home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ПОСЛУШАНИЕ

На Магнитку в самый разгар стройки приехал наркомтяж Орджоникидзе. Господи, как давно это было. Без чего-то лет сорок назад.

Через день после приезда наркома меня вызывают чуть свет к междугородному телефону. Замредактора (главный лежал в больнице) дает срочное задание:

— Готовь полосу. Тема: «Весь комсомол строит Магнитку». В центре полосы должна быть статья Орджоникидзе. Задание ясно?

— Ясно.

— Ты — за?

— Я-то «за», а вот как товарищ Орджоникидзе?

— Объясни, уговори!

— Н-да!

— Пусть статья Орджоникидзе будет твоим экзаменом на зрелость.

— Н- да! — второй раз крякнул я

— Срок выполнения два дня. Действуй, не теряй времени, — сказал замредактора и повесил трубку.

Мне было восемнадцать. Без месяца девятнадцать. Работал я корреспондентом всего год, и мне хотелось как можно скорее сдать экзамен на зрелость. Правда, журналистского мастерства у меня было маловато, зато послушания черпай хоть ведрами. Зам говорит «давай выполняй». И я даю, выполняю. Не сообразуясь ни с местом, ни с временем действия.

Зам позвонил в шесть утра. Зам сказал «не тяни», и, несмотря на невероятную рань, я тут же из молодежного городка звоню в гостиницу к Орджоникидзе.

Не в «Центральную», которая была рядом с заводоуправлением и в которой останавливались все прибывающие в Магнитку командированные, а в ту, которая три месяца назад была построена в Березках. Там всегда был не занятый номер на случай приезда экстраординарного гостя.

— Лиза, соедини меня с гостиницей! — всезнающая Лиза, даже не спрашивая, с какой гостиницей, с каким номером, с ходу соединяет с тем, на всякий случай всегда не занятым номером, который мне нужен, и на том конце провода раздается женский голос:

— Слушаю.

— Барышня, — прошу я, — позовите к телефону товарища Орджоникидзе.

И «барышня» обиженно отвечает:

— Какая я барышня? Почему я барышня? У телефона Орджоникидзе.

От неожиданности я застыл, замер.

— Слушаю…

Продолжаю молчать.

— Кто говорит?

Мне стыдно сказать кто, и я медленно опускаю трубку на рычажки телефона.

Так опростоволоситься! Назвать мужчину, народного комиссара, барышней. Вот тебе и экзамен на зрелость. Теперь лучше и не показываться на глаза наркому. Он не то что статью, на порог меня к себе не пустит.

Барышня! Ну почему барышня! Оговорился? Сорвалось с языка? Ничего подобного. Могу поклясться, что слышал женский голос.

Прежде мне никогда не приходилось видеть наркома, говорить с ним. Я знал его только по газетным портретам. Гадаю, какой нарком в жизни. Какой у него голос? Бас? Баритон? Пусть на крайний случай. лирический тенор, только никак не сопрано. А я ясно слышал сопрано. Неужели меня подвело мое ухо?

Но кто бы ни был виноват, я должен был повременить со вторым звонком к наркому. Пусть Орджоникидзе сначала забудет голос человека, который назвал его барышней, и тогда я снова смогу соединиться с ним. Как будто в первый раз. А тот был не я. Не знаю кто.

Шесть часов. Пробежался от молодежного городка до райкома комсомола. Посмотрел еще раз на часы. 6 часов 20 минут. Интересно, успел ли нарком за эти двадцать минут забыть мой голос? А что, если мне положить за щеку кусок сахару? А где взять? Вот уже два месяца как орс не завозит в Магнитку сахар. Мы пьем чай с кишмишом или со слипшимися в ком конфетами «подушечка». Можно бы заменить сахар двумя подушечками, но их тоже нет под рукой. Тогда я поднимаю с земли небольшой камешек-голыш, обтираю его о штаны и кладу за щеку.

— У телефона корреспондент «Молодежной газеты», — говорю я, прислушиваясь к собственному голосу.

Голос изменился, стал ниже, но не очень. Я перекладываю голыш из-за щеки под язык.

— У телефона корреспондент «Молодежной газеты».

Теперь голос стал еще ниже. Я хожу по райкому и тренируюсь.

— У телефона корреспондент «Молодежной газеты»…

«Молодежной газеты» корреспондент у телефона.

Еще очень рано. Райком пуст. Только на большом старом диване спит месяц назад приехавший из Златоуста новый секретарь райкома комсомола. Но вот он проснулся и с удивлением смотрит на меня. Никак не поймет, что случилось с человеком. Ходит от стены к стене, разговаривает сам с собой и притом не своим голосом.

А я не замечаю секретаря райкома и увлеченно репетирую предстоящий разговор с Орджоникидзе.

— У телефона корреспондент «Молодежной газеты». Простите, что беспокою…

На часах 6 часов 25 минут. Нарком, по-видимому, уже забыл голос человека, который так опозорился перед ним. Нащупав под языком голыш, поднимаю телефонную трубку.

— Телефонная станция? Дайте гостиницу в Березках.

А телефонная станция голосом все той же Лизы испрашивает:

— Ты что, охрип?

Голыш под языком не помог. Лиза Завалишина сразу опознала меня:

— Что с тобой, Степан?

— У меня под языком камешек.

— Зачем?

— Сделал глупость. Назвал наркома… Ну, мне показалось, что у товарища Орджоникидзе женский голос.

— А ты свой собственный голос слышал по телефону?

— Нет.

— Если будешь говорить из Березок или из постройкома строителей — послушай. Он и у тебя будет женский. Это не от голоса, а из-за мембраны. У нас на площадке осталось несколько старых, эриксоновских кофейных мельниц, они и путают людей.

— Вот глупость какая!

— Ты будешь говорить с Орджоникидзе?

— Совестно.

— Тогда не говори.

— Должен.

— Соединить тебя?

Я думаю, не знаю, как быть. А Лизе не до моих раздумий. Дежурная телефонистка не может тратить так много времени на одного клиента, пусть даже этот клиент приходится ей соседом по бараку.

— Ну как?

А я все думаю, не перенести ли разговор с наркомом на вечер. Лизе надоедает такая нерешительность, и она подключает меня к Березкам. На том конце телефонного провода неожиданно раздается знакомый уже мне женский голос.

— Слушаю.

У меня снова паралич языка.

— Слушаю.

А я все никак не решусь открыть рот.

— Кто у телефона?

И вот так долго катавшаяся на голыше фраза с трудом проталкивается в трубку.

— У телефона корреспондент «Молодежной газеты».

— Это вы десять минут назад звонили мне?

Узнал!

— Я спрашиваю, кто говорит. А вы молчите. Почему?

Мне нужно бы ответить «звонил не я». Но врать стыдно. Сказать: «Простите, меня подвела мембрана» — тоже было неудобно, и мне пришлось перевести разговор на другую тему.

— Я получил срочное задание из Москвы.

— Ваше задание касается и меня?

— Зам главного редактора просил принять, поговорить со мной.

— Когда?

— Сейчас.

— А сейчас сколько времени?

— Шесть часов тридцать минут.

— Вы уже оделись, умылись?

— Меня междугородная подняла в пять часов. Вызов из Москвы.

— Ну раз вам так не повезло, приходите.

— Бегу.

Секретарь райкома ловит меня у двери.

— Ты к Орджоникидзе? Давай вместе. Мне только одеться, побриться.

— Зам сказал, чтобы полоса была через два дня в Москве. Прости, некогда.

Я бегу по центральному поселку. Улица пуста. Рабочие утренней смены потянутся на свои участки только минут через двадцать. Служащие еще позже. От райкома комсомола до Березок километров пять-шесть, но Магнитка приучила меня к бегу на длинные дистанции. Стройка у нас дай бог. Шестьдесят километров в окружности.

На траверзе гостиницы, не той, куда я бегу, а Центральной, меня нагоняет большой, старинного профиля автомобиль начальника строительства. Трофейный. Говорят, на этом автомобиле ездил еще «правитель омский» Колчак. Грузовиков на Магнитке завались. Уже не то тридцать, не то тридцать пять! А легковых всего одна, поэтому в дни приезда экстраординарных особ начальник строительства пересаживается на дрожки. В Магнитогорске их называют по-уральски — ходком, а трофейную — колчаковскую — начальник строительства уступает гостю.

Нагнав меня, трофейная останавливается. Шофер Артюша говорит:

— Здравствуй, Степа.

— Здравствуй, Артюша.

— Садись, подвезу.

Я сажусь.

— Вижу, топаешь в Березки? К кому?

— К нему.

— Что так рано?

— Он сам назначил это время.

— В шесть утра?

— Ей-богу. Мы только что говорили с ним по телефону.

— Нарком звонил тебе?

— Нет, я ему.

— Ты должен был позвонить попозже. Часов в десять.

— Зам сказал, чтобы через два дня полоса была в Москве. Дело очень срочное.

Едем молча. Артюша смотрит на мои ноги. Я знаю, они не ахти. Поджимаю, прячу одну за другую. Ноги требуют ухода. Не раз, а по возможности (учитывая местные условия) два-три раза в день их нужно мыть. А где? Урал-река от нашего барака не близко. Пока будешь топать назад после купания, пыль и пот снова сотворят свое грязное дело. В бараке же воды в обрез. Ее не хватает и для питья, так что о мытье ног мы даже не заикаемся.

Артюше, хоть он и не говорит, не нравятся не только мои ноги, но и мои сандалии. За лето от длинных магнитогорских концов сандалии сильно обтрепались. Один ремешок оборвался и на скорую руку привязан веревочкой. Деньги на покупку новой пары у меня есть, а сандалий продажных в орсе нет. Нет и ботинок, туфель…

Метрах в ста от доменного цеха развилка. Артюша сворачивает не в Березки, а делает небольшой крючок к ЦЭСу. К центральной электрической станции. На берегу Урал-реки колчаковская-трофейная останавливается. Артюша раздевается, лезет в воду. Я за ним. Артюша мылит голову и передает мыло мне. Я намыливаю голову, потом ноги. Тру их песком. Как будто все. Можно ехать в Березки, Но прежде чем сесть в машину, Артюша снимает со своих ног сделанные из сыромятной кожи на кавказский образец туфли и велит надеть их мне, а сам облачается в мои сандалии.

Я понимаю, этот обмен не навсегда, а только на время встречи с наркомом.

Мне, конечно, не следовало разувать Артюшу и на время встречи, но делаешь часто не то, что хочется, а то, что нужно, только бы не уронить престиж корреспондента «Молодежной газеты».

Дежурная по гостинице в Березках встречает корреспондента недружелюбно.

— Это ты поднял наркома в такую рань?

— Почему «ты», а не «вы»? И почему поднял именно я, а не кто-то другой?

— Не думаю, что на стройке найдется второй дурачок, который не постесняется в такую рань навязаться в гости к товарищу Орджоникидзе.

— Зам велел прислать полосу в Москву через два дня.

— Ну, иди, иди… Он ждет. Даже чай заказал для тебя.

— Куда идти?

— Второй этаж. Вторая дверь направо.

Я поднимаюсь на второй этаж. Стучу во вторую дверь направо, а ответа нет. Стучу еще раз, и снова молчание. Чуток приоткрыл дверь. Потом побольше. Всунул в щель голову. Влез в переднюю весь. Никого. Стучу во вторую дверь. Открываю и ее, а в комнате тоже никого. Оглядываюсь. Номер наркому отвели большой, светлый. Два стола. Письменный и обеденный. На письменном — портфель, папки с бумагами. Рядом с обеденным детская деревянная лошадь. С белой пушистой гривой, с белым пушистым хвостом. Но главная прелесть была не в хвосте, а в колесиках. Конь стоял не на деревяшках и не на железках, а на шикарнейших дутиках.

Я потянул коня за уздечку, и он сразу покатился мне навстречу. Мягко, легко.

Интересно: а как пойдет конь под всадником? Сажусь на вороного с белым хвостом, делаю круг по комнате, затем второй, третий… И вдруг слышу за спиной тот, уже знакомый голос… Только теперь на целую октаву ниже:

— А вы, молодой человек, вижу, любите быструю верховую езду?

Многое я бы дал, чтобы не слышать этой фразы от наркома.

Дважды за одно утро опростоволоситься. И раз от раза позорнее.

Мне нужно было сразу вскочить на ноги. Извиниться. Сказать «доброе утро». А я точно врос в деревянную лошадку. Сойти с нее стыдно. Попросить извинения еще стыднее.

— У нас с вами вкус одинаковый, — говорит Орджоникидзе. — Мне эта лошадка тоже очень понравилась. Как увидел ее в «Мюре-Мерилизе», так сразу решил купить в подарок одному знакомому мальчику. Он живет здесь с папой. Вы, может быть, знаете инженера-бетонщика Т.?

Да, я знаю папу мальчика, инженера-бетонщика Т. Знаю и его маму, прораба с доменного цеха. Мама родила недавно мальчику сестренку. А время для родов было выбрано неудачно. На домне началась бетонировка фундамента, и прорабу пришлось чуть ли не сразу после родилки бежать к месту работы. И вот уже полгода, как няня дважды в день носит новорожденную в котлован домны, и мама, спрятавшись от сезонников за опалубку, кормит девочку грудью.

