home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Я готов за тебя умереть

— Мохнатка Хоуп очень похожа на Форт Нокс. Совершенно недоступна.

— Я все слышала, — отозвалась Хоуп из кухни. — И прошу не обсуждать меня за глаза.

Букмен, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— А мы вовсе не тебя обсуждаем. Мы обсуждаем отдельные части твоего тела.

Хоуп решительным шагом вошла в комнату. Заговорила тихо, но резко:

— Прошу в мой адрес не использовать грубых слов. Это безобразно и оскорбительно.

В руке она держала хот-дог.

— Не волнуйся сестричка, — снисходительным тоном успокоил ее Букмен. — Мы всего лишь обсуждаем твою любовную жизнь. Или, вернее, ее отсутствие.

— Моя любовная жизнь — не вашего ума дело. А кроме того, неужели вам больше нечем заняться, как только сидеть здесь и беседовать обо мне? — Она откусила сандвич.

— Серьезно, Хоуп, — сказал Нейл, откидываясь на спинку дивана и обнимая меня, — ведь чувство влюбленности — просто фантастическое ощущение. Лучшее из все го, что существует на свете. Тебе просто необходимо попробовать.

Хоуп презрительно усмехнулась.

— Знаешь, я не считаю тебя экспертом в этой области.

Он хлопнул себя по коленке, и я ощутил, как он напрягся.

— Как это понимать?

Она прислонилась к подоконнику и начала медленно, тщательно жевать.

— Понимай именно так: я не считаю тебя экспертом в любви, вот и все.

— Ты хочешь сказать, что мое отношение к Опостену — не любовь?

— Я хочу сказать, что твое отношение к Огюстену, которому, кстати, всего четырнадцать лет, никак нельзя назвать зрелой любовью.

— Чушь! — закричал он. — Чушь, ерунда, глупости!

Мне было очень неприятно чувствовать себя предметом их родственного спора. Тем более что они были даже не настоящими родственниками.

Сидеть рядом с Нейлом на диване и просто разговаривать было очень хорошо. Хорошо было чувствовать его взрослую, мужскую руку на своем тощем плече. Хорошо было сознавать, что его не интересует никто, кроме меня. Но когда он вдруг становился таким, как сейчас — напряженным, нервным, почти невменяемым, — то он мне совсем не нравился. Словно существовало два Букмена. Один, который мне очень нравился, и второй — спрятанный — совсем другой.

— Нет, это вовсе не чепуха, Нейл. Это правда. А если ты еще не достаточно мужчина, чтобы принять правду такой, как она есть, то тебе нечего делать рядом с ребенком.

— Я вовсе не ребенок, Хоуп, — не выдержал я. — Мне уже четырнадцать.

— Извини, Огюстен. Я знаю, что ты не ребенок. И вовсе не это имела в виду. Ты очень взрослый. Я просто хотела сказать, что когда ты станешь старше, то все изменится, И любовь станет другой. Более зрелой.

Нейл разразился злобным, неприятным смехом.

— И что же вы, мисс Айсберг, такое знаете о зрелой любви? И когда последний раз в вашем влагалище находилось что-то иное, кроме тампона?

— Хватит, Букмен, — оборвала его Хоуп. — Я не собираюсь тебя слушать, ты говоришь, словно глупый испорченный подросток. И так же поступаешь! — В гневе она вылетела из комнаты.

Нейл снова откинулся на спинку дивана и попытался изобразить улыбку.

— Здорово я ее, а? Такая скромная, такая благоразумная...

— И все равно я ее люблю. Она вполне нормальная  все такое прочее.

— Ты считаешь Хоуп нормальной?

— Ну да. Очень даже.

— Ей уже тридцать лет. А она живет с родителями. Работает на отца. С двадцати двух лет у нее не было ни одного парня. Ты считаешь это нормальным?

Да, он повернул все совсем другим боком.

Только я говорил об ином. Я имел в виду, что у нее доброе сердце и что она не чокнутая. А быть не чокнутой в этом доме — уже что-то!

— Я люблю ее, — повторил я.

—  Я тоже. Она моя духовная сестра, в конце концов. Только она действует мне на нервы. Вечно лезет в душу. — Нейл посмотрел прямо на меня; его лицо смягчилось, глаза увлажнились, и даже зрачки расширились.— Терпеть не могу, когда кто-то говорит, будто моя любовь к тебе — это меньше, чем истинное чудо.

