home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ЛЮДА С ЧАСТНОЙ КВАРТИРЫ

Люди, которым сейчас двадцать — двадцать пять лет, знают из рассказов Своих отцов, из прочитанных книг о том, как дружно строился в далекие годы первой пятилетки Магнитогорский завод. Но ни отцы, ни книги, конечно, не говорили двадцатилетним, как сильно досаждали дружной работе магнитогорцев непорядки, имевшие место в органах Наркомпочтеля (Народного комиссариата почт и телеграфа). Особенно сильно доставалось от этих непорядков нам, спецкорам центральных газет. Пошлешь в редакцию корреспонденцию спешной почтой, она ползет семь-восемь дней до Москвы. Новости стареют и превращаются в труху.

А с междугородной телефонной связью было и того хуже. День телефон работает, два молчит. А работает тоже еле-еле, по голодной норме. Только-только ты расположишься в переговорной будке, скажешь стенографистке «Добрый день!», а станция уже перебивает тебя:

— Закругляйтесь, корреспондент. Ваши три минуты кончаются.

А что ж можно было передать за три минуты? Заметку-коротышку. Мы жаловались. Критиковали междугородную связь и на собраниях и на страницах газет. Наконец Наркомпочтель сжалился над журналистами и предоставил каждому из нас для связи с Москвой вместо трех минут пятнадцать.

Новый регламент был приурочен ко дню пуска ЦЭС (Центральной электрической станции). Вхожу в переговорную будку, называю телефонистке номер стенографического бюро редакции. Телефонистка просит повторить две последние цифры. Повторяю дважды — «67», «67».

Издали слышится слабый женский голос:

— Алльё!

Я говорю: «Здравствуйте!» и, не теряя времени, рысью начинаю диктовать корреспонденцию:

— «Сегодня большой день на Магнитке! Пускается первый действующий цех самого большого в Европе металлургического комбината. Только что комсомольский котел дал пар комсомольской турбине…»

И вдруг слышу:

— Подождите минуточку. Не диктуйте. У меня нет карандаша и бумаги.

Я выругался от злости. Черт знает что! У меня на счету каждая секунда, а стенографистка не готова к приему корреспонденции.

— Алльё! Диктуйте. Я уже нашла карандаш.

И потом эту дурацкое «алльё»! Ни одна наша стенографистка не говорила «алло» через мягкий знак и букву «ё». А может, это новенькая? С курсов?

Начинаю диктовать корреспонденцию сначала: «Сегодня большой день на Магнитке… Только что комсомольский котел ЦЭСа дал пар комсомольской турбине». И я рассказываю историю монтажа комсомольского котла. Как комсомольская бригада Банных в два раза сократила сроки монтажа котла, установленные немецкой фирмой «КАСТ». Я диктую, а стенографистка все время останавливает меня:

— Говорите медленней, не успеваю записывать.

Я не выдержал и говорю:

— Пусть вместо вас принимает корреспонденцию ваша соседка.

И слышу в ответ:

— Соседок нет. Я одна.

Делать нечего. Кончаю рассказывать о монтаже котла и начинаю говорить, как монтировала комсомольскую турбину бригада Мордуховича.

— Кого? Кого?

— Мордуховича, — повторяю и начинаю диктовать фамилию по буквам: — Мария, Александра, Руфина…

— Какая Руфина?

— Обыкновенная.

— Руфина Мордухович?

— Да нет. Просто Мордухович. Он мужчина, а не женщина.

— Повторите фамилию.

Повторяю по складам:

— Мор-ду-хо-вич.

С бригадиром монтажников все. Начинаю рассказывать про инженера Елену Джапаридзе, руководившую монтажом.

А Москва снова не разобрала фамилии.

— Кто? Кто?

— Джапаридзе, — говорю — я и поясняю: — Это дочь одного из расстрелянных бакинских комиссаров, Алеши Джапаридзе. Начинаю диктовать по буквам: Давид, Жорж, Александр…

В это время в разговор вмешивается московская телефонистка и говорит:

— Корреспондент, закругляйтесь. У вас осталась всего одна минута.

Закругляюсь. Диктую последнюю фразу:

— «И вот наконец, на контрольной лампочке разгорается сильней и сильней…»

И снова слышу вопрос из Москвы:

— Что разгорается?