Я хотел рассказать наркому все эти новости о знакомом ему мальчике и его маме-прорабе, как вдруг в комнату входит с двумя стаканами чая дежурная по гостинице. Та самая, которая пять минут назад отругала корреспондента «Молодежной газеты». Увидев теперь этого корреспондента верхом на детской лошадке, дежурная оторопела, но товарищ Серго сделал ей знак, и она молча вышла из комнаты.

Я хорошо знал дежурную по гостинице поселка Березки. Это была недобрая, вздорная тетка. Сейчас она промолчала, а после дежурства обязательно начнет рассказывать о том, что видела, всей стройке. И слух о моем позоре дойдет до нашего зама, и тогда прощай мой экзамен на журналистскую зрелость.

Сижу, прижимаю коленками бока деревянной лошади, а самому впору реветь. А товарищ Серго успокаивает меня, шепчет:

— Я тоже проехался вчера на этих дутиках по комнате. Не удержался. Только пусть это будет между нами. Хорошо?

И хотя я знал, что народный комиссар шутит, взводит на себя напраслину, мне от его шепота стало легче, и я даже нашел силы поднять свое обмякшее, обезволенное туловище с седла.

— А ну попробуйте, как чай, не остыл?

— Нет.

— Тогда давайте пить.

И мы пили чай с кишмишом. Я пил, но без всякого удовольствия, и все из-за нашего орса, который не смог найти на своих складах нескольких кусочков сахару для такого дорогого гостя, как товарищ Орджоникидзе.

— Ну, рассказывайте, какое задание дала редакция?

— Я должен сделать полосу «Весь комсомол строит Магнитку». И в центре полосы зам главного хочет поставить вашу статью.

— О… о! Я плохой журналист. Пишу редко.

— Зам очень просит вас.

— И если я пишу, то только про то, что хорошо знаю.

— Вы о фактах? Это не беспокойтесь, я помогу подобрать.

— Факты только иллюстрация, а я не знаю главного. Что комсомол сделал на Магнитке, что собирается сделать еще?

— Я могу рассказать.

И я, не дожидаясь приглашения, тут же принялся вводить народного комиссара в курс наших комсомольских дел. А дел было сделано изрядно. Мы создали молодежные бригады на всех прорывных участках: грабарские, плотницкие, арматурщиков, бетонщиков, монтажников… Мы строили свои комсомольские объекты: домну, коксовую батарею, рудник, мартеновскую печь. На многих заводах, которые изготавливали оборудование для будущего металлургического завода, организовали контрольные комсомольские посты. Они следили за тем, чтобы наши заказы выполнялись в положенные сроки…

Я очень любил Магнитку и мог рассказывать о ней часами. Но в этот раз передо мной был не обычный слушатель, а народный комиссар, и я установил себе регламент. Проговорив полчаса, я остановился и спросил:

— Как, интересно?

— Очень.

— Разве об этом не стоит написать?

— Обязательно.

— Сегодня к ночи статья будет написана.

— Так быстро?

— Юр. Внуков пишет еще быстрее.

— Кто этот Юр. Внуков?

— Корреспондент газеты.

— Работает молодежь в Магнитогорске хорошо; а как живет?

Я бы мог сказать как, да решил не огорчать Орджоникидзе.

— Молчите, — сказал Орджоникидзе, — значит, плохо.

Чтобы перевести разговор на другую тему, я сказал:

— Завтра в шесть я буду у вас со статьей.

— Так рано?

— В семь часов тридцать минут время отправки, московского самолета. Пока вы будете читать, пока я добегу от вас до аэродрома…

— Зачем мне читать статью. Посылайте ее так.

— Так нельзя. Зам будет ругаться.

— Отправляясь на Магнитку, я никак не предполагал, что попаду в вассальную зависимость к вашему заму.

— Зато полоса будет хорошей, — сказал я и стал прощаться.

Народный комиссар пошел проводить меня. У лестницы он широко улыбнулся:

— О… о, у вас трэхи!

Увидев недоумение на моем лице, нарком пояснил:

— Туфли из сыромятной кожи называются в Армении трэхи. Там их делают, там и продают. А кто делает трэхи всем вам здесь?

— Кому всем?

— Вам, шоферу Артюше. Я бы тоже купил себе одну пару. Как по-вашему, это можно?

— Я узнаю, скажу, — промямлил я и, чтобы, не дай бог, не выдать себя, не проговориться, заспешил вниз.

Не хватало еще, чтобы у товарища Орджоникидзе сложилось впечатление, что корреспондент «Молодежной газеты» в Магнитогорске вынужден по бедности ходить на свидание к члену правительства в чужих трэхах.

Пока я разговаривал с наркомом, рабочий день на Магнитке вступил в свои Права. Утренняя смена прошествовала по улицам рабочих поселков на свои участки. Вслед за рабочими рысью промчались в сторону гостиницы, не этой, в Березках, а той, «Центральной», служащие.

На дверях той, «Центральной», гостиницы не так давно висело объявление:

«Здесь закрывается открытая столовая и открывается закрытая.

Пуск будет производиться по обеденным карточкам ИТР»

А так как к ИТР были причислены почти все служащие, то для этих несчастных наступила тяжелая жизнь. Служащим нужно было успеть к началу работы выполнить две важные процедуры. Отметиться в книге «прихода и ухода», лежащей на столике в вестибюле заводоуправления, и после отметки как можно скорей добежать от заводоуправления до «бывшей открытой, ныне закрытой столовой», чтобы занять очередь к буфету. Орс отпускал на ИТР ограниченное количество порций каши и винегрета, и все опоздавшие получали на завтрак только стакан чаю, с двумя ложечками кишмиша.

Так было в той гостинице, «Центральной», а в этой, в Березках, на месте, где полагалось открыть «открытую» столовую, не открыли никакой. Помещение столовой было передано ларьку Торгсина. Здесь продавали иностранным специалистам армянский коньяк, русскую, водку, сигареты «Тройка», черную икру. Ни армянский коньяк, ни русская водка в ту пору меня по молодости еще не волновали. Прошел я без вздохов сожаления и мимо черной икры. А вот у полки с книгами от нахлынувших на меня чувств я просто-напросто застонал. Еще бы, тут стоял целый выводок приключенческих романов Дюма: «Три мушкетера», «Десять лет спустя», еще «Двадцать лет спустя», три тома «Графа Монте-Кристо» и все тома в ярких красочных переплетах, таких зазывных, каких наши издательства еще ни разу не выпускали за все двенадцать лет революции. Я как увидел всю эту роскошь, так тут же сказал продавщице:

— А ну дайте.

— Что?

— Все.

Продавщица оглядела прищуренным глазом мою выцветшую на магнитогорском солнце юнгштурмовку и спросила:

— А у вас что: марки или доллары?

— Как, книги тоже на доллары?

— Если у вашей мамы есть обручальное кольцо или челюсть с золотыми зубами, приносите. Вы тут же получите столько книг, сколько будет стоить ваше золото.

— Мое золото! Да я кто, буржуй? Нэпач?

Кровь ударила мне в голову, и я, забыв, что я на частное лицо, а корреспондент «Молодежной газеты», стал, как самый обычный байстрюк с улицы «Двенадцать тополей» в Ташкенте, где я жил прежде, с криком выкладывать на прилавок всякие нехорошие слова продавщице Торгсина.

И в тот момент, когда я выкрикнул самое неподходящее слово, сзади раздался удивленный голос спустившегося на мой крик товарища Орджоникидзе:

— О… о. Это снова вы?

Представляете мое дурацкое положение? Опростоволоситься в третий раз на том же самом месте и в тот самый день, когда мне нужно было сдавать экзамен на журналистскую зрелость…

— Что случилось?

А мне и отвечать нечего. Я сказал продавцу слово, которое не должен был говорить, даже если бы имел дело с самым последним продавцом Советского Союза и даже если бы этот самый последний продавец обидел меня самым неподходящим образом. Я забыл, что самый последний продавец была женщина, а настоящий корреспондент этого никогда не забыл бы. Настоящий, воспитанный корреспондент может думать о женщине-продавце все, что угодно, но высказывать это вслух не имеет права.

Товарищ Орджоникидзе спрашивает женщину-продавца:

— Чем взволнован молодой человек?

И вместо женщины-продавца товарищу Орджоникидзе отвечает дежурная по гостинице:

— Молодому человеку нужно дать по рукам.

Не смогла склочная тетка облаять, меня тогда, там в номере, так она набирала очки здесь, в вестибюле.

— Все утро он сегодня безобразничает. Ни свет ни заря разбудил вас.

— Что было, то было.

— Потом он решил покататься на детской лошадке…

Товарищ Орджоникидзе начал сердиться.

— Что он сделал теперь?

— Здесь ларек Торгсина, товары продаются только на иностранную валюту и золото.

Как только она сказала «золото», я снова сорвался, и в том же темпе «крещендо»:

— Продавайте на золото и валюту черную икру, водку. Пожалуйста. А книжки не имеете права. Книги, как хлеб, — предмет первой человеческой необходимости…

— Вы слышите? Вы слышите? — закудахтала женщина-продавец.

А дежурная по гостинице добавила;

— Корреспондент московской «Молодежной газеты», а рассуждает как самый темный грабарь-татарин. Нет, этому корреспонденту нужно обязательно дать по рукам.

— У меня вопрос, — обратился товарищ Орджоникидзе к женщине-продавцу. — Я бы мог купить красивые, интересные книги, ну вот такие же, как эти, только не у вас в Торгсине, а в другом, обычном магазине?

— Нет.

— Нет таких книг?

— Нет таких магазинов.

— В Магнитогорске нет книжных магазинов?

— Нет.

— Ни одного?

— Орс построил бы, да не из чего. Доски, кирпич идут только на домны.

— В Магнитогорске ни одного книжного магазина, а вы осмеливаетесь торговать книгами в Торгсине?

— Стране нужна валюта, золото. Мы строим Урало-Кузбасс, — сказала женщина-продавец так, как ее учили в орсе, и так, как она отвечала раз по сто в день, отбиваясь от таких докучливых посетителей, как я.

Товарищ Орджоникидзе махнул рукой:

— Газеты я читаю сам. Каждый день.

— Бог с ними. Мне не нужны торгсиновские книжки. — И я, махнув рукой, пошел к двери.

— Вернитесь, — крикнул Орджоникидзе.

Я вернулся.

— Правы не они, а вы. Деритесь.

— Как?

Товарищ Орджоникидзе подошел к прилавку.

— Какие книги хотел купить молодой человек?

— Все.

— Дайте.

— За какие деньги?

— За обычные, советские.

Женщина-продавец замигала, захныкала.

— Мой финплан валютный. Меня за наши советские под суд отдадут.

— Не отдадут.

— Я продам корреспонденту книги и за советские деньги. Вы только позвоните начальнику орса. Это займет у вас всего минуту.

— Минутный разговор по телефону не поможет вашему начальнику. Пусть он зайдет ко мне. Скажите, я приглашаю.

Женщина-продавец вытерла платком глаза, высморкалась и стала кидать с полки на прилавок книги. Кидала она их зло, с обидой. Работа в Торгсине, как казалось ей, выделяла ее среди других продавцов орса, ставила в привилегированное положение. И то, что ее заставили сейчас отдать книги, предназначенные для иностранцев, пареньку в выцветшей юнгштурмовке, и не за валюту, а за простые советские деньги, она восприняла как унижение. Неприязненное, недоброе отношение женщины-продавца чувствовал не только я, это чувствовали даже книги. Яркие, красивые, падали они на прилавок без радости, с глухим тяжелым стуком, как комья смерзшейся земли на крышку гроба.

Раздался последний стук, и женщина-продавец кинула мне оттуда сверху вниз:

— Платите.

— Сколько?

— Сосчитайте. Небось в школе учились, грамотные.

Я сосчитал, заплатил и стал думать, как ловчее унести покупку. А книг много, книги толстые, в руках не умещаются.

— А иностранцев вы обслуживаете тоже в навал? — задает допрос Орджоникидзе.

— Иностранцы не спрашивают, не покупают у меня книг.

— Почему?

— Потому что они иностранцы, им требуются книги на иностранном языке. А эти на русском.

— Дикие вы люди с начальником вашего орса. Иностранцы не берут книги на русском — вы им навязываете. А русские просят — не даете.

— Стране нужна валюта… — начала было говорить по второму кругу женщина-продавец, да вовремя осеклась.

— Книги иностранцы не берут, — сказал товарищ Орджоникидзе. — А водку?

— Это пожалуйста. По пять — десять бутылок сразу.

— Вы, конечно, увязываете эти бутылки в свертки?

— В пакеты.

— А почему вы не сделали пакетов молодому человеку?

— Простите, забыла.

Женщина-продавец связала мои книги в две пачки.

— Спасибо, — сказал я товарищу Орджоникидзе. — Извините.

Затем сказал «спасибо» женщине-продавцу и пошел к двери. На улице я сказал «спасибо» в третий раз Артюше за трэхи.

— А что это? — спросил Артюша.

— Купил в Торгсине. Книги.

— Уж не вытащил ли ты бумажник у мистера Смита?

— На наши, советские. Честное комсомольское. Орджоникидзе приказал. Беги, бери и ты по горячему следу. Не зевай.

Артюша побежал к гостинице, а я двинулся из Березок в обратный путь. Иду, шлепаю сандалиями по пыли, а душа ликует. Половина экзамена на зрелость сдана. Я объяснил, уговорил народного комиссара, как велел замредактора, выступить со статьей в «Молодежной газете».