Мне нравилось его внимание. В то же время я не мог не чувствовать в нем какую-то червоточину. Словно после встречи с ним я мог заболеть. Вспомнилась бабушка, мать моего отца. Когда я приезжал к ней в гости, в Джорджию, она всегда разрешала мне есть столько печений и сладких булочек с кремом, сколько хочется.

— Давай ешь, милый, — говорила она, — испечем еще. Мне казалось, что все в порядке, потому что она взрослая, а я очень любил сладости и никак не мог наесться. Однако каждый раз дело кончалось тем, что мне становилось ужасно плохо. Сейчас я взглянул на Букмена, на его полные нежности глаза.

— Приятно слышать.

— Это не просто приятно, парень. Это правда. Та любовь, которую я к тебе испытываю, так же истинна, ценна и исполнена здоровья, как всякая любовь, которую один мужчина может испытывать к другому.

— Да, — согласился я, на самом деле не очень-то ему веря. Я не хотел спорить, чтобы его не сердить.

— Ты прочитал мое письмо?

Нейл имел в виду письмо на шестнадцати страницах, которое прошлой ночью подсунул мне под дверь. Я прочитал первую страницу, а потом сразу перескочил в конец. В письме говорилось об одном и том же — насколько глубоко и чудесно все, что происходит между нами, насколько это «ослепляюще сильно» и «всепоглощающе» и как «ничто на свете больше не имеет значения, кроме того огня жизни, который горит в твоих глазах и между твоих ног». Наверное, мне нравилась сила тех чувств, которые он ко мне испытывал, однако настораживало, не слишком ли эти чувства сильны. Наверное, в какой-то степени они меня просто пугали. Я вообще боялся всего слишком интенсивного, потому что моя мать как раз и воплощала собой такую чрезмерную интенсивность. Как известно, дело кончилось тем, что она не выдержала и взорвалась.

— Да, я прочитал. Спасибо. Ты там написал множество самых замечательных слов. — Я надеялся, что он не станет подробно меня экзаменовать.

— Ну, иди ко мне, — промурлыкал Букмен и притянул меня к себе. Он сжал так крепко, что я испугался, не раздавит ли он мне внутренности. Казалось, что он не столько обнимает меня, сколько сам за меня держится.

Той ночью, когда весь дом уже спал, Букмен пробрался в мою комнату. Я уже лежал в постели, но не спал, потому что знал, что он придет. Мне нравилось то, что мы встречались с ним ночью, когда все остальные спят.

— Тебе было хорошо? — спросил он, когда мы голые лежали рядом на моей двуспальной кровати, купленной у Хоуп. Моя собственная кровать, со множеством красивых подушек, осталась в маминой квартире. Мать любила лежать на ней, перечитывая только что написанные стихи. Когда я оставался ночевать у нее, то спал на этой кровати.

— Да, было замечательно. — Иногда я так и не мог еще окончательно привыкнуть к мысли, что мне не нужно смотреть на картинки в журнале «Плэйгёрл», чтобы чего-то добиться. Потому что у меня есть свой собственный, настоящий живой взрослый мужчина. Так же, на верное, чувствует тот, кто нечаянно выиграл в лотерею столько денег, что даже ручку на сливном бачке сделал из золота.

Короче говоря, все это казалось роскошью.

Я мог приказать: сядь вот так. И он садился именно так. Или: что, если нам попробовать вот так? И он пробовал так. Он напоминал фантастический корабль, готовый к моим услугам все двадцать четыре часа в сутки.

— Если ты меня бросишь, я себя убью, — иногда говорил Нейл.

Когда он становился таким, я сразу начинал его ненавидеть.

— Ты этого не сделаешь, — пытался я внушить ему. — И не говори ничего подобного.

— Господи. — Он расстраивался и начинал тихо плакать. — Это же правда. Разве ты не понимаешь, Огюстен?

Ты для меня — все на свете.

Букмен тоже был для меня всем на свете. Только как-то по-другому. Он был единственным. Никто, кроме него, не дарил мне столько внимания, как Букмен. Никто больше не говорил мне, что я умный, интересный и хороший. Никто другой не доставлял мне сексуальную радость по три раза в день. Однако я знал, что он мне нравится, можно даже сказать, что я люблю его, словно вопреки ему самому.

То есть, наверное, вопреки его личности.

Он будто сошел с обложки журнала «Плэйгёрл». Правда, наверное, мне было бы легче, если бы он издавал исключительно шелест переворачиваемых страниц.

Когда наступило утро, Букмен все еще оставался в моей комнате.

