home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ДЕНЬ И НОЧЬ

Одно время нашу газету возглавлял Прокопий Byхин по прозвищу «День и ночь». На летучках, планерках Вухин выступал с горячими речами, призывал нас к смелости.

После планерки еще часа два-три по инерции он заходил в отделы и в том же тоне фортиссимо кричал: «Давай-давай!» И не только кричал, ставил в номер на одну полосу критическую корреспонденцию, на другую — фельетон, на третью — карикатуру.

Но вот солнце скрывалось за горизонтом, и в сердце редактора происходила смена караула. Вместо бесшабашного, молодого «Давай-давай!» на часы становилось рассудительное «А стоит ли?».

Фельетон держался в номере обычно до полуночи, и, когда газета вот-вот должна была пойти в печать, редактор приглашал к себе фельетониста.

— Ты уверен, что все в фельетоне правильно?

— Уверен.

— В каждой точке уверен, в каждой запятой?

— В каждом тире и многоточии — тоже.

— Не балагань, не время. А вдруг ты что-то перепутал?

— Вы же сами сверяли фельетон с документами.

— Значит, отвечаешь?

У меня из груди вырывается тяжелый стон: «О, господи!», Главный сейчас же настораживается, смотрит в глаза, спрашивает:

— Ты в чем-то не уверен?

— Хотите, дам расписку, что все в фельетоне правильно и за все я отвечаю головой?

— И партбилетом, — добавляет редактор.

— И партбилетом, — говорю я и, схватив редакторскую авторучку, тут же на блокноте зло начинаю писать: «Я, Вл. Бабушкин, отвечаю головой и партбилетом…»

У редактора просыпается совесть. Он мягко забирает у меня ручку, обнимает и говорит:

— Вот ты разволновался, а ведь зря. Я не за себя хлопочу. За авторитет газеты.

Редактор наливает в стакан воду, поит меня и, провожая до двери, говорит:

— Фельетон идет в номер. К тебе просьба: прочти его еще раз. Сверь с документами. Сверишь?

— Сверю.

— Не обманешь?

— Нет.

— За это знаешь что может быть?

— Знаю.

Я иду в комнату дежурных, а моя левая щека никак не может успокоиться, горит чахоточным румянцем и каждые три-четыре секунды дергается в препротивном тике. Ребята сочувственно окружают меня.

— Что, снял?

— Оставил.

— Все равно снимет, — заявляет Гена Ильин, дежурный по отделу информации.

— Снимет, если ты напугаешь его.

— Слова о фельетоне не скажу. Честное пионерское, — божится Гена. — Зайду, попрошу пирамидон, и баста.

Я умоляю Гену не дурить, не ставить фельетон под удар, но он уже завелся и, подмигнув дежурным, отпраляется к кабинету редактора.

Редактор пьет чай. Только что из кабинета вышла курьер тетя Настя и засеменила с самой последней редакторской правкой вниз, в типографию.

«Самая» последняя была у нашего редактора и самой неожиданной. В этот раз, к примеру, редактор задержал отливку стереотипов, чтобы внести стилистическое исправление. Фраза «Не сказав ни слова, труженики села…» стала читаться так: «Не говоря ни слова, труженики села…»

Получив от тети Насти полосу с редакторской правкой, линотипист долго пытался вникнуть в ее внутренний смысл и, так и не вникнув, охнул и заменил в хронике «не сказав» на «не говоря». Затем старался вникнуть в смысл и, не вникнув, сказал «ох» метранпаж, потом охнул тискальщик, делая новый оттиск полосы, и, наконец, наступила очередь сказать «ох» старшему корректору.

Между «ох», сказанным линотипистом, до «ох», вырвавшегося из уст старшего корректора, проходило обычно 12–15 минут. Другие редакторы выкуривали обычно в эти минуты последнюю за день папиросу, а наш, как некурящий, кейфовал с чашкой густо заваренного чая в руках.

И вот в эту блаженную минуту к нему входит Гена Ильин. Конец редакционного дня близок, редактор добр, гостеприимен.