На полосе «Весь комсомол строит Магнитку» кроме статьи народного комиссара должны были быть статьи поменьше, хроника, зарисовки. Ну, это я поручу организовать Сусанке. Так звали студентку Ленинградского газетного техникума, которая проходила летнюю практику в Магнитогорске.

Иду, насвистываю «Тореадора». При длинных переходах я всегда насвистывал под шаг что-нибудь маршеобразное. Легче идти. Насвистываю и думаю о начале статьи, которую должен написать к шести утра. Самое трудное в статье зачин. Придумай его, и дальше статья напишется сама.

На развилке у домны меня нагоняет трофейная колчаковская. Артюша тормозит.

— Куда? — спрашивает народный комиссар.

— Забросить книги. Домой.

— А где живете?

— В молодежном городке.

— Садитесь. Показывайте дорогу.

— Спасибо, здесь уже не далеко.

— Садитесь, вот и начальник строительства просит вас.

Я посмотрел на начальника, а он сидит угрюмый, злой. Начальник строительства с удовольствием возил народного комиссара на домну, на рудник, на строительство электрической станции. Здесь все жило, кипело, росло. А в молодежном городке, как и в других поселках, хвастать, показывать было нечего. Если говорить откровенно, я бы тоже повременил с поездкой в молодежный городок. А что, если нарком под впечатлением нашего неустроенного быта напишет вместо героической статьи критическую? Это же будет вразрез с установкой зама. Вот завтра отошлю я с московским самолетом полосу: «Весь комсомол строит Магнитку», тогда пожалуйста, едем смотреть, как живут комсомольцы первенца Урало-Кузбасса. Я сам проведу, сам покажу наше неустройство.

А товарищ Орджоникидзе не хочет ждать до завтра и держит дверь машины открытой. Лезу внутрь. Сажусь рядом с начальником строительства,

— Добрый день!

— Добр… — цедит он, глядя в левое окно.

«Ах, так», — думаю я и начинаю смотреть в правое окно.

На машине — не на своих двоих. Три километра проскакиваем за пять минут. Вот и молодежный городок. Проехать по нему трофейная-колчаковская не может. Год, как отсюда ушли строители, а рытвины и колдобины еще не заделаны. Строительный мусор не убран. Наоборот, к нему добавился мусор бытовой. Очистки, обрывки, обрезки. В городке двадцать бараков и ни одной помойки, ни одного мусорного ящика.

Артюша остался с машиной у шоссе, а я веду наркома к баракам. Они здесь двух категорий. Восемнадцать общих и два семейных. Пока я работал в монтажной бригаде, жил в общем. А как только редакция выдвинула меня из рабкоров в спецкорреспонденты, мне выделили комнату в семейном.

Идем. Перескакиваем через кочки и кучки. И каждый скачок народного комиссара — нож острый в сердце начальника строительства. Начальник злится, ругает меня. Зачем не вовремя попался на дороге. Ругает себя. Почему ни разу не удосужился побывать в молодежном городке. Навести здесь порядок.

У семейного барака я говорю:

— Мне только заскочить, оставить книги. Простите.

Бегу по темному коридору. Влетаю к себе. Кидаю книжки на подоконник и скорей назад. А в дверях гости.

— Извините, что без приглашения, — говорит народный комиссар. — Начальник строительства уговорил зайти посмотреть, как живете-можете.

— Входите, — говорю я, хотя моя комната никак не рассчитана на такой торжественный прием. — Садитесь, — говорю я, хотя сесть у меня не на что.

Пока я жил в общем бараке, у меня были две табуретки, тумбочка, железная койка.

— Все по закону, — как любит говорить комендант молодежного городка Школьников.

Холостяков коммунальный отдел Магнитостроя обеспечивал мебелью. Когда же холостяки становились женатиками и переезжали в семейный барак, Школьников тут же отбирал у них табуретки, тумбочки, койки. И тоже делал это по закону. Семейных коммунальный отдел не обеспечивал мебелью.

Как правило, женатики не ругались, так как в первые год-два существования Магнитки наши парни женились главным образом на девчатах из близлежащих казачьих станиц, а те привозили в семейный барак свои собственные столы и стулья.

Я получил отдельную комнату не как женатик, а в порядке исключения, как корреспондент. Обеспечить меня необходимой мебелью из Москвы редакция не могла, купить стулья на месте было негде. Местный орс не открыл пока в Магнитке не только ни одного книжного, но и ни одного мебельного магазина. Я попросил коменданта не отбирать у меня хотя бы железную койку.

— Это будет не по закону, — сказал Школьников.

Но тут в разговор вмешалась Лиза с телефонной станции и закричала:

— А спать человеку на полу это по закону?

И, не дожидаясь, что ответит ей на это Школьников, она турнула его из барака.

Так не по закону казенная койка жила в моей комнате больше полугода. И когда я сказал: «Садитесь», товарищ Орджоникидзе законно спросил:

— А на чем сидят у вас гости?

— На койке.

— А на что сядет хозяин?

— На койку.

— А где вы едите?

— На койке.

— А пишете корреспонденции?

— На фанерке.

Я уже давно живу не в Магнитогорске и не в бараке. Сейчас в моей квартире несколько столов: письменный, обеденный, кухонный, а пишу я до сих пор, как и прежде, на фанерке. Домашние привыкли, не удивляются, а чужие люди, когда узнают, говорят: «Не может быть». Вот и товарищ Орджоникидзе тогда, почти сорок лет назад, тоже сказал:

— Не может быть.

Я сел на койку, положил на колени фанерку, на фанерку полулист бумаги и написал на ней:

«Вот так и пишу корреспонденции…»

Орджоникидзе сел на мое место, положил на колени фанерку и написал на обороте полулиста вместо одной фразы две:

«Вам не стыдно? Мне очень!»

И передал полулист начальнику строительства.

В коридоре совсем не вовремя поругались две тетки. Я выскочил цыкнуть на них.

— Чего они не поделили? — спросил товарищ Серго.

— Одна отлила у другой три кружки воды.

— Живете у реки и скандалите из-за воды?

— Воду в наш городок возят два мужичка на двух клячах. До реки полтора километра. Клячи делают всего по пять ездок. Это десять бочек на двадцать бараков. По закону вода предназначена только для питья. Тратить на стирку ее нельзя. Но стирать, хоть это и не по закону, все же приходится. В результате многие идут утром на работу, не выпив чаю, не умывшись.

— Вы тоже не умываетесь?

— Я ловчу.

— Как?

— Прежде, когда я возвращался с работы домой, всегда заходил по дороге в аптеку и покупал две бутылки дистиллированной воды, и у меня всегда было чем умыться, из чего сварить чай. Пока ребята не знали о моем секрете, все было хорошо. Но вот секрет открылся, и весь наш барак кинулся в аптеку. Удобно. Аптека рядом. Доступно. Бутылка стоит гроши. Мы ходили умытыми, зато больные сидели без дистиллированной воды. И тогда аптека стала отпускать воду только по рецептам врача.

— И вы стали ходить неумытым?

— Я снова словчил. В той же аптеке я купил две грелки и стал всюду носить их с собой. Иду, скажем, домой из заводоуправления, с коксохима или с домны и несу в грелках воду.

— А в Березках, у меня в гостинице, вы тоже запаслись водой?

— Да.

Товарищ Орджоникидзе внимательно оглядел меня.

— Не пойму, где вы прячете свои грелки?

Я покраснел.

— Покажите?

— Неловко.

— Мы вдвоем с начальником строительства просим вас, пожалуйста.

Я поднял юнгштурмовку. Под ней перекинутые через плечо, наподобие хурджинов, висели две полные грелки. Спереди одна, со стороны спины другая.

— Ну, не черт! Придумал и молчит, — послышался из-за стены голос соседки.

Внутренние стены в семейном бараке были сколочены не столько из досок, сколько из щелей. Одна шире, другой. Соседи не только слышали, но и видели все, что делается в комнатах друг у друга. Но Лиза с телефонной станции, она и была моей ближайшей соседкой, не удовлетворялась тем, что видела. Лизе ничего не стоило войти в комнату, когда ее меньше всего ждали. Вот и сейчас она вошла, поздоровалась, сказала:

— Прошу ко мне на чай.

— Спасибо, мы уже, — ответил товарищ Серго.

— Не обижайте меня. Живу я по силе возможности. Приглашаю от чистого сердца.

Товарищ Серго пробовал отбиться от Лизки:

— Мы спешим. Спасибо.

— А у меня все готово.

Когда мы вошли к Лизе, то чайник и в самом деле уже кипел на керосинке. Стол был покрыт белой скатертью, уставлен вазочками. А в них мед, сливочное масло, творог, варенье. И рядом с таким аппетитным угощением диссонансом блюдечко со слипшимися в ком конфетами «подушечки».

Лизина комната, не в пример моей, была в полном аккурате. Родители не поскупились дочери на приданое. Кроме стола и полдюжины стульев они купили ей к свадьбе зеркальный шифоньер, книжный шкаф.

Я жалею свои книги. Прячу их под койкой. А Лиза нет. Библиотеки в молодежном городке нет, так ее книги ходят по рукам.

Лиза Завалишина первой из казачек, поселившихся в нашем бараке, пошла в отдел кадров просить работу. Первой из казачек стала комсомолкой. Как будто все хорошо, и в то же время у этой хорошей дивчины была слабость. Легкомысленное отношение к личной жизни. Первого мужа она выгнала, не прожив с ним и месяца. Вышла замуж второй раз и второго мужа прогнала.

Лизкины мужья не стоили ее. Тот и другой были глупее жены. В ожидании третьего, более достойного супруга Лиза не прочь была и поозорничать.

Два часа ночи. Я мучаюсь, не могу найти зачина для корреспонденции — нужно написать ее к отходу утреннего самолета, а Лизка стучит в стенку:

— Э… э! корреспондент, кончай писать. Приходи, будем целоваться,

Тайн у нас нет. Наш барак, вы знаете, как решето. Я в краску. Стыдно перед соседями. А она смеется.

Я, конечно, очень благодарен Лизе Завалишиной. Придумала она это чаепитие с народным комиссаром очень кстати. Выручила соседа. У меня же ни чашек, ни ложек, ни скатерти, ни керосинки.

Я хвалю Лизу и одновременно тревожусь. Зачем она поставила вазочку с медом рядом со слипшимися в ком подушечками? Смотрю на Лизу, а она улыбается.

Вокруг лилейного чела

Ты дважды косу обвила.

Твои пленительные очи

Яснее дня, темнее ночи.

Лиза, хоть и некрасива, могла обворожить любого. Лицо милое, симпатичное, а кровь при всем при том дикая, казачья. Не дай бог кому-нибудь рассердить Лизу с телефонной станции. Тогда милая, симпатичная становится беспощадной.

Мой взгляд снова падает на блюдце с подушечками, и я снова думаю: «Зачем?» Несчастное блюдечко перестает быть блюдечком и начинает казаться мне ружьем, которое не без умысла вешают авторы в первом действии своих дрампроизведений. И я тревожусь, жду выстрела в спину.

Садимся за стол. Хозяйка разливает чай по кругу. Товарищу Серго, мне, себе, а над чашкой начальника строительства задумывается, Я кашлянул. Лиза оборачивается ко мне и говорит:

— Сама знаю. Кто обидит в своем доме гостя, тому нет прощения.

— Не дури, наливай, — шепчу я.

А она обносит начальника. Оставляет его чашку пустой.

Мы с начальником строительства вскакиваем со своих мест. Я красный от возмущения. Он от полученного оскорбления белее скатерти. Товарищ Серго успокаивает, усаживает нас, говорит:

— Сначала давайте спросим, выясним, какая у хозяйки претензия к начальнику строительства?

— Не любит он молодежь, — говорит Лиза. — Плюет на нее. Срамит.

— Чем?

— Пришел к молодежи в барак народный комиссар, товарищ Серго. Вот к Степе Садырину. А Степану некуда посадить, нечем угостить дорогого гостя.

— Я очень доволен вашим угощением.

— Я не в счет. Сутки дежурю, двое разъезжаю по окрестным базарам на попутных машинах. Работа у меня такая удобная. Сливочное масло, творог я купила в станице Магнитной. Мед — в башкирском селе Финьшампенуаз. Варенье и яйца в городе Верхнеуральске, это шестьдесят километров от нас. А ребята работают каждый день, да еще по две смены кряду. Им ездить по базарам некогда. Я спрашиваю: почему в сельском магазине станицы Магнитной сливочное масло есть? Почему в Верхнеуральске, где тюрьма самая большая достопримечательность города, есть и яйца, и варенье, а в магнитогорском орсе ничего, кроме конфет-подушечек, которые руби топором, не разрубишь.

Я дергаю Лизу за юбку.

— Остановись, хватит.

Зря только напомнил о себе. Она ткнула в меня пальцем, сказала:

— Степан Садырин каждый день печатает в «Молодежной газете» статьи и заметки, а вы посмотрите, в чем Степа ходит?

Я пробую спрятать ноги. Но увы. Товарищ Серго видит на мне обтрепавшиеся, перевязанные веревочкой сандалии и удивленно поднимает вверх правую бровь.

«Куда делись трэхи?» Нарком хочет задать этот вопрос спецкору и не задает его. Щадит самолюбие.

А Лиза Завалишина продолжает добивать начальника строительства.