Мы по-прежнему разговаривали о том, как он меня любит и как во мне нуждается. Мне хотелось вышвырнуть его вон, сказать: «Иди, я хочу спать». Но я не мог. Приходилось слушать. Потому что, в конце концов, речь шла обо мне.

А потом меня осенило: а не использовать ли его с толком — потренироваться к поступлению в школу красоты?

— Можно, я попробую сделать что-нибудь с твоими волосами?

— А что ты хочешь сделать?

Я посмотрел на коробку с «Клэриол» — новым модным осветлителем, который к тому же придавал волосам пепельный оттенок. Коробка стояла на полке рядом со старым чучелом совы — одним из нескольких, которые были у доктора.

— Хочу их немного осветлить и сделать поярче.

Нейл улыбнулся.

— Ты хочешь сказать, сделать их более теплыми, как  твои? — Он спрятал лицо в моих кудрях.

— Да, — подтвердил я. — Что-то в этом роде.

Нейл распростер руки на кровати.

— Я к вашим услугам, сэр. Делайте со мной все, что пожелаете.

— Хорошо, ладно. Вставай. — Я потянул его за руки и заставил сесть на кровати. — Подожди здесь.

Я пошел в ванную, взял несколько полотенец и вернулся к нему.

— Ты уверен, что тебе хватит полотенец, приятель? — поинтересовался Нейл.

Я кинул полотенца на кровать — кроме одного, которое я повязал ему вокруг шеи, как на фотографии в книге Кэйт.

Потом открыл коробку, которую хранил на случай кризиса в доме, и нанес ее содержимое на его волосы.

Все время, пока я работал, он водил руками по моим босым ногам -— вверх-вниз. Я не возражал, потому что до этого еще никогда никого не красил и был полностью поглощен и самим процессом, и будущим результатом. На коробке было написано, что необходимо держать краску на волосах в течение двадцати минут. Однако у Нейла волосы были черными, поэтому я решил подержать немножко дольше.

Я обернул ему голову большим полотенцем, а потом, примерно через час, повел его в ванную, чтобы прополоскать волосы под краном.

Рядом с раковиной стоял отдельный пластиковый шкафчик. На одной из полок лежала косметика Агнес. Я взял тюбик. Тушь «Макс Фактор». Старая-престарая. Возможно, из тех первых образцов, которые Макс Фактор смешивал собственными руками. Я зашвырнул тюбик обратно на полку и занялся волосами Букмена.

— Ну что, получилось? — поинтересовался он, стоя с опущенной в раковину головой. Вода текла по затылку на шею и плечи.

Результат оказался поразительным.

— Да, получилось. Можешь поднять голову. Только не смотри.

Он выпрямился. С головы стекали струи. На лице сияла широкая улыбка.

Перемена деятельности явно пошла Нейлу на пользу.

Я насухо вытер ему волосы.

Они приобрели коричневый цвет с ярко выраженным зеленым оттенком. А на ощупь напоминали тонкую стальную стружку — разве что были прямыми.

—Ну и как? — послушно зажмурив глаза, спросил он.

Я вывел его из ванной.

— Совершенно по-новому. Очень хорошо, — ответил я уверенно.

— Хочу посмотреть. Дайка зеркало.

Я протянул ему одно из моих зеркал. К сожалению, у меня в комнате их было много.

— Мама родная!

— Видишь? — поинтересовался я. — Совсем по-новому.

— Но они же зеленые.

— Ничего подобного. Этот цвет называется «Пепельный блондин».

— Зеленые, — уже громче повторил он. От этого цвета лицо его теперь казалось еще бледнее.

— Просто освещение такое.

Он отдал мне зеркало.

— И на ощупь они совершенно ужасные. Ты уверен, что хочешь зарабатывать себе на жизнь именно этим?

— Когда они отрастут, будет лучше. Да, я уверен. А чем мне еще заниматься? Кроме того, я, собственно, думаю даже и не столько о самих волосах. Больше всего меня интересует косметическая линия с моим именем.

— Если сами волосы не будут интересовать тебя не много больше, то ты недалеко уйдешь с косметической линией своего имени.

— Заткнись. Скоро привыкнешь.

Потом он смягчился.

— Да я просто тебя дразню. Мне даже нравится. А больше всего нравится, что это сделал со мной ты. Я твой. Можешь делать со мной все, что взбредет в голову.

И я подумал: «Опять такое ощущение, будто выиграл в лотерею».


Кис-кис-кис, иди сюда | Бегом с ножницами | Семейное дело