— Садись, пей! — потчует он Гену.

Но Гена не садится.

— Полосы видел? — спрашивает редактор. — По-моему, в номере есть что почитать. Передовая, международный обзор. Кстати, как тебе фельетон?

— Пирамидона у вас нет? Хоть одну таблеточку, — неожиданно говорит Гена.

Редактор настораживается, смотрит Гене в глаза, спрашивает:

— У тебя сомнения насчет фельетона?

— Наоборот.

— Говори, что не нравится?

— Нравится, ей-богу.

— Не думай, что я дурак. Я знаю, зачем ты попросил пирамидон.

— У меня болит голова.

— Не у тебя. Ты хотел намекнуть, что у меня завтра начнет болеть голова из-за фельетона Вл. Бабушкина.

— Честное слово, нет.

— Говори, если что-то знаешь.

— Ничего я не знаю.

— Не хочешь подводить своего дружка Бабушкина?

— Фельетон хороший! Ей-богу!

— Понимаю, цеховая порука. Отрыжка тред-юнионизма у члена ВЛКСМ. За это тебя по головке не погладят. Выкинут из редакции, из комсомола.

Гена Ильин не рад, что затеял игру. Он хочет прекратить ее, но где там! Редактор испытующе смотрит ему в глаза:

— Говори, зачем завел разговор про пирамидон?

— У меня болит голова.

— Больше ничего?

— Больше ничего.

— Обманываешь?

— Нет.

— За это знаешь что может быть?

— Знаю.

— А как фельетон?

— Хороший.

— Он не подведет газету?

— Нет.

— Не обманываешь?

— Нет.

— За это знаешь что может быть? — еще раз спрашивает главный.

— Знаю, — еще раз говорит Гена и направляется к двери,

Редакторский зык останавливает его!

— Вернись.

Левая щека Гены Ильина покрывается чахоточным румянцем И начинает дергаться в препротивном тике. Гена снова подходит к столу редактора.

Редактор дает Гене таблетку пирамидона.

— Возьми, ты же просил.

Гена протягивает руку, а она не слушается его — трясется.

— Милый, да тебе нужен не пирамидон, а валерьянка.

Гена капает в стакан валерьянку. Пьет. Зубы стучат о стакан.

Редактор обнимает его за плечи и сочувственно спрашивает:

— У тебя что, не в порядке нервы? Ай, ай, нехорошо. Завтра же сходи в поликлинику, покажись невропатологу. Пойдешь?

— Пойду.

— Не обманешь?

— Нет.

Гена говорит и выходит в коридор, хочет засмеяться, но смех не получается. Ждет, когда начнут смеяться над ним товарищи, а они не смеются,

Молча направляемся в дежурку. Но Гене молчанка в тягость. Гена виновато берет меня под руку и говорит:

— Ночью с ним шутки плохи. Ночью он как сумасшедший. Ты не сердишься?

— Нет.

— Ты, старина, не волнуйся. Фельетон из номера он не снимет. Тебе это и ребята скажут. Ребята, скажите ему.

Гена дунул на тлеющие угли, и в дежурке снова вспыхнул спор. Трое говорят: «не снимет», четверо — «снимет». Гена взрывается и протягивает этим четверым руку:

— Пари, что не снимет.

Пока мы в дежурке спорим — «снимет», «не снимет», редактор вызывает к себе отв. секретаря редакции.

— Что мы можем поставить на место фельетона?

По правилу ответственному секретарю следовало бы встать на защиту фельетона, схватиться с редактором, но у нашего отв. секретаря было мало характера и много иждивенцев (жена, двое детей, теща), поэтому секретарь недостающую ему смелость заменяет, где только можно, рационализацией. В те дни, когда редактор планировал фельетон в номер, отв. секретарь одновременно с фельетоном посылал в набор и статью для его замены. Замена набиралась и версталась на те же две колонки до подвала, что и фельетон, и стояла рядом с ним весь вечер на талере в состоянии «товьсь!».