— Понимаю, — говорит она. — У начальника на первом плане не молодежный городок, не магазины орса, а строительство завода. Но ведь у начальника есть заместители и по орсу и по коммунальному отделу. Почему же он не проверяет работу заместителей?

Товарищ Серго отодвигает от себя чашку с чаем.

— Он не проверяет заместителей, я не контролировал его. Я тоже не имею права на ваше угощение.

— Ну как вы можете равнять себя с нашим начальником? Вы третий день на Магнитке. И уже пришли посмотреть, как живет молодежь. А он?..

— Сделайте доброе дело. Покажите начальнику строительства молодежный городок. А вместе с вами и я пройдусь.

Лиза добилась чего хотела. Рада.

— Куда пойдем сначала?

— Где у вас хуже всего?

Положение с клозетами в молодежном городке было скандальным. Но вместо того, чтобы назвать это учреждение как-то помягче: «уборная», «туалет», «отхожее место», Лиза смотрит в глаза начальнику строительства и говорит прямо, зло:

— В молодежном городке нет ни одного сортира. Забыли запланировать, не построили.

Товарищ Серго смотрит на начальника строительства, переводит глаза на Лизу:

— Неужели это правда?

А у той в голосе слезы. Вот как накипело.

— Молодежь, комсомол. Коммунальный отдел считает, что у нас ни стыда, ни совести. Обойдемся и так. Как кошки.

— Как так? Что значит так? Лиза подошла к окну.

— Видите метрах в двухстах отсюда кустарник? Под ним два оврага. Так мы с мальчиками договорились: левый — «Пур ля дам». Правый — «Пур ле мосье».

Товарищ Серго снова посмотрел на начальника строительства.

— Вы знали об этом?

— Нет.

— Из-за вас мне придется начать осмотр городка с непостроенного сортира.

Народный комиссар ходит с начальником строительства из барака в барак. Лиза показывает им все неустройства. Подходят они к двадцать первому бараку. Кроме двадцати жилых у нас был один не жилой. В четыре двери; На каждой вывеска: «Аптека», «Парикмахерская», «Часовая мастерская», «Комендант».

Товарищ Серго торкнулся в эту последнюю дверь. Захотел поговорить с комендантом. А дверь на открывается.

— Стучите громче, — говорит Лиза.

Товарищ Серго стукнул — и снова безрезультатно. Тогда заручку с силой дернул начальник строительства. Дверь открылась, и на ее пороге выросла экзотическая, многоцветная фигура Школьникова. Гражданская война кончилась семь-восемь лет назад, а наш комендант все еще ходил в галифе из малинового сукна. Конечно, не в тех галифе, в которых ходили когда-то в конную атаку буденновцы, а лишь сшитые под те здесь, в Магнитогорске, портным-кустарем по заказу Школьникова. В отличие от тех, буденновских, эти были заправлены не в кожаные сапоги, а в носки лилового цвета. Сапог, как и сандалий, на Магнитке не было. Лиловые носки, в свою очередь, были прихвачены под комендатскими коленками только что начавшими входить в моду подвязками из цветной резины. У него были ярко-желтые. Но если другие мужчины прятали резиновые подвязки под штанинами, Школьников носил их сверху. На виду.

Кроме малиновых кавалерийских штанов у нашего коменданта были пышные кавалерийские усы. А между усами и штанами на этот раз ничего. Даже нательной рубашки. Комендант выскочил на люди как был. Только на минутку. Затем, чтобы отлаять того, кто побеспокоил его в это душное, жаркое утро, Школьников открыл рот и, увидев перед собой начальника строительства, поперхнулся бранным словом.

— Вы что, спали?

— Сверял иньвеньтарьную книгу с наличностью.

Увидев Орджоникидзе, Школьников сказал «ой» и попятился назад в комендантскую.

Наш комендант не был ни дельцом, ни жохом, чем выгодно отличался от двух прежних комендантов молодежного городка. Но этот, ни жох, ни делец был потрясающе ленив и примитивен, чем и вызывал у всех нас досаду. Вот и теперь, вместо того, чтобы снять с себя желтые резиновые подвязки, не срамиться перед народным комиссаром, Школьников сел у зеркальца фабрить усы. Затем, сунув ноги в белые с красным бутсы, а руки в полувоенный френч, сшитый тем же портным-кустарем из грубого зеленого сукна с черным кожаным воротником и такими же обшлагами, комендант выскочил на крыльцо и вытянулся перед товарищем Серго.

— Вы давно здесь комендантом?

— Без двух недель семь месяцев.

— Где работали до этого?

— Опять же комендантом. Сначала в поселке на руднике. А до рудника на Кирпишном. Коммунальный отдел где плохо, туды кидаить Школьникова.

— За что же вас так?

— Известно. Другие коменданты ворують, грабять. Которые уже раза по два на суду были, а я ни разу. У меня все по закону.

— А жалуются на вас почему?

— Кто?

— Молодежь.

— Не должны бы. Я стараюсь для их же пользы.

— Стараетесь, а народ в городке сидит без воды.

— Так то не я виноватый.

— Кто?

— Инженеры-вредители.

— А крыши в дождь почему текут?

— И тут инженеры-вредители виноватые. Толь клали, а шовы варом не промазали.

— А что вы дурачком родились, в этом тоже инженеры-вредители виноваты?

Сзади дружно засмеялись. Пока товарищ Серго ходил по баракам, свободные от дневной смены ребята и девчата здоровались с ним, почтительно провожали глазами от двери до двери. Но как только народный комиссар остановился поговорить с комендантом, вокруг тут же собралась толпа. Смех обидел Школьникова.

— Нехорошо, товарищ народный комиссар. Я человек честный, женатый, а вы мене на смех.

Лиза бросилась на помощь народному комиссару.

— Что вы честный, хорошо, плохо, что ленивый.

— Я как лучше. У меня все только по закону.

— Снять его с комендантства! — крикнула какая-то тетка,

— Одного дурачка сиять, другого поставить — дело для нашего начальства привычное, а я хочу знать, какие будут капитальные улучшения в молодежном городке? — спросил бетонщик Поскотин. — Сделают ли засыпку? Пристроят ли нам кухни?

Товарищ Серго подтолкнул вперед начальника строительства.

— Народ опрашивает. Отвечайте.

— Будут ли капулучшения? — спросил начальник строительства.

Что-что, а оратором наш начальник был отменным. За словом в карман не лез.

— Будут ли капулучшения? — второй раз спросил он и ответил: — Капулучшений не будет. Нет смысла тратить большие средства, материалы на времянки. Это и не к чему. Через месяц мы начинаем строить Соцгород. Дома, в этом городе будут каменные, многоэтажные. Как в Свердловске, как в Москве. Даже лучше, чем в Москве. В каждом квартале мы построим столовую, прачечную, детские ясли. Магнитогорским женщинам не нужно будет ни варить, ни стирать, ни детей нянчить. Пришла с работы, садись с мужем в шашки играй. Всю бабью, домашнюю работу за тебя будут делать соцбытучреждения. Разве плохо?

— Чего лучше.

— Кроме уже названных учреждений в Соцгороде планируются и другие. В каждом квартале булочная и парикмахерская. На два квартала «Гастроном», «Бакалея», детский сад. На три — универмаг, десятилетка, кино, библиотека, теннисный корт. На четыре квартала крытый рынок, стадион…

— Не забудьте на четыре квартала построить хоть одно отхожее место, — добавил один.

— Когда за ордером приходить? — крикнул второй.

— За ордером? — спросил начальник строительства. — Врать не буду. В первую очередь мы будем давать ордера не вам, а металлургам. Тем, кто будут варить чугун, сталь. Они хозяева будущего завода. Во вторую очередь семейным. А вам, молодежи, только в третью.

— Улита едет, когда-то будет, А что делать молодежи теперь?

— Ждать.

— Жить под худой крышей? — спросил Орджоникидзе.

— Крыши мы починим.

— Сидеть без воды?

— Водопровод проведем.

— Когда?

— К осени.

— А бегать нам в овраги тоже до осени? — крикнула Лиза.

— Это мы построим через месяц.

— Это нужно построить через неделю, — оказал товарищ Серго. — Нет, еще быстрей. Послезавтра. Лучше даже завтра.

— У нас нехватка с землекопами, а рыть ям много.

— Ребята помогут. Поможете?

— Рыть будем для себя, не для Чемберлена, почему же не помочь.

— Еще вопросы есть?

— Насчет орса как?

— В Наркомтяже у меня есть заместитель по орсу, — оказал товарищ Серго. — Я пришлю его к вам. Он работяга. С головой. Пока не наладит торговлю в Магнитке, назад в Москву не поедет. Договорились?

— Договорились. Спасибо.

— Не мне говорите спасибо — Лизе, — сказал народный комиссар и направился к колчаковской-трофейной.

Ребята пошли провожать его. И я хотел пойти с ними, да не вышло. Утром отправлять полосу в Москву, а у меня ни строчки. Надо было позвонить Сусанне, договориться об авторах. Захожу к коменданту. Он стоит посреди комнаты — маленький, разноцветный, обиженный, смешной и трогательно-жалкий. Я прошу разрешения позвонить по телефону, а он не видит, не слышит меня.

Нелегкий был у меня этот день. Однако назавтра, чуть свет, не выспавшийся, но счастливый я был в Березках, стоял в гостинице перед дверью товарища Серго с готовой полосой в руках. Нужно было постучать, войти, как договорились накануне, а я не решаюсь. Уж больно рано. Шесть утра. Топчусь у двери, не знаю, как быть. Стучать неловко. Не стучать — опоздаешь на московский самолет. Сорвешь задание замредактора.

Стою, скриплю зубами. И вдруг слышу с той стороны двери голос:

— Ну, раз пришли, входите.

Не вхожу, влетаю.

А он вместо «здравствуйте» спрашивает:

— Умыться хотите?

— Уже. Спасибо. Я принес статью.

— Успели написать?

— Получился подвал. На триста шестьдесят строк.

Товарищ Серго сел читать, а я хожу по номеру, дрожу: вдруг забракует?

Товарищ Серго прочел, сказал:

— У вас хороший слог.

— Понравилось?

— Я думал, вы напишете и про то, о чем говорила вчера Лиза с телефонной станции.

— Про орс, про бараки? Это другая тема.

— Можно было бы сочетать обе темы.

— Замредактора не говорил про сочетание.

— На строительных участках молодежь живет ярко интересно, а дома, в поселке серо, неустроенно.

— Нужно провести рабкоровский рейд. Проверить, как строятся культурно-бытовые и торговые точки, — говорю я, — и на материалах сделать специальную полосу.

— Идея отличная.

— Рейд я проведу потом, после приезда из Москвы, а сегодня пусть будет так, как сказал зам.

— Пусть, — говорит товарищ Серго и протягивает прочитанную статью мне.

— Вы забыли поставить свою подпись, — говорю я. — Где?

— Под статьей.

— Я подписываю только свои статьи.

— Это тоже ваша.

— Нет.

— Ой, что теперь будет? Я сорвал задание замредактора.

— Вы написали хорошую статью.

— Заму нужна не моя статья. Ваша.

— Я еще вчера сказал «нет»!

— А я вчера спросил у зама: «А что, если народный комиссар откажется написать статью?» Зам твердо сказал: «Объясни, уговори».

— Я не ребенок.

— Это не в том смысле.

— А в каком?

— Подбери народному комиссару факты. Цифры. Помоги оформить.

— То есть напиши за него! Сколько времени вы работаете в газете?

— Около года.

— И сколько статей оформили таким образом?

— Четыре.

— Кому?

— Две начальнику строительства.

— И он подписал?

— Да.

— Талантливый, способный инженер, а партийно совсем не воспитан.

— И две статьи подписал секретарь райкома комсомола.

— Замредактора растлевает вас, а вы секретаря комсомольского райкома. Вам не противно?

— Когда мне говорит «Помоги оформить», «Организуй» секретарь редакции или заведующий редакцией, я отказываюсь. А вчера позвонил зам.

— С замом вы не спорите?

— Если бы зам поставил этот вопрос на комсомольском собрании, я, может быть, и поспорил, а зам не спрашивает моего мнения. Зам предлагает.

— Послушание должно быть сознательным, а не рабским. Воспитайте в себе принципиальность. Спорьте. Деритесь.

— А как узнать, когда зам прав и когда неправ?

— Подвергайте все сомнению.

— Зачем?

— Чтобы не принять ересь за правду. Не обмануться.

— Обманывают классовые враги, а замредактора товарищ по комсомолу.

— А ошибиться товарищ по комсомолу может?

— Да.

— Он скажет дважды два — пять, а вы, не проверив, согласитесь, подведете этим и себя и его.

— Надо записать. Как, как вы сказали?

— Подвергай все сомнению. Это сказал не я, Маркс.

— Ух ты! А как они с Энгельсом, тоже подвергали друг друга?

— Обязательно. Спорили, отметали неверное.

— Скандал! — сказал я.

— Что еще?

— Все о том же. Вчера утром я рассказывал, как комсомольцы помогают строить Магнитку. Вам рассказ понравился. Я сказал: «Напишу!» Вы сказали: «Пишите». Я подумал, что вы сказали «пишите» в смысле «помогите оформить». Обрадовался и позвонил в Москву. Зам тоже обрадовался и сказал: «Вези для скорости статью народного комиссара самолетом», Я купил билет, через час мне лететь, а с чем?

