стройной фигуре, по поджарым ягодицам, обтянутым черными брюками. В висках у нее пульсировал горячий туман.

Bay!.. Ням-ням…

— Понимаешь,— рассказывал Скиннер, провожая ее в гостиную,— я несколько лет назад в аварию попал. Машина меня сбила. Перелом руки, ноги, сотрясение мозга, трещина в черепе… Получил хорошую страховку. И всю ее потратил на квартиру.

Он снова со стыдом подумал о Дэсси Кингхорне и жалких пяти сотнях, которые тот не принял.

Надо было предложить ему тысячу. Или даже полторы. Десять процентов.

Кэролайн захотела узнать подробности аварии, и Скиннер принялся рассказывать, благоразумно умалчивая о том, что пострадал по собственной пьяной невнимательности, а она неторопливо забивала косяк и осматривала обстановку. Стены в комнате были выкрашены золотистой краской. Центром композиции служил Г-образный диван черной кожи, перед которым стоял стеклянный журнальный столик. Рядом с камином, увенчанным большим настенным зеркалом, поблескивал плоский экран плазменного телевизора, а по сторонам высились внушительные стеллажи, забитые книгами, дисками и видеокассетами. На каминной полке стояла миниатюрная статуя Свободы.

Кэролайн глубоко затянулась, передала косяк Скиннеру и пошла рассматривать стеллажи. Во время прогулки Скиннер успел поведать ей о пристрастии к рэпу и хип-хопу, так что обилие записей «Эминем», «Доктора Дрея» и «Паблик Энеми» не оказалось сюрпризом. На кофейном столике лежал открытый футляр от диска с надписью «Старички». Названия некоторых песен показались ей любопытными: «Принудительная революция», «День поминовения», «Гроши из шапки нищего»…

— Кто они?— Кэролайн помахала футлярчиком в воздухе.

— Да ерунда,— ответил Скиннер.— Купил на днях, потому что они матери нравились. Местные панк-рокеры. Она с ними тусовалась в молодости… Такая музыка не для меня.

Вернувшись к стеллажам, Кэролайн отметила, что практически все книги, не считая многочисленных томов Байрона, Шелли, Верлена, Рембо, Бодлера, Бернса и новенького, похоже, еще не читанного Макдайармида, были американскими: от Сэлинджера и Фолкнера до Чака Паланика и Брета Истона Эллиса.

— Что, шотландских новеллистов не любишь?

— Не мое. Если мне хочется пьянства и ругани, я иду в ближайший бар. Но читать про это…— Скиннер улыбнулся. В тусклом свете вытянутая нижняя челюсть придала ему сходство с гротескным паяцем.

Интересная у него улыбка. Непростая… Как будто что-то не так… Э, полно! Самое страшное, что может случиться,— это меня в крутой литской квартире оттрахает стройный парень…

— Ну что, идем спать?— просто спросила она. Скиннер слегка оторопел от такой раскованности: для него Кэролайн была прежде всего дочерью Джойс и сестрой Брайана, со всеми вытекающими отсюда пуританскими перегибами.

— Ага, пойдем…

Они неловко взялись за руки и пошли в спальню, похожие не на любовников, а на узников концлагеря, бредущих в газовую камеру.

В спальне на стене висел огромный плакат с изображением звездно-полосатого флага, прямо под ним располагалась кровать с бронзовым каркасом (Кэролайн отметила вопиющее безвкусие оранжевого покрывала). В целом спальня выглядела на удивление убого по сравнению с остальными комнатами.

Скиннер методично раздевался, пытаясь совладать с растущим беспокойством и понять, что же с ним происходит. Эрекция вела себя точь-в-точь как отец: проявлялась через болезненное отсутствие. Кэролайн выглянула в окно.

— Неплохой пейзаж…— сказала она и тут же мысленно себя обругала: ничего себе замечаньице, в духе мамаши!

Ей, судя по всему, тоже было не по себе.

Какого черта? Отчего я вдруг застеснялась?

— Угу, если не считать голубиного дерьма,— с улыбкой согласился Скиннер, скидывая брюки и забираясь под простыню.

Трусы он в силу туманных причин снимать не стал — очевидно, потому, что Кэролайн до сих пор даже не начала раздеваться.

— Точно, они уже весь мир заполонили…— кивнула она.— Только до тропиков не добрались, слава богу. Представь: сидишь под пальмой у бассейна, в руке коктейль, а под ногами голуби воркуют…

Скиннер засмеялся, слегка переборщив с энтузиазмом. Кэролайн поморщилась. В воздухе висела густая неловкость. Он сидел перед ней на кровати — мускулистый, подтянутый, просто загляденье,— а она никак не могла заставить себя раздеться… Ну ладно. Она скинула туфли, стянула джинсы и залезла в кровать, не снимая футболки.