Замена была постной, обтекаемой, рассчитана на то, чтобы не вызывать сомнений у редактора. Редактор, конечно, знал, какой материал приготовил секретарь-рационализатор для замены фельетона, тем не менее строго предупреждал:

— Жвачку не давайте, забракую. Фельетон нужно заменить равноценным материалом. Острым, общественно интересным.

Секретарь молча протягивал редактору приготовленную с утра замену.

— Что это?

— Советы врача-дантиста: «Как правильно чистить зубы».

— Борьба за чистые зубы — борьба за народное здоровье. Это все прочтут. Звоните, пусть метранпаж ставит в номер.

А метранпаж, уже знает (господи, как быстро в редакции распространяются новости) о сомнении, зародившемся в сердце редактора, и, не дожидаясь звонка ответственного секретаря, сам заменяет фельетон советами дантиста и посылает новый оттиск наверх.

Курьер тетя Настя — давний и верный друг нашего отдела. Она не только читает, но и собирает фельетоны. Рядом с напечатанными она вклеивает в тетрадку гранки с ненапечатанными.

Добрый, верный друг тетя Настя, вот уже который год работает она с Вухиным и все никак не уразумеет, почему в полночь Вухин бракует то, что утром сам же ставит в номер.

— Ну почему?

Этот вопрос тетя Настя задает не Вухину, а мне — фельетонисту. А я, как сознательный журналист, не могу сказать тете Насте правду, потому что эта правда может подорвать авторитет редактора в глазах технической сотрудницы газеты. И я говорю неправду, стараюсь сделать некрасивые действия редактора красивыми. Вот и завтра утром тетя Настя придет ко мне со своим «почему?» по поводу сегодняшнего фельетона. И завтра, взяв себя в руки, я, как и в прошлые разы, буду, увы, оправдывать действия редактора, но сегодня, сейчас я полон обуявшего меня возмущения. Сегодня мне не хочется рисовать некрасивые действия редактора красивыми. Сегодня, сейчас мне хочется взять Вухина за грудки и сказать ему напрямую, почему я не уважаю его как редактора.

Если тебе

«корова» имя,

у тебя должны быть

молоко и вымя.

Если ты

без молока

и без вымени,

то черта ль в твоем

в коровьем имени!

Но я не беру редактора за грудки, не говорю с ним напрямую. За те два года, что я работаю в отделе фельетонов, Вухин как будто бы убедительно доказал, что он не редактор-боец, а редактор — чтец-декламатор. Другие сотрудники отдела давно не рвут себе сердце, не тратят времени напрасно и — пишут вместо фельетонов очерки и передовые, и только я продолжаю на что-то надеяться. Ночью кляну, ругаю редактора, даю слово перейти завтра с фельетона на передовую, но достаточно только редактору произнести завтра утром на летучке речь в похвалу сатиры и юмора, как я, забыв о разочарованиях только что прошедшей ночи, вновь зажигаюсь надеждой…

Если бы наш редактор хоть раз открыто выступил против фельетона как жанра, я бы схватился с ним тут же на летучке, пошел бы с жалобой в обком, написал бы письмо в Москву. А то ведь нет. Вухин никогда не выступал против, а всегда только «за» фельетон. Причем говорил он «за» так горячо и самозабвенно, что я начинал верить в искренность его слов. Два года он вводил меня в заблуждение, и два года я, как мальчик, верил ему.

Да что я! Он сам верил себе, верил в свою смелость. Не было случая, чтобы Вухин ругал фельетониста за перехлест. Наоборот, он всегда подстегивал нас, призывал вести разговор не пиано, а только форте-фортиссимо.

— Прочел фельетон, — говорил он, вызывая меня утром к себе в кабинет. — Вообще ничего, но ниже твоих возможностей. Написано вяловато.

— Что делать?

— До вечера далеко. Сядь, усиль критику. Усилишь?

— Усилю.

— Не обманешь?

— Нет.