— Как вы подписываетесь в газете?

— С. Садырин.

— Я ставлю под вашей статьей вашу подпись. Вот и везите ее.

— Зам не напечатает статью за моей подписью.

— Вы плохого мнения о своем заме.

— Уверяю вас.

— Давайте проверим.

Товарищ Серго, как и в прошлый раз, проводил меня до лестницы. До отправки самолета оставалось меньше часа. Бегу по лестнице вниз. В темпе забираю на вешалке плащ, тюбетейку, чемоданчик — и вперед. На шоссе перехожу на рысь. Не опоздать бы. Одна надежда на попутную машину до аэродрома. И, словно по заказу, меня нагоняет Артюша.

— Садись.

Сажусь. Артюша включает скорость и начинает ругаться.

— Степа, ты босяк. Два дня кряду будишь народного комиссара ни свет ни заря. Кроме тебя товарища Серго будил так рано, очевидно, только надзиратель Александровского централа.

— У меня задание зама.

— Кто твой зам и кто товарищ Серго, ты подумал?

— Опаздываем.

— Твой зам еще не родился, когда товарищ Серго был уже членом партии.

— Прошу, прибавь скорость.

Артюша прибавил и сказал:

— Босяк, босяк, а ты ему чем-то показался.

— Он зарезал меня.

— Он поднял в шесть утра своего шофера, чтобы тот подбросил тебя, босяка, к аэродрому.

— Я не босяк, Артюша, я приговоренный к смерти. Завтра замредактора публично снимет с меня голову.

С тяжелым сердцем садился я в самолет, но чем ближе было к Москве, тем оптимистичнее становились мои мысли. «Ну выругает меня зам, ну даст даже выговор. А за что? Предположим, в полосе совсем не было бы подвала? Тогда, конечно, вина моя. Не обеспечил. А ведь подвал есть».

Лечу в самолете, иду по Москве, поднимаюсь по редакционной лестнице и рассуждаю: «Эка важность, что под подвалом стоит не та подпись, которую хотел видеть зам. Дело в конце концов не в подписи, а в том, как написан подвал, какие в нем факты, мысли».

Вхожу к себе в отдел и тут же забываю, что мучило меня. Со всех сторон мне кричат:

— С приездом! Здорово! Привет орлу!

Один, от полноты чувств толкает меня в грудь. Другой стукает по плечу. А секретарь отдела Зоя чмокает в щеку и кричит:

— Макар, Степа приехал.

Из соседней комнаты выходит Макар и, несмотря на высокое звание шефа промышленного отдела и члена редколлегии, тоже стукает меня кулаком в грудь.

Я не был в Норвегии в день прилета Амундсена с Северного полюса, но не сомневаюсь, работники промышленного отдела встретили своего магнитогорского спецкора если не так пышно и многолюдно, то так же тепло и ласково.

Наконец меня кончают толкать в грудь и бить по плечу. Макар ведет к себе в комнату. Я ставлю на стол чемоданчик, сую руку под крышку и спрашиваю:

— Угадайте, что это?

— Волос из бороды Барбароссы!

— Неопубликованные драмы и комедии Степы Садырина с предисловием Бернарда Шоу и Анатолия Луначарского.

— Слезы святого Сульпиция!

Ребята изощряются как могут.

— Не угадали, — говорю я и вытаскиваю из чемодана здоровую стальную заклепку.

— Откуда она?

— Ее должны были всадить первой в первый лист первого ряда кожуха «комсомольской домны», но я упросил клепальщиков подарить ее «Молодежной газете».

— Давай в музей, — кричит Макар.

В комнате Макара два стола. За одним он пишет, правит, на другом держит реликвии новостроек пятилетки. Здесь лежит шатун, выточенный на Сталинградском тракторном заводе. Его должны были поставить в мотор первого трактора, а корреспондент «Молодежной газеты» уговорил мастера сборки подарить его редакции, рядом с шатуном килограмм щебенки, вытащенной из первой порции бетона, который должен был пойти в фундамент первого быка Днепровской электростанции. Кусок передельного чугуна из первой плавки, первой вагранки Харьковского тракторного завода. Несколько шестеренок, нарезанных на только что пущенном Ростовском комбайновом заводе…

Три месяца назад, когда я был в последний раз в редакции, мне стало обидно, почему в музее Макара не было ничего магнитогорского. До первого чугуна нам было еще далеко, но кое-чем могли похвастать и мы.

Вслед за заклепкой я вытаскиваю из чемодана несколько кусочков руды.

— Откуда?

— Из первого рудника горы Магнитной.

— Годится в музей. А это что?

— Динасовый кирпич. Его привезли для печи коксовой батареи, которая хоть и значится в проекте за номером восемь, но начала строиться первой.

— Давай и кирпич в музей.

— А пригоршня земли годится?

— Откуда?

— Из котлована под фундамент первой печи мартеновского цеха.

— Годится и пригоршня.

Наконец экспонаты из чемодана переходят на стол-музей, Макар отводит меня к другому столу, за которым он пишет, и спрашивает:

— Полосу привез? Неси на машинку.

Я открываю рот, чтобы сказать о злоключениях с подвалом на полосу, и ничего не говорю. Не — хватает мужества.

«Скажу потом», — успокаиваю себя.

Появление магнитогорского корреспондента в машинном бюро вызывает такой же переполох и оживление, как и его появление в промышленном отделе. Правда, машинистки не толкают корреспондента в грудь, не бьют по плечу, но первая фраза у них та же:

— Показывай, что привез?

Я вытаскиваю из чемодана пучок серебристого ковыля.

— Ну что за прелесть! Откуда?

— Со дна будущего магнитогорского пруда. (Позже эти пруды стали именоваться морями.) Как только достроим плотину, так сразу пустим воду.

Я подхожу к крайней машинистке и кладу ковыль на ее столик.

— Это тебе, Люба.

Люба развязывает пучок, и через минуту у каждой машинистки в волосах по живой серебряной травиночке.

— А это полоса. Если можно, перепечатайте поскорее, — говорю я Любе и иду в кабинет зама.

— Добрый день.

— С счастливым прибытием, орел! Привез? Неси на машинку.

— Уже.

— Хвалю. Ты, Степа, стал настоящим журналистом. Умеешь и написать и организовать.

Я хочу сказать, что с «организацией» на этот раз ничего не получилось, и опять молчу. Опять откладываю признание «на потом».

Пять машинисток дружно, за час перепечатывают полосу. Зоя приклеивает к каждой статье паспорт и кладет их стопочкой передо мной, и я первой Зое сообщаю о проколе, который произошел со статьей народного комиссара.

— Что делать, Зоенька?

— Заму ты уже сказал?

— Нет.

— Ну и верно. Сначала давай скажем Макару.

Заходим к Макару, и первым говорю не я, а он.

— Смотри, орел, так будет выглядеть твоя полоса, — говорит Макар и протягивает мне расчерченный макет.

Центральная статья на этом макете стоит не подвалом, как думал я, а открывает полосу трехколонником. А сверху, над заголовком трехколонника, фамилия автора — не С. Садырина, а С. Орджоникидзе.

— Как, ничего? — спрашивает Макар.

Я ухожу от прямого ответа.

— Давай сначала прочтем полосу.

— Давай.

Добрая душа Зоя понимает, в чем дело, и подкладывает Макару на прочтение сначала подверсточные статьи, оставляя центральную на самый конец. Макар читает, бросает короткие реплики.

— Ничего. Это получше. И эта лучше.

Зоя подкладывает Макару центральную статью. Статья Макару нравится. Он улыбается, листает страницы, насвистывает. Снова улыбается. И так до десятой страницы. А десятая последняя. На десятой подпись автора. Не С. Орджоникидзе, а С. Садырина.

Макар продолжает насвистывать, но уже не от полноты чувств, а по инерции. Наконец он поднимает на меня глаза, спрашивает:

— Что случилось?

Я рассказываю, все, как было.

— Заму ты уже сказал?

— Нет.

— Правильно. Я ему скажу все сам. Пусть он покричит на меня, пусть отлается, отматерится, а тогда войдешь и ты.

— Нет, я скажу о проколе заму, — говорит Зоя. — Я женщина. Меня он лаять, материть не будет.

Я понимаю Зою. У Макара больное сердце, и она хочет оградить его от ненужных волнений.

— Орлы, вы хорошие люди, — говорю я Макару и Зое. — Спасибо. А к заму я пойду сам.

И я иду. Но зама у себя нет.

— Где он?

Помощник главного Юзеф смотрит на меня, как на идиота.

— Ты что, не знаешь?

В первые годы первой пятилетки Москва была увлечена игрой в настольный бильярд. Куда, бывало, ни зайдешь — в частный дом или в учреждение, — тебя сразу же встречает стук металлических шариков.

Наша редакция не избежала повальной болезни. Все ребята в меру сил гоняли металлические шарики по зеленому суконному полю, но самым заядлым игроком был все же зам. После четырех дня зам принимал сотрудников только по самым неотложным вопросам текущего номера газеты, причем не у себя в кабинете, а в комнате читчиков, где стоял бильярд.

Я иду в эту комнату, и уже издалека до меня доносится голос зама:

— Режу крайнего в правый угол!

И тут же вслед за заказом, словно выстрел из детского пистолета, стук металлических шариков друг о друга.

Вхожу и, чтобы не помешать бильярдному священнодействию, останавливаюсь в дверях. Зам кладет два трудных шара кряду и, повернувшись к вошедшему, спрашивает взглядом:

«Видел?»

«Да».

«Оценил?»

«Да».

И все это молниеносно, молча. А вслух наш блицдиалог выглядит по-другому:

— Что у тебя?

— Полоса.

— Какая полоса? Только короче. Некогда.

— «Весь комсомол строит Магнитку».

— Макар видел, завизировал?

— Да.

— Все в набор, кроме статьи Серго. Статью читай вслух.

Я читаю статью вслух, а партия в бильярд продолжается. И хотя зам с прежним упорством «режет крайних», «бьет дуплетом», посылает в лузы «прямые», ни одно слово из прочитанного не проходит мимо его внимания.

Я кончаю читать. Зам делает мне салют кием.

— Понравилось?

— Отправляй в набор.

— Будем печатать?

— Молодец Серго.

Я набрал побольше воздуха в легкие и сказал:

— Серго отказался подписать статью.

— Степа, не делай юмор, ты не Гаркави.

«Делай юмор», «Не делай юмор» любимые выражения зама. Зам говорит и, увидев хороший шар, начинает в него целить.

— Честное слово.

Зам бьет — и мимо. Подходит ко мне, забирает статью и смотрит на последнюю страницу.

— Как так?

Я рассказываю все по порядку.

— Орджоникидзе читал статью? Она ему понравилась? Так почему же он не подписал ее?

— Орджоникидзе сказал, что он подписывает только те статьи, которые пишет сам.

— Понравилось — и не подписал. Не вижу логики. Ты сказал ему, что без его статьи нам зарез?

— Сказал.

— А он?

— Велел печатать мою.

— Грубо работаешь, Степа.

— Ей-богу.

— И бога тревожишь зря. Сознайся, не было у тебя никакого разговора с товарищем Серго. Приврал?

— Проверь! Спроси у наркома.

— Где? На бридже у английского посланника? Я не играю в бридж, а народный комиссар не ходит в гости к английскому посланнику.

— Позвони по телефону.

— Я позвоню, но не наркому, а его заместителю и попрошу заместителя подписать твою статью.

Замредактора подходит к телефону.

— Не звони, — говорю я. — Заместитель не подпишет мою статью,

— Почему?

— Я не дам, не позволю. Это гадко, нехорошо — заставлять литсотрудников ставить под своими статьями подписи замнаркомов. Я не подхалим, мне это противно.

— Степа, ты сошел с ума! — кричит завредакцией. А зам не кричит. Зам любит наносить нокаутирующий удар наставительным, отеческим тоном.

— У тебя, Степа, неправильное представление о подхалимстве, — говорит зам. — Подхалимство — чувство не бытовое, а классовое. Если бы С. Садырин написал статью за Наполеона, это действительно было бы подхалимством. А когда один советский человек пишет статью За другого советского человека, это не подхалимство, а дружеская взаимопомощь товарищу по борьбе.

— Пожалуйста, пусть товарищ по борьбе напишет статью, я помогу отредактировать ее, но писать от начала до конца за другого противно.

— Подпись замнаркома придаст авторитет и твоей статье, и нашей молодежной газете. Писать, Степа, за начальников, может, и противно, но необходимо.

— Да…а! Дожили!

Оборачиваюсь и вижу в дверях Макара.

— Да! — повторяет он и ядовито спрашивает: — Писать статьи за начальников необходимо, а рисовать шаржи, сочинять стихи?

— Это еще зачем? — не ожидая подвоха, спрашивает зам.

— Для придания авторитета молодежной газете. Степа пишет статью о Магнитке за одного замнаркома, Кукрыниксы рисуют карикатуру на Чемберлена за другого, Маяковский сочиняет стих за третьего, композитор Шостакович несет концерт для скрипки с оркестром на подпись четвертому…

— Делаешь юмор, Макар? — спрашивает зам.

— Довожу до логического конца твою мысль.

— Моя мысль проста, — говорит зам. — Степкину статью должен подписать авторитетный человек.

— Замнаркома?

— Замнаркома.

