home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


КАПЛЯ ДЕГТЯ

Сделав уроки, девочки выбежали в садик попрыгать через веревочку. Аня сосчитала всего до пятнадцати, как ей перехватило дыхание. Аня сказала «шестнадцать» и прыгнула еще раз. Дышать стало труднее. Аня посидела на скамейке, отдохнула и снова вышла на круг. На этот раз ей удалось сосчитать всего до восьми… Закружилась голова, подкосились ноги, и девочка потеряла сознание. Подружки заволновались, закричали:

— Аня! Аннушка!

Из дома выскочила Аннушкина мама Мария Ивановна, брат. Вскоре у садика остановилась машина «скорой помощи». Врач вытащил из саквояжа нашатырный спирт, шприц, камфару. Санитар принес подушку с кислородом. Проходит пять, десять минут… И вот наконец у девочки начинают розоветь щеки, открываются глаза. Девочка делает первый глубокий вздох.

— Доктор, что с ней? — спрашивает Мария Ивановна.

А доктор не отвечает. Он берет девочку в машину и увозит с собой.

Аня пролежала в больнице два месяца. В декабре ее положили еще на два, потом еще… Девочка таяла, слабела. Она не могла уже ни бегать, ни прыгать. И как ни старались врачи, что они ни предпринимали, лечение не помогало дочери Марии Ивановны. А тут как-то ночью девочке стало совсем худо. Мария Ивановна в панике. Посылает сына на завод за мужем. Степан Миронович просит подручного подменить его — и домой. А дома полно врачей. Из неотложки, «скорой помощи», районной поликлиники.

Крепкий человек был Степан Миронович. Двадцать пять лет имел он дело с огнем, горячим металлом. А тут сробел, раскис. Хочет подойти к врачам, спросить, как дочь, и не может. Вместо него к доктору подходит кто-то из заводских товарищей и говорит:

— Если девочке что-то нужно, вы скажите, не стесняйтесь. Мы поможем по-соседски. Соберем деньги на самые дорогие лекарства.

Но Анечке трудно было помочь лекарствами. Даже самыми дорогими. После перенесенной когда-то ангины у девочки трансформировался митральный клапан сердца. Он был в семь раз меньше нормального. Спасти больную от гибели мог только нож хирурга.

Операция на сердце. И не на каком-то чужом, абстрактном сердце, про которое рассказывалось в журнале кинохроники (Анечкины родители видели этот фильм весной), а на сердце родной дочери. Ну, как решиться на такое?

Друзья, родные не оставляли в эти дни семью старого вагранщика. Они приходили, успокаивали и Марию Ивановну и Степана Мироновича, уговаривали их не бояться операции.

Уговаривали и уговорили. А уговорив, тут же пустили шапку по кругу:

— Это, Мария Ивановна, тебе с дочкой на дорогу.

Скорый поезд привозит Анечку в Москву. Рядом с вокзалом гостиница. Дойти до нее здоровому человеку — три минуты. А Анечка идет тридцать. Останавливается. Отдыхает. Мария Ивановна вводит дочку в вестибюль, а сама — к дежурному администратору. Тот видит бледную, больную девочку и, вместо того чтобы предложить ей стул, сухо говорит:

— Свободных коек нет.

Мария Ивановна идет к директору. А директриса Евгения Ивановна, оказывается, ненамного добрее администратора. Она дает маме с дочкой койки, но не в одной комнате общежития, а в разных.

А в общежитии в этот день были свободные комнаты. Директриса могла поселить мать с дочерью, вместе. Могла и не захотела. Дочь разлучили с матерью, она разволновалась. От волнения ей стало хуже. Ночью пришлось вызвать врачей «скорой помощи» с камфарой, кислородной подушкой.

В Институте сердечно-сосудистой хирургии, том самом, про работу которого рассказывал журнал кинохроники, Марию Ивановну встречают гостеприимнее. И хотя в институте действительно туго со свободными местами, врачи кладут Анечку в палату вне очереди и сразу же начинают готовить к операции. Анечку осматривают, выстукивают. Терапевты, хирурги, невропатологи прослушивают больное сердце, просвечивают, зондируют его.

Двадцать третьего июня Вероника Александровна Быкова при двух ассистентах — докторе Александре Давидовиче Леванте и докторе Жевдате Саидовиче Каримове — приступает к операции. Проходит час, два, три, четыре, и все это время Мария Ивановна сидит во дворе больницы и не спускает глаз с окон пятого этажа, за которыми находится операционная. Трудно сказать, что переживает, думает, сколько раз за эти четыре часа бедная мать прощается с дочерью. Но вот занавеси на пятом этаже колыхнулись, и Мария Ивановна видит в окне доктора Каримова. Он кивает ей и, сбежав вниз, говорит:

— Все в порядке!

Мария Ивановна хочет подняться наверх, но Жевдат Саидович не пускает:

— Анечка утомилась. Сходите домой, отдохните и вы, а вот завтра…

Усталая, возвращается Мария Ивановна поздно вечером в гостиницу. Уборщицы, горничные поят ее чаем, спрашивают про дочь, и вдруг является посыльный:

— Вас вызывает дежурный администратор.