Я усиливаю критику, но редактору все мало. Он вызывает меня, отчитывает:

— Фельетон должен бить бюрократов по зубам, а ты только щекочешь им нервы.

— Что делать?

— У тебя в распоряжении час времени, сядь, углуби разработку. Углубишь?

— Углублю.

— Не обманешь?

— Нет.

Разработка углубляется, но тут, к несчастью, наступает вечер, на редактора начинают находить сомнения, и фельетон с сегодняшнего номера переносится в завтрашний, а с завтрашнего — в послезавтрашний…

Утром иду к редактору ругаться. А он не дает даже открыть рот. Выходит из-за стола, обнимает, доверительно шепчет:

— Талантливый ты парень, Вл. Бабушкин, а растрачиваешь себя на мелочишки. Пишешь, проталкиваешь в номер сущие пустяки. Скажи, ну кто тебе мешает печатать в газете фельетоны на темы главного направления?

— Например?

— С сельским хозяйством в нашей области не все благополучно. Поезжай в глубинку, выясни, что и как, и пиши. Помоги труженикам села разобраться, что к чему.

— И вы напечатаете такой фельетон?

— Обязательно.

— Не обманете?

— Нет.

И я верю, загораюсь. Ребята смеются. Говорят:

— Не трать зря времени, все равно он тебя обманет.

А я не слушаю ребят. Иду в облплан, узнаю, какие районы у нас числятся в отстающих, и еду в глубинное село Климкино.

Еду не случайно. Три года назад я был в Климкине и даже писал о нем. Только не фельетон, а очерк, который назывался «Бонжур, Миледи!». Так я приветствовал со страниц газеты чудесную рыжую красавицу, внесенную в племенную книгу областной сельскохозяйственной выставки. В Климкинском колхозе не было недостатка в рыжих красавицах: Ветка, Лизистрата, Лента, Рыжуха, Графиня-мать, Графиня-дочь, Джульетта-мать, Джульетта-дочь… Одна к одной. И даже среди этой элиты Миледи была № 1. Не корова, а фабрика. Она одна могла снабдить целый детский сад молоком, маслом, сливками.

Так было, когда я писал очерк «Бонжур, Миледи!». И вот я снова в том же колхозе. Хожу и не узнаю. Доярки скучные. Коровники полупустые.

— Что случилось? Где Лента? Где Графиня-дочь? Графиня-мать?..

— Пали смолоду.

— А куда девались ваши корма?

— Эва о чем вспомнили!

Климкино всегда славилось эспарцетом. Эту траву сеют один раз и лет пять-шесть снимают урожай. Эспарцет — трава неприхотливая, медоносная. Она не только кормила климкинское стадо, но помогала снабжать государство чудесным медом… И вот теперь на полях, где зеленой стеной стоял эспарцет, росло нечто непонятное. Приглядываюсь ближе. Господи, да это же кукуруза! Но в каком жалком виде!

— Вы перешли на кукурузу! Зачем?

— Мода.

Председатель колхоза говорит и отворачивается, Ему и стыдно и горько.

Климкинский председатель — мужик не глупый, волевой. Прежде чем пойти по следам моды, он долго сопротивлялся. Ездил в райком, райисполком, спорил.

— От добра добра не ищут. Эспарцет — наше богатство.

— С кукурузой вы станете еще богаче.

— Не пойдет у нас кукуруза. Не те у нас земли.

— А вы попробуйте, посейте.

Предколхоза решил засеять десять га. Его вызвали в райисполком.

— Почему так мало?

— Для пробы больше и не нужно. Пойдет кукуруза хорошо, мы в будущем году посеем двадцать.

— Не в будущем году, а в этом и не двадцать, а десять раз по двадцать.

И Климкинский колхоз получил предписание: распахать все земли, где рос эспарцет, под кукурузу.