— Нет! — кричу я.

— Ты хочешь напечатать статью только за своей подписью?

— Да.

— С удовольствием, но не могу, — говорит зам, рвет статью надвое и кидает ее в корзину.

— Все, Степа. Можешь быть свободным до четверга. А в четверг мы поговорим о твоем поведении на редколлегии.

Я выхожу из бильярдной и вижу Зою. Разговор за дверью возмутил, взволновал и ее. Зоя гладит мне руку, старается успокоить.

— Порвал статью, экая важность.

— Бог с ней, со статьей. Он сказал, что я вру. Что товарищ Серго не говорил со мной. Он сказал, что я прикрываюсь именем Серго, чтобы протолкнуть свою статью в номер.

Прижимаюсь лбом к толстой, холодной кирпичной стене. Голова горит, полыхает огнем, но не от высокой температуры. Меня трясет от незаслуженного оскорбления.

— Режу крайнего в правый угол.

Игра в комнате читчиков возобновилась. Я стучу кулаками по кирпичной стене. Обида растет, заволакивает, туманит сознание.

— Дуплет от двух бортов в середину.

Мне так горько, что еще немного, и я кинусь с третьего этажа вниз головой,

— Наплюй, не расстраивайся.

Зоя снова поймала мою руку, гладит ее. Из бильярдной выходит Макар.

— Кладу прямого в угол.

Макар видит, что я сам не свой, берет меня под руку, говорит Зое:

— Мы пойдем пройтись.

У Макара привычка серьезные разговоры вести не за столом, а прогуливаясь вдоль Китайгородской стены. Иногда темы для беседы хватает Макару только до Москвы-реки. Иногда разговор тянется до Красной площади. Иногда он прихватывает Кремлевскую набережную и ведет Макара до Боровицких ворот. А бывает, растягивается и на все кольцо. Мимо Александровского сада идет зав производственным отделом под руку с Васей, Мишей, или Моисеем, через две площади, Революции и Театральную, вверх по Китайскому проезду, до самой Лубянки.

Так идем и мы. Ильинские ворота. Жду, когда начнется серьезный разговор, а Макар молчит. За спиной остается Варварка, а мы по-прежнему шагаем молча, У Москвы-реки сворачиваем направо, Макар внимательно оглядывает меня. Я думаю, сейчас завотделом начнет серьезный разговор, а он спрашивает:

— Ты когда стригся?

— Перед Первым мая.

— Понимаю, теперь пойдешь в парикмахерскую только под Седьмое ноября.

Я улыбаюсь неожиданному началу серьезного разговора. А Макар не меняет темы:

— Имей в виду, парень твоих лет должен стричься не от праздника до праздника, а регулярно раз в месяц. А работник центральной газеты два, а иногда и три раза в месяц.

— Лизка говорит то же самое.

— Какая Лизка?

— Телефонистка.

— А бреешься ты сколько раз в неделю?

— Мне еще не требуется.

Макар останавливается и внимательно смотрит на меня, и я смотрю на него и вижу перемены, которые произошли не с ним, а со мной.

Год назад, когда мы вот так же гуляли с Макаром, только не в Москве, а на Магнитке и Макар уговаривал меня сменить профессию, стать спецкором «Молодежной газеты», его карие, с зеленоватым оттенком глаза были на одном уровне с моими черными. А теперь до моих черных доходили уже его чуть приподнятые и как бы всегда удивленные брови.

Эту перемену заметил и Макар:

— Орел, неужели ты еще тянешься к небу?

— Кажется.

— А я уже года три как заземлился.

И, стукнув, меня в грудь, как при встрече утром, сказал:

— Счастливчик.

— С ботинками беда. Ноги каждый год становятся больше на целый номер.

— Ну раз ты сам заговорил о ботинках, разреши задать вопрос: сколько ты зарабатываешь сейчас? Больше или меньше, чем зарабатывал монтажником?

— Это неважно.

— Значит, меньше. Но не настолько, чтобы носить обувь до последнего. Тебе нужно было еще месяца два назад выкинуть свои сандалии.

— Не мог.

— Выкини сейчас.

— Не могу.

— Почему?

— На Магнитке у меня был ордер, но там не было обуви. Здесь есть обувь, а у меня нет ордера.

— Сходи в ЦК комсомола, попроси.

— Неудобно.

— Хорошо, я пойду за тебя. Заодно возьму и ордер на костюм.

— Мне хорошо и в этом.

— Понимаю, юнгштурмовка символ интернациональной комсомольской солидарности. Но, во-первых, солидарность — это не чувство напоказ, его достаточно носить в сердце. А во-вторых, и рубаха, и штаны, и обмотки выгорели и вместо благородного защитного цвета приобрели оттенок серо-буро-малиновый и дискредитируют как тебя, так и чувство солидарности. Советую не только обновить гардероб, но и сменить фасон. Купи костюм — тройку или двойку. Купишь?

Я замялся.

— Деньги мы соберем, одолжим.

— Не нужно.

— У тебя есть?

— Я не получал гонорар за три месяца.

— Значит, есть. Тогда говори, в чем дело?

— Тройка или двойка хороши, чтобы утюжить в них Петровку или Столешников. А как я полезу в тройке в котлован или в штрек? Как забраться в пижонском костюме по скобам на строящуюся мартеновскую трубу? А мне ведь по заданию райкома нужно дважды в неделю взбираться туда, на верхотуру, читать в обеденный перерыв трубокладам передовую «Правды».

— У тебя сколько костюмов?

— Один!

— Журналист должен иметь два: рабочий и выходной.

— Вот здорово. Свой интернациональный долг перед народами мира мы уже выполнили. Мировая революция торжествует, делать комсомолу больше нечего, и я начинаю соревнование с Елизаветой Петровной.

— Это еще кто?

— Императрица всея Руси. После смерти Лизаветы осталось пятнадцать тысяч платьев.

— Свой революционный долг перед народами мира мы еще не выполнили, и пятнадцать тысяч платьев нам не нужны. Но два костюма — это не роскошь, а необходимость.

— Не уговаривай. Сегодня два костюма. Завтра я начинаю откладывать деньги на сберкнижку, а послезавтра покупаю собственный велосипед.

— У тебя все крайности. Пойми, ты — журналист. Встречаешься с людьми. Был на свидании у товарища Серго. Ведь был?

— И ты не веришь! — вскипел я.

— Верю. Верю.

Я разжал кулаки.

— И мне обидно, — проглотив слюну, продолжает Макар, — что корреспондент «Молодежной газеты» явился к народному комиссару в затрапезном виде. В рваных сандалиях…

— На мне были трэхи!

— Какие еще трэхи?

— Трэхи дал мне поносить на время свидания с народным комиссаром шофер Артюша.

— Шофер не должен давать корреспонденту поносить трэхи, корреспонденту нужно иметь свои.

— Поговорили о барахле — и будет.

— Степа, уразумей, теперь ты не рабкор, не слесарь-монтажник, а журналист.

— Эх, Макарка. Костюм-двойку я куплю и новые ботинки куплю, научи, где взять журналисту умение.

— Не гневи бога. Ты за этот год сделал большие успехи. Тебе это скажут и Вася, и Мишка, и Моисей, и оба Женьки, и Катя, и Зоя…

— А Юр. Внуков?

Я в те годы почему-то выше всего ставил мнение Юр. Внукова.

— С Внуковым я не говорил, но не сомневаюсь, что и он радуется твоим успехам.

Мы уже поднимались по Китайскому проезду. Через триста метров конец пути. Лубянка. А Макар еще не начинал серьезного разговора. Я беру его за плечи, трясу.

— Зам порвал статью. Обидел, оскорбил меня. Ты что, забыл?

— Нет.

— Так говори о заме, а не о тряпках.

— На нашего зама нельзя лезть грудью вперед. Сначала следует семь раз отмерить. А ты стучишь кулаками в толстую кирпичную стену,

— Я уже остыл, взял себя в руки.

— Вижу.

— Говори, как быть дальше?

— Приведи себя в порядок, чтобы зам увидел перед собой в четверг не замарашку, не мальчика для битья, а Личность.

— Костюм-двойка сделает меня Личностью?

— Ты, Степа, человек интуитивных действий. Эмоциональный. Обозлясь, лепишь человеку в лицо что ни попало. Можешь ляпнуть и не то, что нужно. Четверг не скоро, попробуй за эти дни взять себя в руки.

— Как?

— Покупай не тот костюм, который попадется на глаза первым, а тот, который получше. Они есть, их нужно только искать. Ходи по магазинам, ищи, тренируй выдержку.

— Что за человек наш зам?

— Как проходят комсомольские собрания? Мы на них спорим, ругаемся, деремся, а потом встаем и дружно, сообща поем: «Вперед, заре навстречу…» Примерно так же у нас проходили и заседания редколлегии при главном. Конечно, без «Вперед, заре навстречу». Сейчас мы тоже спорим, ругаемся, но это уже не то. Главного мы уважали, зама побаиваемся. Зам пришел в газету делать не газету, а карьеру. Заму уже двадцать восемь лет. Он старик. Ему скучно в комсомоле, и он ищет пути в высшее общество. И пути не прямые, а окольные. Время сейчас подходящее. Главный редактор опасно болен, и зам спит и видит себя на его месте. Зам хотел, чтобы ты помог ему проложить тропку к сердцу товарища Серго, а ты обманул ожидания зама. Рассердил его.

— Ты тоже будешь тренировать до четверга выдержку?

— Моими действиями руководят не богини интуиции и эмоции, а богиня логики и бог анализа. Пока ты будешь ходить по магазинам, я буду разговаривать с членами редколлегии, чтобы повестка дня предстоящего заседания не застала их врасплох.

И вот я хожу по магазинам. И не один. Чтобы я купил не то, что увижу на прилавке первым, а то, что получше, Макар вручил ордера не мне, а Зое. А мне сказал:

— У Зойки хороший вкус.

За эти оставшиеся до четверга дни я понял, что женщине мало иметь хороший вкус, женщина должна иметь еще и такт. И если бы женщина, выделенная мне в поводыри, была бы не Зойкой, я за время путешествия по магазинам по крайней мере раз двадцать поругался бы с ней.

Стоим у прилавка. Вместе мнем, щупаем шерсть, из которой сшит костюм-двойка.

— Ну как? — спрашивает она.

— Хорошо, — говорю я.

— Берете? — задает вопрос продавец.

— Нет, — говорит Зойка.

— Почему? — спрашиваю я.

— В этой шерсти много бумаги. У костюма не будет вида. Он будет мяться.

Ну, если Зойка решила «нет», зачем она спрашивает мое мнение, срамит перед продавцом?

А Зойка уже разглядывает костюмы, которые висят по ту сторону прилавка, и показывает маленьким пальчиком на что-то коричневое в полоску.

— Покажите вон то.

Мне хочется поставить Зойку на место, крикнуть:

«Нет, не то. Покажите вот это».

Но я не кричу. Тренирую выдержку. А продавец смотрит на нас с Зойкой и думает: «Что за странная пара стоит перед прилавком. Она модно одетая, хорошенькая, маленькая. Ну прямо карманная барышня. Мечта мужчин ростом от 190 сантиметров и выше. А он нескладный, туго соображающий, в серо-буро-малиновой юнгштурмовке. Может, это жених и невеста? Может, муж и жена? Но кем бы они ни приходились друг другу, главой, его превосходительством мужчиной в этой паре является, конечно, не он, а она».

Прохвост продавец принимает мое молчание за мою бесхарактерность и делает практические выводы. Он несет «коричневое в полоску» мимо меня, прямо к Зойке.

Мне хочется схватить наглеца продавца, подтянуть поближе к прилавку и кинуть ему в лицо не совсем благозвучное слово. Но я не хватаю, не кидаю. Я тренирую выдержку.

Из магазина готового платья мы идем в магазин обуви. У самых дверей Зойка останавливается, становится на цыпочки и, дотянувшись до моего уха, шепотом спрашивает:

— А носки у тебя целые?

Идиотский вопрос.

Ну как могут быть целыми носки, если я два последних месяца хожу в дырявых сандалиях?

Зойка краснеет и говорит:

— Нам нужно сейчас же купить тебе носки.

А ордера на носки у нас нет. Это не останавливает Зойку, и, повернувшись спиной к магазину обуви, она ведет меня в логово частников и недобитков. На знаменитую Сухаревку.

Самый тяжелый день поисков пришелся на среду. В среду была опубликована полоса «Весь комсомол строит Магнитку». И вместо моей статьи зам поставил на полосу пропагандистский подвал об Урало-Кузбассе.

Увидел я утром газету, и, хотя знал заранее, как будет выглядеть полоса, мне сделалось не по себе. Тянуло опять упереться лбом в толстую, холодную стену и бить кулаками по кирпичам. Но на этот раз я не мог отвести душу. Я дал слово Макару быть паинькой и ходил дурочкиным женихом в черную для меня среду вслед за Зойкой по магазинам в поисках верхних мужских сорочек.

Наконец в пять часов путешествие по магазинам заканчивается. Мой гардероб обновлен полностью. Мы с Зойкой, нагруженные покупками, возвращаемся в редакцию. Покупки прячутся в шкаф с читательскими письмами, Зойка садится за стол секретаря отдела разбирать дневную почту, а я выхожу, чтобы пройтись по городу, разобраться в своих мыслях.

