Владикавказ

«В начале 20-го года я бросил звание с отличием и писал». (Михаил Булгаков, «Автобиография», 1924.)

Среди записей П. С. Попова, сделанных со слов Булгакова в конце 20-х годов, такая: «Пережил душевный перелом 15 февраля 1920 года, когда навсегда бросил медицину и отдался литературе».

Булгаков дорожил датами своей литературной биографии, они были полны для него смысла, в черновых тетрадях романа «Мастер и Маргарита» часто проставлены месяц и число, когда создавалась пли переписывалась какая-нибудь глава, страница…

В начале 1920 года Михаил Булгаков во Владикавказе.

В феврале в городе промозглый туман и настороженная тишина. Последние недели перед окончательным разгромом белых на Северном Кавказе. Уже взят Первой Конной Ростов. Вот-вот в скованных морозами Сальских степях начнется общее и победное наступление через Маныч. Владикавказские газеты публикуют выразительные объявления о том, как по сходной цене можно выехать на юг, в Тифлис…

Мне известны только два факта литературной биографии Булгакова, датируемые февралем 1920 года.

6 или 7 февраля (по старому стилю) в местной газете он опубликовал прозаический фрагмент. Не известны ни заглавие, ни жанр этого фрагмента. Булгаков вырезал ножницами для ногтей три прямоугольных кусочка из газеты и год спустя послал их сестрам в Киев. Эти кусочки сохранились (ныне хранятся в отделе рукописей Библиотеки имени Ленина), текст их имеет отношение к будущему роману «Белая гвардия» и к будущей пьесе «Дни Турбиных».

Перестрелка на улицах города… Милый, родной, конечно же киевский дом… И Коля, тот самый Коля, который потом пройдет перед нами Николкой в романе «Белая гвардия» и выйдет к рампе в «Днях Турбиных» со своей гитарой, и даже песня его в этом отрывке та же, знакомая нам по «Белой гвардии» и по «Дням Турбиных»:

На обороте этих прямоугольных клочков газеты — рекламные объявления, по которым можно датировать номер и даже установить название газеты. Во Владикавказе выходило не так уж много газет. Судя по шрифтам и характеру объявлений, это «Кавказская газета». Но самый экземпляр «Кавказской газеты», несмотря на упорные розыски в библиотеках и архивах страны, мне найти не удалось.

Другой факт датируется 15 февраля (по старому стилю). В этот день во Владикавказе начала выходить «ежедневная, беспартийная, политическая», но главным образом литературная газета «Кавказ». Первая страница ее была украшена рядом звонких московских и петербургских имен. В числе сотрудников газеты назван Михаил Булгаков.

Неизвестно, успел ли Булгаков что-нибудь в этой газете опубликовать. Через две недели его свалил возвратный тиф. Он плавал в жестоком жару, чередовались недели беспамятства и просветлений, и несколько раз Татьяна Николаевна, боясь, что он до утра не доживет, бежала за врачом в ночь, замирая от ужаса перед каждой тенью, которая могла оказаться вооруженным человеком.

Булгаков не видел, как белые в панике оставляли Владикавказ, бросая пушки и броневики, как в притихший город без боя входили повстанческие отряды Гикало, Такоева и Мордовцева. Несколько дней власть во Владикавказе принадлежала Временному революционному комитету. Потом было торжественное вступление в город XI армии во главе с Орджоникидзе, Кировым и Василенко. Когда Булгаков поднялся, во Владикавказе была советская власть и весна — в полном разгаре.

Первые дни мира. Первые дни восстановленной после гражданской войны советской власти в Северной Осетии. Нет хлеба. Бандитизм. Крестьяне боятся выезжать на поля — вернешься без лошади. Да и вообще хорошо, если вернешься. Городское хозяйство Владикавказа запущено. Случаи холеры — каждый день.