Мария Ивановна бежит по лестницам вниз. Может, администратору позвонили из больницы, сказали что-нибудь про Анечку? Но администратор ведет речь не про Анечку. Он даже не спрашивает про нее. Администратор предлагает Марии Ивановне немедленно выехать из гостиницы.

— Как выехать?! Куда?

— Домой, в Одессу!

— Я не могу ехать в Одессу. Моя дочь в больнице. Она маленькая. Ей будет страшно оставаться одной.

Но администратор неумолим. Несмотря на поздний час, он вычеркивает Марию Ивановну из списка жильцов и выпроваживает на улицу.

Большой ночной город. А в этом городе ни родных, ни знакомых. До рассвета пять-шесть часов. И вместо того чтобы спать в чистой, мягкой постели, Мария Ивановна плутает по темным переулкам, сидит, прикорнув к стене, в чужих подъездах. Наконец наступает утро, Анечкина мать спешит на рынок. Покупает цветы, яблоки и — в больницу. А дочь не радуется цветам, она с тревогой смотрит на мать, спрашивает;

— Что с тобой, мама?

А маме не двадцать лет, а под шестьдесят. Ночь без сна не проходит для нее незаметно. Лицо у мамы бледное, усталое. Под глазами большие черные круги. А следующая ночь снова без крова. Черные круги еще больше. Мария Ивановна идет к директрисе. Евгения Ивановна не только директор гостиницы, она женщина, мать. Она должна посочувствовать. Но эта женщина не умеет сочувствовать. Директриса держит Марию Ивановну в своей приемной до двенадцати ночи, А в двенадцать выходит и говорит:

— У меня для вас койки нет.

Операция на сердце. После нее сердце должно находиться в полном покое. А Анечка взглянет в усталые, невыспавшиеся глаза матери — плачет, волнуется.

Смелая, удачная операция. Это очень много, но это, к сожалению, не все. Моральный фактор значит порой в лечении не меньше фактора хирургического и медикаментозного.

Я сосчитал всех тех, кто готовил девочку к операции, оперировал ее, ухаживал за ней в послеоперационный период. Таких оказалось сорок. Врачи, профессора, сестры, няни, лаборанты. Эти сорок совершили чудо воскрешения из мертвых. И вот теперь медицинское чудо по милости одного жестокосердного чудища должно было пойти насмарку. В бочку меда попала капля дегтя.

Я иду к директрисе, спрашиваю, почему она заставляет Марию Ивановну жить на улице. И директриса отвечает:

— Согласно имеющемуся циркуляру, жить в гостинице больше тридцати дней нельзя.

Правильно, нельзя. Но кому? Толкачам, любителям командировочных. Тем, кто тратит на гостиницы государственные деньги. А Мария Ивановна — мать. И эту мать держит в гостинице не корысть к государственным деньгам, а чрезвычайное обстоятельство.

Евгения Ивановна, говорят, неплохой администратор. В ее гостинице тепло, светло, чисто. Но у хорошего администратора вздорный, деспотичный характер. Будь Мария Ивановна побойчее, она могла бы пожаловаться на директрису. Достать койку в другой гостинице. А мать Анечки — пожилая полуграмотная женщина. Эта женщина впервые выехала из родного города. Да еще при таких чрезвычайных обстоятельствах. Растерялась. Марию Ивановну, конечно, не бросили в беде. Помогли. Но сделала это, увы, не директриса, а рядовые работники гостиницы.

Видит горничная Афонина, как мать Анечки выходит заплаканная из кабинета директрисы, бросается вслед за ней на ночную улицу и приводит ее черным ходом назад.

Два дня живет Мария Ивановна в общежитии под чужой фамилией и все боится: не дай бог, дознается до ее тайны директриса, тогда Афониной не миновать увольнения. И чтобы успокоить Марию Ивановну, другая горничная, Люба Вязанкина, приглашает Анечкину маму к себе домой. И хотя дом этот тесен, одна комната на пятерых, но муж Любы и ее дети принимают Марию Ивановну как близкого, родного человека. И этот человек живет шестым членом дружной семьи Вязанкиных вплоть до полного выздоровления Анечки.

А когда Анечку выписали из больницы, Вязанкины напекли пирогов и устроили в честь своих гостей настоящий праздник. Не было в этот день матери счастливее Марии Ивановны. Еще бы, сидела эта мать рядом с дочкой. Здоровой, розовощекой. В кругу настоящих друзей.

О счастье и злоключениях Марии Ивановны можно было бы написать еще месяц назад. Но наш фельетон мог бы в те дни разволновать больную девочку, помешать ее выздоровлению. Сейчас Анечкино здоровье уже вне опасности. Я советуюсь с работниками Института сердечно-сосудистой хирургии и с работниками гостиницы, и все они благословляют меня на фельетон. Лишь одна Люба Вязанкина отводит автора в сторону и шепчет ему на ухо:

— Только не сообщайте, пожалуйста, мою фамилию. Директриса узнает, уволит!

Плох директор, если подчиненным приходится скрывать от него добрые поступки. Но вы, Люба, не бойтесь. Если директриса захочет уволить вас, вступятся и товарищи по работе и редакция. А вот если уволят вашего директора, то вступиться за нее желающих уже не будет.


1967


ГОЛАЯ НАТУРА | Со спичкой вокруг солнца | В ГОСТЯХ У СЕБЯ ДОМА