Полоса «Весь комсомол строит Магнитку» напечатана, а моей статьи на этой полосе нет. За что мне такая обида? Не за что!

Иду вдоль Китайгородской стены, сворачиваю у Москвы-реки направо, потом еще раз направо и дальше прямо до Лубянской площади. В прошлый раз мне хватило половины круга, чтобы прийти в себя, а сегодня я заканчиваю второй и все без толку. Сто раз спросил себя: за что? И сто раз ответил: не за что!

Чтобы сменить пластинку, отвлечься, захожу в пивную «Беларусь» на Солянке. По вечерам в пивной выступает цыганский хор. Сижу за столиком, пью пиво, слушаю цыган. С кем-то разговариваю, спорю. А спросите: с кем, о чем? Не помню. Все в полумраке, в табачном дыму.

За что? Не за что!

И вдруг одна точка в табачно-пивном мареве просветляется. Будто кто-то отдышал дырочку в замерзшем окне. И я вижу в эту дырочку знакомое лицо. Зойку. Вижу, как она пробирается между столиками, подходит ко мне. Слышу, как говорит:

— А ну дыхни!

— Пожалуйста.

— Говори, сколько кружек выпил?

— Постой, а кто сказал тебе, что я здесь?

— Мы тебя с семи часов всем отделом ищем.

— Зачем?

— Зам велел. Ты ему срочно понадобился.

— Не пойду.

Зойка берет меня, как маленького, за руку и выводит на улицу. И я, как маленький, иду за ней, потом бегу.

Хороший Зойка человек. Ну кто я ей? Брат? Сват? Никто. А она который уже день возится со мной. Ходила по магазинам. Теперь бежит вверх от Варварской площади до Лубянской. А тут большой подъем. Бежать трудно.

Наконец мы в редакции. Я иду к кабинету зама, а Зойка снова хватает меня за руку и ведет в конец коридора к мужской уборной.

— Зайди умойся. Вытаскивает из сумочки расческу.

— Причешись.

Захожу, умываюсь, причесываюсь. Затем Зойка ведет меня поближе к электрической лампочке.

— Сядь.

Сама поправляет, расчесывает мне волосы.

— Боюсь я за тебя, Степа. Зам из-за нескольких кружек пива может раздуть целое дело. А ну дыхни.

Я дышу.

— Держись подальше от зама. Старайся в его сторону не дышать.

— Все будет в порядке.

Зойка вытаскивает из сумочки какую-то склянку. Смачивает капелькой палец и проводит у меня под носом черточку. Потом ставит три мокрых точки. Две на лбу и одну на подбородке. Редакционный коридор становится сиреневым садом.

— Держись спокойно, с достоинством, даже если зам скажет тебе что-нибудь обидное. Пусть он видит, чувствует — ты сильнее его. Ладно?

— Все будет в порядке, — говорю я Зойке и толкаю коленом дверь в кабинет зама.

— Добрый вечер.

— Наконец-то. Где ты был?

— В пивной «Беларусь», на Солянке.

— Не делай юмор.

— Хочешь, дыхну.

Я сознаю, что делаю глупость, и все равно делаю ее. Подхожу почти вплотную к столу зама и дышу в его сторону.

Но между мной и замом защитной полосой становится сиреневый сад.

— Сейчас двадцать два часа, а ты ушел в семнадцать…

— Я был в пивной «Беларусь», на Солянке, — тупо настаиваю я на своем.

— Где бы ни был настоящий журналист: в театре, на свидании ли, у чужой жены…

— Я был в пивной «Беларусь», на Солянке.

— …он обязательно сообщит редакции адрес, номер телефона, чтобы его сразу можно было найти, вызвать.

— Я был в пивной «Беларусь», — еще раз заявляю я.

Входит Юзеф, помощник зама. Докладывает:

— Звонит выпускающий.

Зам не слушает помощника. Он внимательно оглядывает его, потом меня и говорит:

— В прошлом году ты, Степа, был одного роста с Юзефом, а в этом стал выше.

— Я был в пивной «Беларусь», на Солянке.

Я лезу на рожон и, кажется, зря стараюсь. Зам давно догадался, где я был и что делал. Но вместо того чтобы стряпать из-за нескольких кружек пива дело, он старательно ищет пути к примирению.

— Интересно, Степа, на сколько ты вырос за этот год?

— На два номера.

Наконец-то я оставил пивную на Солянке в покое.

— На каких два номера?

— Сандалий «Скороход». В позапрошлом году у меня был сорок первый размер, в этом пришлось купить сорок третий.

— Ха-ха. А ты, Степа, как конферансье Гаркави. Тоже умеешь делать юмор.

Я не был как конферансье Гаркави. Я не умел делать юмор. Для юмора нужно что-то придумывать, выкручивать, а я всегда говорил лишь то, что есть. А вот с замом, как ни туго вертелись нынче в моей голове шарики, я ясно видел, что-то стряслось. Три дня назад в бильярдной зам готов был четвертовать меня, а сейчас льстил, протягивал на дружбу руку.

— Звонит выпускающий из типографии, — снова говорит Юзеф. — Газета уже сверстана, а подвала нет.

— Будет подвал.

— Чтобы не задерживать номер, выпускающий предлагает подвал отложить на завтра, а сегодня поставить рецензию на премьеру в театре Мейерхольда.

Зам не отвечает. Он вытаскивает из кармана два бильярдных шарика и начинает жонглировать ими. Минуту длится пауза.

— Что сказать выпускающему?

— Ждать.

Юзеф уходит.

— Где твоя статья, Степа?

— Какая?

— Из полосы «Весь комсомол строит Магнитку».

— Здравствуйте Сам порвал, кинул в корзину…

— Копию ты сохранил?

Я задумался. Дать заму копию или сначала посоветоваться с Макаром?

— Не тяни, Степа. Из-за твоей статьи номер задерживается.

— Брось разыгрывать.

— Честное слово.

Я снял с головы тюбетейку и хоть знал, что тюбетейкой не вытираются, стер со лба обильно выступивший пот. Потом полез во внутренний карман и вытащил копию злополучной статьи.

— Ты ничего не менял тут?

— Нет!

Зам, не читая статьи, пишет на первой странице: «В номер». Затем вызывает Юзефа.

— Кто дежурит из курьеров?

— Алтунин.

Зам вытаскивает из кармана рубль.

— Пусть возьмет такси и срочно доставит это выпускающему в типографию.

Юзеф бежит с моим подвалом к курьерской. Зам перестает жонглировать бильярдными шариками. Прячет их в карман и говорит уже не заискивающим голосом, а обычным:

— Все, можешь быть свободным.

— Постой, скажи, что случилось?

— Неважно.

— Тебе неважно, а мне очень.

— Твоя статья была забракована, теперь я амнистировал ее. Решил дать Степану Садырину по-хорошему проститься с Магниткой.

— Я не собираюсь уезжать с Магнитки.

— А если тебе предложат?

— Мы дали друг другу слово не уезжать до первой плавки чугуна.

— Кто мы?

— Бригада монтажников.

— Ты теперь не монтажник, а сотрудник редакции и будешь работать не там, где тебе хочется, а там, куда тебя пошлет редколлегия.

— Редколлегия будет только завтра.

— Чтобы не томить тебя, Степа, в неизвестности до завтрашнего дня, я поговорил предварительно со всеми членами редколлегии, и мы опросом приняли решение послать тебя корреспондентом в Дудинку.

Я ткнул кулаком себе в лоб.

— Убей, не понимаю, зачем мне ехать в Дудинку?

— Для твоей же пользы, Степа. Чтобы стать настоящим журналистом, Степа, нужно иметь широкий кругозор, — тоном отеческого поучения, который я так ненавижу, говорит зам. — А ты, Степа, ничего, кроме Магнитки, не видел. Проявляешь в работе вредные тенденции анархо-синдикализма. А Дудинка — это Крайний Север. Новый мир. Новые люди. У Дудинки будущее.

— Наша газета печатает из Дудинки одну двухстрочную заметку в год.

— Для настоящего журналиста, Степа, — говорит зам, — важно не количество, а качество. Напиши двухстрочную заметку так, чтобы читатели два года помнили ее, и твоя поездка оправдается.

И хотя я три дня тренировал выдержку, мне до смерти захотелось проявить невыдержанность. Закричать: ложь, вранье! Я в Дудинку не поеду.

А зам видит, что кровь бросилась мне в голову, и говорит:

— Вот, вот, ты снова хочешь проявить вредные тенденции анархо-синдикализма. Нехорошо, Степа. Представитель класса гегемона. Выдвиженец. Ты должен подавать пример.

Карлу Марксу было легко подвергать все сомнению, у Маркса был жизненный опыт. Эрудиция. Образование. Верный друг Энгельс, с которым он мог спорить, советоваться.

А что у меня? Девять классов второй ступени и два года работы в бригаде монтажников. Я подвергаю сомнению слова зама о вредных тенденциях анархо-синдикализма, а правильных выводов сделать не могу. Что это, 2X2 = 4 или 2Х2 = 5?

Поднимаюсь и иду к выходу, а зам тем же противным отеческим тоном спрашивает:

— Хочешь, Степа, облегчить свою участь на завтрашнем заседании? Напиши письмо в редколлегию. Сам признай свою ошибку. Сам изъяви добровольное желание поехать в Дудинку!

— На-ка, выкуси! — говорю я и показываю заму фигу.

Показал и сразу понял, что сделал глупость. Три дня тренировал выдержку и вдруг сорвался. Иду в уборную к рукомойнику. И пока холодная струя льется, охлаждает мою бедную голову, сам с собою рассуждаю:

«Макару здорово повезло с богинями и богами. В какой бы тяжелый переплет ни попадал Макар, Логика и Анализ всегда выводили его на верную дорогу. А мои две дурехи — Интуиция и Эмоция — чаще подводят меня, чем помогают».

Голова начинает неметь. Мне кажется, что я держу ее под холодным краном уже неделю. Словно в полусне, слышу стук в дверь. Откуда-то издалека до моего полузамерзшего сознания доходит Зойкин голос:

— Выходи, слышишь! Немедленно.

Вода шумит. Я молчу. Не дождавшись ответа, Зойка открывает дверь и начинает своими крохотными кулачками молотить по моей спине.

— Негодный! Почему ты молчал? Я черт знает что уже подумала.

Зойка ругается, завинчивает кран и толкает меня к выходу.

— Что, болит голова?

— Немного.

— Не нужно было пить так много пива.

Несмотря на поздний час, наш отдел в сборе. Тут Вася, Мишка, Моисей, оба Женьки, Катя. Как только я вошел, Мишка спрашивает:

— Ну как?

Я рассказываю, конечно, не про фигу и не про Дудинку. Об этом им скажет зам завтра на редколлегии. Я рассказываю о своем подвале.

Ребята в недоумении.

— Послал в набор? Амнистировал? А что случилось?

— Спросите у Макара. Он член редколлегии.

А Макар сам ничего не знает. Макар бежит за ответом к заму, а тот уехал в типографию подписывать в печать завтрашний номер газеты.

— Я скажу, что случилось, — говорит Мишка. — Заму кто-то позвонил.

— Один из секретарей ЦК комсомола, — заявляет Катя.

— Ты был в ЦК? Жаловался? — спрашивает меня Моисей.

— Нет.

Начинаются предположения, кто мог позвонить заму.

— Минутку, — говорит Зоя и бежит в редакторский предбанник.

Кому-кому, а редакторскому помощнику должно было быть известно «кто». И Юзеф под секретом говорит Зойке:

— Орджоникидзе.

Зойка через минуту делится этим секретом с нами.

— Эх, Степа, — укоризненно говорит Моисей, — ты забыл про народного комиссара, сидел в пивной «Беларусь», ел раков, а народный не забыл, помнил о тебе.

— Я скажу, как было дело, — говорит Макар. — Самолет доставил на Магнитку номер «Молодежной газеты». Народный не увидел на полосе «Весь комсомол строит Магнитку», статьи, которую показывал ему Степа, и взъярился на зама…

— И бросил по его адресу крепкое бранное слово, — добавляет младший из Женек.

— Могу уточнить, какое именно, — говорит Катя.

Катя брала на себя лишнее. Уточнить мог только один человек, редакторский помощник Юзеф, который слушал по отводной трубке разговор Магнитогорска с Москвой. А Юзеф не рассказал Зое подробности, поэтому и мы не знали их.

Но бог с ними, с подробностями. Важны были не они. Важно было то, что в завтрашнем номере газеты идет мой подвал.

Ночь. В ротационном цехе типографии печатается газета с моим подвалом. Мне бы радоваться, а я лежу и мучаюсь вопросом: за что?

Сто раз спрашиваю и сто раз отвечаю: не за что.

Наконец под утро слезливое «За что? Не за что» удается ненадолго оттеснить в сторонку, и мне в голову приходит план.

Хорошо, пусть зам поспешил, принял решение опросом, а я в Дудинку все равно не поеду. Вернусь назад на Магнитку. На комсомольском учете я состою не в редакции, а в ячейке строящегося мартеновского цеха. Захочет зам выгнать меня из ВЛКСМ, ребята не позволят, заступятся.