По дорогам Осетии бредут дети — маленькие живые скелеты с натянутой на косточки кожей. Тысячи беспризорных сирот, которых не только нечем — не из чего накормить. Приходится облагать горожан «вещевой повинностью» (каждый служащий должен сдать тарелку — можно глубокую, можно мелкую — либо одну металлическую ложку). Детей надо учить — создавать первую в истории Осетии систему народного образования. И одновременно — сразу же — разворачивается наступление на неграмотность. И пропаганда классической мировой и русской культуры. И организация театра…

Владикавказскому ревкому очень нужны люди. Михаил Булгаков — на бледном после болезни лице его лихорадочной и веселой жаждой деятельности горят глаза — получает назначение в подотдел искусств. Заведующим литературной секцией. «Лито».

Был невероятно яркий, сухой и солнечный апрель. Булгаков неуверенно вышагивает с палочкой, голова после тифа обрита. Татьяна Николаевна, Тася, слева осторожно придерживает его за локоть… В автобиографических и гротескных, в иронических до вымысла, до фантастичности и вместе с тем беззащитно искренних «Записках на манжетах» (1922):

«Солнце! За колесами пролеток пыльные облака… В гулком здании входят, выходят… В комнате на четвертом этаже два шкафа с оторванными дверцами; колченогие столы… С креста снятый сидит в самом центре писатель и из хаоса лепит подотдел. Тео. Изо. Сизые актерские лица лезут на него. И денег требуют…» (Заведующим подотделом искусств — «завподиском» — стал писатель Юрий Слезкин.)

«После возвратного — мертвая зыбь. Пошатывает и тошнит. Но я заведую. Зав. Лито. Осваиваюсь.

— Завподиск. Наробраз. Литколлегия».

Жизнь налаживается. Голодная, неустроенная, пронзительно светлая. Во Владикавказе начинают выходить газеты — на русском языке и на осетинском. На здании городского театра натягивается красное полотнище: «Первый советский театр». 1 мая, через месяц после установления советской власти в городе, этот театр торжественно открыт — бесплатным спектаклем для рабочих и красноармейцев.

Новых пьес еще нет. Издающийся во Владикавказе «Театральный бюллетень» (№ 1 от 18 мая 1920 года) сетует: «Ни «Королевского брадобрея» Луначарского, ни «Стеньки Разина», ни других современных пьес найти в городе не удалось». Новые, советские пьесы для этого театра напишет Михаил Булгаков. А пока ставят в этот праздничный вечер «Зеленого попугая» австрийского драматурга Шницлера, действие пьесы происходит в Париже в день взятия Бастилии — 14 июля 1789 года. При открытии и закрытии вечера исполняется «Интернационал», крупно и дважды обозначенный в программе.

А вступительное слово произносит заведующий литературной секцией подотдела искусств, названный в программе кратко: «писатель т. Булгаков».

(Возможно, что-то знали о нем во Владикавказе такое, чего мы не знаем. Для нас «писатель Булгаков» все-таки начинается позже: и «Записки юного врача», и «Необыкновенные приключения доктора», и «Записки на манжетах» на страницах этой книги цитируются в редакциях и публикациях 1922–1923 и 1925–1926 годов, самое раннее дошедшее до нас в неприкосновенности его произведение — фельетон «Неделя просвещения» — написано в 1921 году, почти через год после того, как эта первомайская программка назвала «товарища Булгакова» писателем…)

В литературную секцию приходят люди.

«Поэтесса пришла. Черный берет. Юбка на боку застегнута и чулки винтом. Стихи принесла.

— Стишки — ничего. Мы их… того… как это… в концерте прочитаем.

Глаза у поэтессы радостные. Ничего — барышня. Но почему чулки не подвяжет?» («Записки на манжетах»)

Литературная секция ничего не готовит к печати: нет бумаги. Даже газета выходит то на четырех, то всего лишь на двух полосах, и формат ее не всегда одинаков. Но концерты — почти каждый день. Концерты после митингов, концерты после воскресников. Вечера симфонической музыки, литературные вечера. И непременно с лекциями, с докладами, с так называемыми «вступительными словами» — о Пушкине и Чехове, о Гайдне, Бахе, Моцарте, Григе, о текущей литературе и новостях искусства…

Организация лекций — обязанность заведующего лито. Владикавказская газета «Коммунист» сохранила документ административной деятельности Булгакова — объявление в номере от 28 апреля 1920 года:

«В подотделе искусств.