И вот уже два года, как в Климкине сеют кукурузу, а она не растет. Не то солнце ходит по климкинскому небу, не те соли лежат в климкинских землях. В других местах кукуруза вымахивает в два человеческих роста, а тут она чахлая, жидкая. За низкий рост острые на язык климкинские доярки прозвали свою кукурузу незабудками. Эти «незабудки» не давали не только початков, но и мало-мальски приличного силоса. В результате в первую же зиму Климкинский колхоз потерял треть своего высокопородного стада. Предколхоза надеялся, что после столь дорогого опыта ему разрешат вновь перейти на эспарцет, но увы! Районные организации все еще были во власти моды, и Климкинскому колхозу вторично пришлось сеять «незабудки».

И вот на дворе август. Я хожу по полям, а будущий силос не доходит мне даже до колен. Бедная Миледи, чем она будет кормиться зимой?

— У нас за рекой есть роща, — говорит предколхоза. — Наступит осень, начнем заготавливать березовый лист.

— А с березового листа разве будет молоко?

— Милый, да разве мы о молоке думаем? Нам бы только стадо сохранить.

Я был под таким сильным впечатлением от всего увиденного и услышанного, что в тот же вечер там же в Климкине написал фельетон «Незабудки».

Утром приезжаю в редакцию.

Редактор увидел, спрашивает:

— Написал?

— Написал.

— Сдавай сейчас же в набор, поставим в номер.

— Не обманете?

— Нет.

Фельетон идет в набор, ставится в полосу и стоит на ней до захода солнца. А с наступлением темноты в сердце редактора, как всегда, происходит смена караула, и на место фельетона метранпаж ставит беседу врача-педиатра: «Как пеленать новорожденного, чтобы уменьшить процент кривоногости детей».

Иду к редактору:

— Что, опять фельетон не на «ту» тему?

— Тема «та», время не то. Завтра День железнодорожника. У народа праздник, а ты хочешь испортить ему настроение. Напомнить о недостатках жизни. Давай переждем неделю.

Проходит неделя, и «Незабудки» снова вылетают из номера.

Не ленюсь, иду к редактору.

— Что случилось?

— Завтра День физкультурника.

— Понимаю, у народа праздник…

— Давай перенесем фельетон на будний день.

Но в августе, как на грех, будничных дней почти нет. Вслед за Днем физкультурника идет День строителя, а за Днем строителя — День Воздушного Флота.

— Как быть? — спрашиваю редактора.

— Подождем сентября.

Сентября ждал не я один. Вся редакция. Всем интересно было узнать, что придумает редактор в сентябре, чтобы не печатать фельетона.

Ждали мы и не дождались. В конце августа обком отправляет Вухина в командировку. И тоже по теме главного направления. Изучить самому и помочь разобраться колхозникам — почему так плохи дела у них на селе?

И хотя вместо редактора в газете остался его заместитель, человек ответственный, облеченный доверием, редактор дважды на день звонил, давал ему руководящие указания. Даже расстояние в сто километров не изменило привычек Вухина. Днем он подхлестывал своего зама, кричал: «Давай-давай!» А вечером озадачивал вопросом: «А стоит ли?»

Зам Кесарев работал в редакции всего два месяца. Получение руководящих указаний издалека сначала забавляло его, потом стало сердить. А когда редактор через четыре дня после беседы врача-педиатра «Как пеленать новорожденного» велел поставить в номер беседу врача-акушера «Как молодой матери сохранить талию в период первой беременности», зам взорвался. Впервые за последние годы не беседа врача вышибла с полосы фельетон, а фельетон встал на место беседы.

Утром я начинаю принимать поздравления товарищей. Вся редакция радуется появлению острого, нужного фельетона. И вдруг звонок из обкома партии:

— Вл. Бабушкин вызывается в двенадцать дня на заседание бюро.

До двенадцати еще два часа. Я сижу за столом и подсчитываю все «за» и «против» фельетона. Подсчеты оканчиваются как будто в мою пользу, но на душе погано. На стене нашего отдела висит репродукция картины художника Ге: Петр Первый допрашивает сына Алексея. Я смотрю на Петра и спрашиваю:

— Ну почему мы, фельетонисты, вечно должны жить в ожидании подзатыльников? За что нам такая судьба?