Но уехать назад, на Магнитку, значит рассориться, порвать с редакцией, а я за год полюбил ее. Привык к беспокойной жизни спецкора. Целый день бегаешь по строительным участкам. И хоть нелегкое это дело — отсчитывать длинные магнитогорские километры, а как приятно тебе, насквозь пропыленному, усталому, чувствовать, что день прошел не зря. Что в завтрашнем номере газеты Макар напечатает твою корреспонденцию под рубрикой:

«МАГНИТОГОРСК (от нашего специального корреспондента)».

А может, не ссориться, не рвать с «Молодежной газетой», поехать в Дудинку? Зачем? Чтобы передавать в год по одной двухстрочной заметке?

Дудинка, Дудинка! Сколько же мне придется жить в этой Дудинке? Год? Два? А там зам станет главным, смилостивится, простит меня? Простит! А за что он, собственно, взъелся?

И снова в моей голове завертелась та же карусель: «За что? Не за что».

Под эту карусель я и уснул.

Четверг. Зал заседаний редакции переполнен. Здесь цвет газеты. И члены редколлегии, и ведущие литсотрудники. Зам не зря пригласил столько народа. Бить он будет одного, а остальные пусть мотают на ус.

Повестка дня обнародована, и в этот момент в дверях появляется опоздавший. Магнитогорский спецкор. Зам еще не видит его, спрашивает:

— Есть ли у кого дополнения или изменения к повестке?

Зам спросил, поднял глаза и, увидев спецкора, замер в удивлении.

Это удивление было вызвано не литературными успехами спецкора, сделанными им за последний год, что могли бы подтвердить заму и Мишка, и Вася, и Моисей, и оба Женьки, и Катя, и Зоя; не полосой «Весь комсомол строит Магнитку», которая была подготовлена спецкором к печати всего за одни сутки. Так быстро сделать полосу мог бы из всей редакции еще только один человек — Юр. Внуков. Зам встретил спецкора минутой удивления не за его таланты и не за страдания, которые испытал собкор, увидя на злополучной полосе вместо своей статьи скучный пропагандистский подвал. Глаза зама округлились из-за новой батистовой сорочки и костюма, коричневого в полоску, который впервые в это утро надел магнитогорский спецкор.

Сажусь. Зам тут же берет себя в руки. Говорит:

— Редколлегия назначена в десять, а сейчас пятнадцать одиннадцатого.

— Простите.

— Заставляешь себя ждать. Пижонишь?

Я не пижонил. Я пришел вовремя. Собственно, я даже не уходил, так как, не имея в Москве квартиры, дни приезда в редакцию я здесь, в редакции, и спал. И вот сегодня, одевшись во все новое, я вышел в девять утра, чтобы пройтись до Солянки, съесть порцию сосисок в пивной «Беларусь» и заодно поглядеть, как встретит народ костюм-двойку. Я думал, каждый второй будет оборачиваться в мою сторону, каждый третий с укором, тыкать пальцем. Но улица Солянка не сделала события из моей обновы. Народ безмолвствовал. Единственный, кто как-то отреагировал на смену моего гардероба, был официант. Если вчера и позавчера официант требовал с меня деньги до подачи сосисок, то сегодня он предъявил чек к уплате после того, как я позавтракал. Старая испытанная жизнью юнгштурмовка, к сожалению, пользовалась у какой-то части населения меньшим доверием, чем костюм-двойка.

Позавтракав, показав себя людям, я без пяти десять был в редакции. Члены редколлегии и ведущие литсотрудники сидели уже в зале заседаний. Я тоже должен был сидеть рядом с ними. Но я сделал небольшой крюк, забежал в промышленный отдел показаться Зойке. Она еще не видела меня в новой упаковке.

Верный друг Зойка смотрит на дело рук своих и не вертят.

— Ну, Степа, ты становишься опасным. Сейчас в тебя свободно могла бы влюбиться даже Лия де Пути.

Зойка обходит вокруг меня и добавляет:

— А ну сядь. Я сажусь.

— Закрой глаза, открой рот.

Я закрыл, потом открыл глаза и увидел в левом верхнем кармашке пиджака коричневого в полоску, белоснежный кончик маленького дамского платочка.

— А если без этого?

— Без этого, Степа, твой костюм теряет половину прелести. А ну закрой глаза еще раз.

Предчувствуя недоброе, вскакиваю на ноги. Так и есть, предательство.

— Как ты смела?

Чтобы поставить зама на место, я мог пойти на кое-какие уступки: подстричься а-ля Есенин, надеть батистовую сорочку, выставить из верхнего кармашка пиджака уголок белого платочка. Но разрешить завязать вокруг своей шеи галстук? Никогда!

— Это мой подарок… Погляди, какой красивый, настоящий английский,

— И еще английский! Ты, собственно, за кого меня принимаешь?

И дабы показать, что дальнейший разговор о галстуке унизителен и бесполезен, я взял Зойкин подарок и кинул под стол. И этот, такой естественный, с точки зрения комсомольца тех лет, поступок — обидел моего поводыря. Милый, верный друг Зойка замигала, носик ее дрогнул, губы задрожали, из глаз полились слезы.

Я кинулся успокаивать Зойку.

— За подарок большое спасибо, но пойми, надеть галстук — значит поступиться своими принципами.

Но Зойка ничего не слышит, ничего не видит. Зойка плачет. И тогда я начинаю корить себя.

«Ах, дурак, ах, балда. Кто я ей: брат, сват? Никто. А она три дня ходила со мной, похожим на огородное пугало, по Москве, срамилась. Хотела помочь мне стать из мальчика для битья Личностью. Из своей грошовой зарплаты — секретари получают в редакции меньше всех — Зойка делает заметный отъем, чтобы купить мне, дураку, подарок, а я, как последний прохвост, кидаю этот подарок под ноги».

— Прости. Я виноват,

Но нет ничего хуже, чем идти на уступку женщине. Ей протянешь палец, она хватает всю руку. Еще не осушив глаз, Зойка говорит:

— Надень, он будет тебе к лицу.

— Как, опять!

— Завяжи и поглядись в зеркало,

— У нас в редакции нет зеркала.

— Есть.

— Где?

— Тут, недалеко.

И, схватив меня за руку, Зойка бежит в самый конец коридора, к дамской уборной.

— Прости, но ты сошла с ума.

И чтобы сразу кончить неприятный разговор, я сую галстук в карман и говорю:

— Господи, да я же опоздал на редколлегию!

И вот зал заседаний. Мне казалось, что зам будет ругать и отчитывать меня самолично. А он предпочел совершить это не совсем чистое дело чужими руками и предоставил слово заведующему редакцией. Тот начал проработку вопросом:

— Кем был год назад Степан Садырин? Никем. Кто знал его? Папа, мама да три-четыре слесаря из монтажной бригады. А наше руководство, — жест в сторону зама, — рискнуло на смелое выдвижение. Простого рабкора назначило спецкором на передовом бастионе Урало-Кузбасса. Наше руководство, — новый жест в ту же сторону, — вывело Садырина в люди. Дало имя. Одело, обуло, сунуло белый платочек в верхний кармашек пиджака. — Теперь жест уже в мою сторону. — И чем Садырин ответил газете?

Завредакцией открывает рот, чтобы ответить на этот вопрос, но ему мешают. В зал заседаний вбегает Юзеф и что-то шепчет заму на ухо, тот тут же вскакивает и бежит к двери. Через минуту Юзеф снова появляется в зале заседаний и говорит:

— Степа, к заму. Бегом.

Бегу! Зам сует мне в руку телефонную трубку:

— С тобой хочет говорить Орджоникидзе.

— Не разыгрывай, не маленький.

— Тсс. Говори, дурень.

Я беру трубку, а зам бежит в предбанник к отводной трубке. Вчера по отводной Юзеф подслушивал, что говорил зам, а сегодня зам станет подслушивать, что буду говорить я. О люди, люди! Может, отказаться от разговора?

А зам стоит в дверях, дальше не пускает шнур, и шепчет:

— Нарком на проводе, говори.

«Ладно, бог с тобой, подслушивай», — думаю я и говорю в трубку:

— Садырин у телефона.

А в ответ из Магнитогорска Лизкин голос.

— Здравствуй, Степа. Соединяю тебя с народным комиссаром.

И на том конце провода раздается уже другой голос, не Лизкин. Тот, который несколько дней назад я принял за женский:

— Добрый день. Звоню, чтобы узнать, напечатана ли сегодня ваша статья?

— Благодарю за внимание. Напечатана.

— Жалко, что эта статья не попала в магнитогорскую полосу.

— Что делать!

— Вы должны были дать знать мне.

— Не хотелось фискалить.

— Не путайте. Это не фискальство. Это борьба с гнилыми нравами. Вы поняли меня, товарищ Садырин?

— Дорогой товарищ Серго, есть мнение, что Садырин протаскивает в работу молодежной редакции вредные тенденции анархо-синдикализма.

— Например?

— Садырин недопонимает, что подхалимство не бытовое чувство, а социальное, классовое. Если бы С. Садырин написал статью за Наполеона — это было бы подхалимством. А когда один советский человек, скажем спецкор, пишет статью за другого советского человека, скажем за наркома или его заместителя, то это не подхалимство, а товарищеская взаимопомощь.

— Какой пошляк сказал вам это?

Я смотрю на зама, а его словно подменили. Куда только девалась вчерашняя самоуверенность? Рука, которая так ловко жонглировала бильярдными шариками, трясется. Глаза округлились. Бледные губы еле шепчут:

— Не говори, не выдавай меня.

И я не выдаю, я говорю:

— Дорогой товарищ Серго, в редакции есть еще одно мнение, будто те корреспонденты, которые не хотят писать статьи за начальство, не должны печататься и сами. Таких нужно отправлять куда-нибудь на «Щ», поближе к белым медведям. Пусть пишут там по одной двухстрочной заметке в год, это поможет им поумнеть, перевоспитаться.

— Глупость!

— Есть еще одно мнение…

Здесь товарищ Серго перебивает меня вопросом:

— Скажите, а что делает ваш главный, почему он не вмешивается в споры? Не поправляет пошляков и путаников?

— Наш главный серьезно болен. Его заменяет зам, — говорю я и смотрю на зама.

А он снова подает мне знак:

— Не говори, не выдавай.

И я снова не выдаю. Я спрашиваю:

— Дорогой товарищ Серго, сейчас у нас идет заседание редколлегии, разрешите задать этот вопрос заму там? От вашего имени?

— Пожалуйста.

— Спасибо.

— Когда возвращаетесь назад?

— Как только уговорю зама.

— Он что, против?

А зам, прикрыв ладонью отводную трубку, шепчет:

— За, за.

Я тоже прикрываю трубку и спрашиваю зама:

— А как решение о Дудинке?

— Отменим.

А я смотрю в округлившиеся глаза зама и спрашиваю:

— Когда?

В это время в трубке раздается нетерпеливый голос Лизки:

— Москва, Москва, почему молчите?

— Отвечай, — шепчет зам. — На проводе нарком.

— Сначала давай договоримся, когда?

— Сегодня. Сейчас.

— Москва, Москва, — кричит-надрывается Магнитка.

— Я Москва.

— Когда выезжаешь, Степа?

Это спрашивает уже не нарком, а Лиза.

— Как только достану билет.

— Приезжай скорей, Степа. Скучно, — говорит Лиза и шепотом добавляет: — Целоваться не с кем.

Лизка схулиганила и сразу дала отбой. Зам подмигивает, снова ищет примирения, я не отвечаю. Тогда зам говорит:

— А ты, Степа, хороший товарищ. Свой. В доску!

«А ты не свой. Не в доску!» — хочется сказать мне, но я удерживаюсь и говорю другое:

— Пошли. Нас ждут!

— У тебя, Степа, много предотъездных хлопот. Выписать командировку, получить в издательстве деньги, оттуда на аэродром купить билет. Иди, хлопочи, получай, покупай, я без тебя проведу редколлегию.

— Идем вместе, — говорю я.

Моя твердость обижает зама.

— Я сказал — проведу, значит, так и будет. Ты что, не доверяешь моему честному слову?

-. Подвергай все сомнению! Ты знаешь, кто это сказал?

— Какой-нибудь анархист. Бакунин или Кропоткин!

— Маркс!

— Ври!

— Честное комсомольское.

— Не знал.

— И я не знал, мне товарищ Серго сказал.

— Завидую тебе, Степа. Уж очень высокий у тебя покровитель.

У двери гудящего, заждавшегося зала заседаний зам задерживается и говорит:

— Хочешь собственными глазами поглядеть на мое унижение?

Мне не хотелось собственными глазами смотреть на унижение зама. Не хотелось еще раз видеть его круглые испуганные глаза, бледные шепчущие губы. И я уже готов был уступить заму, не ходить на редколлегию, а сразу заняться предотъездными хлопотами,

И вдруг меня словно кто-то толкает сзади. Может, Лиза, может, Зоя, а может, Макар или Мишка? Толкает и спрашивает:

«Жалеешь, а кого? Человека, который пришел в газету делать не газету, а карьеру?»

И мне становится неловко за свою слабость. Я набираюсь решительности и твердо говорю:

— Нас ждут, пошли!

И зам уже не спорит, не просит. Зам понимает: с послушным Степой произошли перемены. Степа, быть может, еще и не стал Личностью. Но он уже не хочет быть мальчиком для битья. И зам, толкнув дверь зала заседаний, пропускает вперед бывшего мальчика и, тяжело вздохнув, входит вслед за ним.


* * * | Со спичкой вокруг солнца | ТРЕТЬЕ СЕРЬЕЗНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