— Лампочка.

А мне в ответ:

— А у нас электричество не гасло. Оно горит все время.

— Где горит?

— Везде. В комнате, на кухне, в уборной,

— Простите, это кто, стенографистка?

— Нет.

— А кто же?

— Люда.

— Какая Люда?

— С частной квартиры.

— Зачем же вы записывали корреспонденцию?

— Так вы же сами просили! Даже подгоняли: скорей, скорей!

В это время снова слышу голос московской телефонистки:

— Корреспондент, кончайте говорить. Ваши пятнадцать минут кончились,

— Как кончились? Вы дали мне не тот номер,

— Подождите, сейчас проверю…

— Вот дьявольщина!

— Вы чего ругаетесь? — спрашивает Люда с частной квартиры.

— Мне дали не тот телефон.

— А вы куда звонили?

— В «Комсомольскую правду».

— А-а-а!.. — раздается в трубке.

И в это время нас разъединяют, и московская телефонистка начинает приносить свои извинения, Она-де не расслышала, спутала две последние цифры телефона. Вместо «67» набрала «57».

Я вызываю старшую, прошу соединить меня с редакцией. Старшая не говорит «нет». Она говорите «Соединю, если останется время».

А времени, конечно, не осталось. Сначала говорили корреспонденты. Потом телефон занял начальник строительства, за — ним председатель приемочной комиссии ЦЭСа…

Всю ночь я не спал. Еще бы — такой прокол! Диктовать пятнадцать минут корреспонденцию неизвестно кому! А ведь у меня был повод спросить после первого же «алльё», с кем я говорю, А я не спросил. Был второй повод проявить бдительность. Я диктую: «Мария, Ольга, Руфина…», а девчонка даже не понимает, что это значит…

Я ругаю себя, а делу от этого нисколько не легче. «Комсомольская правда» осталась по моей вине без важной информации.

Ругаю себя не только всю ночь, но и два следующих дня, ибо эти два дня не было телефонной связи с Москвой, и я не имел возможности позвонить в редакцию. На третий день московский самолет доставил на Магнитку «Комсомольскую правду». На первой странице крупным шрифтом была напечатана статья о пуске ЦЭС под рубрикой «От нашего специального корреспондента. По телефону из Магнитогорска»,

— Ура! — закричал я по адресу Люды с частной квартиры.

Я ругаю девушку, называю ее бестолочью, а она, оказывается, настоящий товарищ. Не поленилась, разыскала редакцию, вручила заведующему промышленным отделом принятую по ошибке корреспонденцию от «нашего специального».

Ай да Люда! Ай, молодец! И я внимательно читаю, не внесла ли Люда в мою корреспонденцию отсебятины, Все в порядке, только в одном месте накладка: комсомолец Мордухович назван Руфиной, превращен из парня в девушку. За Руфину мне, конечно, придется извиниться перед Мордуховичем, свалить ошибку на плохую слышимость, на нерасторопную стенографистку.

Ошибка ошибкой, а Люда все равно молодец. Как только приеду в Москву, обязательно позвоню ей домой и скажу горячее спасибо.

Такой случай примерно через месяц представился. Я еду в Москву на совещание собкоров и прямо с вокзала, не заезжая ни домой, ни в редакцию, звоню по тому роковому телефону, две последние цифры которого не «67», а «57». Слышу в трубке знакомое «алльё». И начинаю разговор точь-в-точь как прошлый раз.

— Говорит Магнитогорск. Передаю корреспонденцию. Записывайте.

И слышу в ответ испуганный голос:

— Постойте, не диктуйте. Вас опять соединили не с тем номером.

— Нет, с тем, мне сегодня нужен как раз ваш номер. Добрый вечер, Люда!

— Это опять вы?

— Опять. Приехал в Москву сказать вам большое спасибо.

— И вам спасибо.

— За что мне?

— За ваше спасибо. Другой бы давно забыл, а вы через месяц вспомнили, позвонили.

Как будто все. Мы обменялись комплиментами, сказали друг другу спасибо. Можно прощаться, вешать трубку. А я не прощаюсь, на что-то надеюсь.