— Холодно?— спросил Скиннер.

— Угу…— хрипло ответила она. И добавила, помолчав: — Наверное, гашиш дурной попался. Состояние какое-то… сама не своя.

— Точно,— согласился он с готовностью.— Знаешь, может… может, нам не надо торопиться? Нет, ты мне очень нравишься, но… В общем, время у нас есть. Давай просто полежим, поболтаем…

— Хорошо,— тихо согласилась она, придвигаясь ближе.

Скиннер посмотрел на нее и в который раз удивился: ничего общего с Кибби! Такая красавица, и тем не менее — вот западло!— ниже пояса у него все обмякло так, словно он не с девчонкой в кровати лежал, а заполнял скучный санэпидемиологический отчет.

Пытаясь придать ситуации хоть толику интимности, Скиннер осторожно убрал волосы с лица Кэролайн, однако почувствовал в ответ лишь всплеск напряженного отчуждения, словно его движение было грубым или угрожающим. Чтобы как-то разрядить обстановку, он решил вернуться к обкатанной теме голубей.

— В Америке,— сказал он, указывая на окно,— на карнизах устанавливают специальные шипы, чтобы голуби не гнездились и не гадили прохожим на головы.

— Здесь их тоже начали ставить,— отозвалась Кэролайн сонным голосом.— Но у вас в Лите, наверное, чайки гадят, а не голуби…

Ей, если разобраться, было уютно с ним. Только странно немного.

Скиннер, будучи патриотом портового города, хотел было выступить в защиту гордой морской птицы, незаслуженно обиженной сравнением с гадкими голубями, но вовремя передумал: ситуацию не следовало накалять.

Кэролайн лежала и думала о своей любимой группе «Стритс». Их солиста тоже звали Скиннер. Майки Скиннер. У него в одной песне говорилось про девчонок — типа там, откуда он родом, их зовут не телками, а пташками. Ей это нравилось: импонировала мягкость слога, несвойственная пролетарской женоненавистнической культуре. Хотя опять же — смотря какая пташка… Неожиданно для себя она спросила:

— Тебе понравились американки?

— Обалденные,— признал Скиннер, думая о Дороти. Может, в этом все дело? Может, его сердце уже отдано?

Кэролайн нахмурилась, и он поспешно добавил:

— Только одеваться не умеют. Даже самые лучшие носят черт знает что. С европейскими женщинами никакого сравнения…

Он в целом чувствовал себя нервно и неловко, словно ему было пятнадцать лет и он впервые оказался в одной кровати с девушкой. Они осторожно поцеловались — и уснули друг у друга в объятиях. Это был глубокий, мирный и странный сон, навеянный, казалось, наркотиком куда более сильным, чем безобидный гашиш.

Скиннер проснулся первым. За окном было светло. Он какое-то время тихо любовался спящей Кэролайн, потом в груди закопошилась давешняя стыдливая неловкость, и он поспешил покинуть кровать. Пройдя на кухню, он принялся готовить завтрак: овсяные хлопья, йогурт, апельсиновый сок, зеленый чай.

В дверях показалась Кэролайн — одетая, к его облегчению, во всё свое, а не в одну из его футболок.

За завтраком они опять болтали о пустяках, и все было замечательно. Проклятая неловкость вернулась лишь перед уходом Кэролайн: Скиннер решился поцеловать ее только в щеку.

— Мы еще увидимся?— спросил он.

— Ну конечно,— улыбнулась она, недоумевая, почему с этим парнем все выходит так сложно.

Может, это из-за Брайана? Из-за его дурацкой ненависти к Дэнни?

Скиннер удержался от соблазна назначить свидание на завтра: ему нужно было время, чтобы все обдумать.

— Давай в четверг?

Кэролайн обрадовалась передышке не меньше Скиннера:

— Отлично.

Она попрощалась и отправилась домой, на недавно снятую квартиру в Саут-Сайде. После ее ухода Скиннер вспомнил, что на четверг у него намечен концерт «Старичков». На столь раннем этапе ему не хотелось путать Кэролайн переносами свиданий, и он решил взять ее с собой. На журнальном столике обнаружился пакетик с остатками гашиша. Скиннер свернул косячок. С первой же затяжки голова поплыла: гашиш был на удивление ядреным.

Ни фига себе! Вот что у нас в Эдинбурге умеют делать! Ничем не хуже той травы, что курили мы с Дороти. Похоже на гидропонику или как там это называется…

Он прикончил первый косяк и свернул второй.


34. Шок и трепет | Альковные секреты шеф-поваров | 36. «Старички»