А Петр молчит, не отвечает.

Без четверти двенадцать за мной заходит Кесарев, и ровно в назначенное время мы на месте. Заседание ведет первый секретарь.

Он поднимает над головой газету, спрашивает членов бюро:

— Вы читали сегодняшний фельетон?

Члены бюро молчат. Мнутся.

— Значит, не успели? Что ж, давайте прочтем сейчас.

Секретарь читает фельетон вслух, оборачивается к соседу слева:

— Что скажет заведующий сельхозотделом?

— Неправильный фельетон, — говорит заведующий. — Мы нацеливаем внимание тружеников села на кукурузу, а фельетон дезориентирует, демобилизует их.

И завотделом вносит предложение из двух пунктов: а) считать фельетон вредным, б) фельетониста исключить из рядов партии.

С места вскакивает наш зам Кесарев и кидается на завсельхозотделом:

— Вы предлагаете исключить Бабушкина из партии? Тогда исключайте и меня. Вина у нас одинаковая. Он написал фельетон, я напечатал его. Только исключать нас не за что. Фельетон мы напечатали правильный, хороший.

— И я считаю его хорошим, — неожиданно говорит первый секретарь. — Зачем мы сеем кукурузу? Ради зерна, силоса. А если в Климкине земля не родит кукурузы, стоит ли отводить под нее поля?

Секретарь обводит глазами присутствующих и добавляет:

— Если я рассуждаю не так, пусть члены бюро поправят меня.

Члены бюро зашумели, заговорили, и выяснилось, что они не собираются поправлять первого секретаря. Только завсельхозотделом пробует по инерции спорить, но и он довольно быстро выдыхается.

Разговор о фельетоне, к радости фельетониста, подходит к благополучному концу, и вдруг в зале заседаний появляется Вухин.

Оказывается, получил наш редактор газету утром там, в глубинке, и схватился за голову.

На третьей полосе вместо беседы врача-акушера стоят «Незабудки». Редактор звонит в редакцию. Кричит. Спрашивает:

— Кто поставил фельетон в номер?

— Ваш зам Кесарев.

Редактор требует зама к телефону. А его нет в редакции. Он вызван в обком вместе с фельетонистом.

Вухин в панике прыгает в райкомовскую машину и мчится на предельной скорости в город. Потный, запыхавшийся влетает он в зал заседаний. Ему бы прежде пошептаться с кем-нибудь, осведомиться о мнении первого секретаря, а он с ходу требует слова и начинает поносить товарищей по редакции.

Завсельхозотделом назвал фельетон вредным. Редактор присовокупил: «Вредный и клеветнический». Завсельхозотделом предложил «исключить фельетониста из партии». Редактор прибавил: «Исключить и запретить работать в печати». Причем запретить не только фельетонисту, но и его покровителю Кесареву.

Первый секретарь останавливает редактора, спрашивает:

— Вы читали фельетон до его опубликования?

— Читал и забраковал!

— Не понравился?

— Нет.

— Странно. А нам понравился.

— Вам?

— И мне, и членам бюро.

Вухин охнул.

Значит, вчера, решил он, обком получил новые указания по кукурузе. Зам Кесарев прослышал о них и сунул «Незабудки» в номер. А он, Вухин, не прослышал и оказался в дураках. Сказал «да», когда нужно было говорить «нет». Противопоставил свое мнение мнению первого секретаря.

В зале заседаний тишина. Члены бюро ждут, не скажет ли наш редактор еще что-нибудь, а он стоит и ловит открытым ртом воздух.

Так Прокопий Вухин, по кличке «День и ночь», сам решил свою судьбу. Правда, члены бюро пожалели его. Вместо того чтобы снять с должности редактора, как труса и перестраховщика, они написали в постановлении: «Освободить в связи с переходом на другую работу»,


* * * | Со спичкой вокруг солнца | * * *