— А что, Люда, если нам встретиться?

— Зачем?

— Чтобы продолжить знакомство. Пожать друг другу руку

— Что ж, встретиться можно. Когда?

— Завтра днем, вам удобно?

— Где?

— Место назначайте вы.

— Давайте в час дня, у памятника Первопечатнику. Это близко и от Малого Черкасского переулка, где находится редакция, и от Большого Черкасского, где живу я.

— Как мы узнаем друг друга?

— В час дня, кроме нас двоих, никого у памятника не будет.

— Итак, до завтра.

Наступает завтра. В двенадцать я отправился к памятнику Первопечатника. По дороге зашел в парикмахерскую. Затем в цветочный магазин купить букетик гвоздики. Оттуда в кондитерскую за плиткой шоколада. Без пяти час я был уже у памятника. А здесь никого. Сажусь на скамейку, смотрю в сторону Большого Черкасского, откуда должна появиться Люда. Народу в мою сторону шло много. Парни, девушки. Парни мне были не нужны, а среди девушек я выбирал только хорошеньких. Как увижу лицо поприятней, так тут же говорю:

«Это она. Сейчас подойдет, сядет рядом. Я подарю букетик. Возьму под руку. Предложу пройтись по Твербулю имени Алпуша».

Так в те далекие годы мы, комсомольцы, — пользуясь рубленым телеграфным языком, называли Тверской бульвар имени Александра Пушкина.

Но хорошенькие не подходят. Идут мимо. Смотрю на часы: без пятнадцати два. Рядом на скамейке расположилась бабушка с коляской. Скоро подойдет Люда, а бабушка вместо того, чтобы встать, освободить ей место, внимательно смотрит на меня.

— Вы, кажется, кого-то ждете?

— Это очень заметно?

— Я сама жду одного человека.

— Кого, если не секрет?

— Корреспондента «Комсомольской правды». Из Магнитогорска.

— Люда?

— Людмила Кондратьевна, — поправляет меня женщина с коляской.

Я широко развожу руками и брякаю:

— Я представлял вас совсем не такой,

— Какой?

— Вы сказали по телефону: Люда… Я думал, вам лет семнадцать-восемнадцать.

— Внуки называют меня «бабой Людой» — я так и сказала вам.

— Простите, про «бабу» я не расслышал.

— А разве в редакции не сказали вам, сколько мне может быть лет?

— Я в редакции не был и звонил вчера прямо с вокзала. Спасибо за выручку в беде. Вы настоящий человек, вот вам на память! — сказал я и преподнес Людмиле Кондратьевне букетик.

— Гвоздика! — умилилась старушка. — Господи, сколько лет я не получала от молодых людей таких презентов! Понесу, подразню своего старика.

— Рассказывайте, как вас встретили в редакции?

— Хорошо. Зашла в комнату вашего заведующего Мирона. Он выслушал меня, посмеялся, Потом пригласил к себе человек пятнадцать молодых людей и велел второй раз рассказать, как я записывала вашу корреспонденцию. Затем повел меня в библиотеку и выписал на целый год «Комсомольскую правду» как премию.

— И вы читаете ее?

— Читаю.

— Ну и как?

— Говорить честно?

— Честно.

— А не обидитесь?

— Нет.

— Читала ваши корреспонденции — и вы рисовались мне совсем другим.

— Каким?

— Дедом-макоедом.

— Почему?

— Ворчите много! И то вам не нравится и это! Одни строят медленно, другие плохо разворачивают культурную работу…

— Я не ворчу, а критикую нерадивых.

— Да вы не сердитесь. Я сказала про деда-макоеда так, чтобы отомстить за девчонку семнадцати лет. Думаете, приятно, когда приглашают на свидание тебя, а ждут другую, в короткой юбочке с голыми коленками?

— Людмила Кондратьевна! — взмолился я. — Простите меня, дурака!

— А я поначалу чуть было не обиделась, хотела даже отдать назад вашу гвоздику. Да так уж быть, оставлю у себя на память о «Комсомольской правде».


1967


Со спичкой вокруг солнца


С МИРУ ПО ТРЕШКЕ… | Со спичкой вокруг солнца | СЛУЧАЙ В ДОРОГЕ