Литературная секция подотдела искусств приглашает тт. лекторов для чтения вступительных слов об искусстве на концертах и спектаклях, устраиваемых подотделом искусств…»

Размах у заведующего литературной секцией был большой, и далее сообщалось, что приглашаются также «товарищи мастера поэзии и прозы», желающие читать «курсы лекций по истории и теории литературы, о новых путях в творчестве, теории поэзии и т. д.» и что заведующий литературной секцией принимает ежедневно, кроме воскресений, от 11 до 12 часов по общегосударственному времени.

То ли «мастера поэзии и прозы» путали часы и приходили не по общегосударственному времени, то ли по какой-нибудь другой причине, но «вступительные слова» Булгаков чаще всего читает сам. Выступают и другие работники подотдела искусств, среди них — адвокат по профессии и страстный любитель литературы владикавказский старожил Б. Р. Беме.

Концерты подотдела искусств пользуются неизменным успехом и бурно и пристрастно обсуждаются на последней странице газеты «Коммунист».

В газете работают очень молодые и преданные революции люди. Они считают, что в открывающемся перед ними невиданно новом мире — некоторые из них воевали за этот мир — невиданно новым будет все — и музыка, и стихи. Борьба за совершенно новую — пролетарскую — культуру представляется им партийным, революционным долгом. Они еще не знают, как беспощадно и иронично относится В. И. Ленин к идее особой, пролетарской культуры, якобы возникающей независимо от культуры прошлого. Они пишут громкие, но очень слабые стихи, организуют лекции о революционном творчестве, о пролетарской культуре и о футуризме, местную литературную студию называют «цехом поэтов» и обличают «либеральные мечтишки» ораторов подотдела искусств «о приобщении пролетариата к буржуазному искусству». Выражения при этом употребляются самые сильные. Особенно достается А. С. Пушкину, а заодно «цепляющимся за хвост революции» приверженцам Пушкина — Булгакову и Беме. «Адвокат Беме, — с возмущением пишет критик в номере от 20 апреля 1920 года, — даже после социалистического переворота не преминул использовать для своей речи бесславное пушкинское: «Увижу ли народ освобожденный и рабство падшее…» Знают Пушкина эти критики плохо, цитируют более чем приблизительно.

Нападки на собственную персону Булгаков принимает с иронией. Время от времени отвечает. На той же последней странице газеты появляется его «Письмо в редакцию», в котором он уличает «в абсолютной музыкальной безграмотности» одного из своих критиков. Или другое письмо — с просьбой не путать его, Михаила Булгакова, с неким автором из этой же газеты, подписавшимся однажды буквами М. Б.

Но спор о Пушкине кончиться миром не может. То, что Булгаков некоторое время молчит, только предвещает грозу. В июне объявляется диспут о Пушкине. И на диспуте этом Булгаков выступил.

В «Записках на манжетах» некоторые подробности диспута он запечатлел. «Докладчик рвал на Пушкине белые штаны. Когда же, освежив стаканом воды пересохшее горло, он предложил в заключение Пушкина выкинуть в печку, я улыбнулся». (Этот последний тезис доклада в газетном отчете изложен так: «И мы с спокойным сердцем бросаем в революционный огонь его полное собрание сочинений, уповая на то, что если там есть крупинки золота, то они не сгорят в общем костре с хламом, а останутся». — «Коммунист», 1920, 3 июля.) «Улыбнулся загадочно, черт меня возьми! Улыбка не воробей?

— Выступайте оппонентом?

— Не хочется!

— У вас нет гражданского мужества.

— Вот как? Хорошо, я выступлю!

И я выступил, чтобы меня черти взяли! Три дня и три ночи готовился. Сидел у открытого окна, у лампы с красным абажуром. На коленях у меня лежала книга, написанная человеком с огненными глазами.

Говорил он:

Нет, не равнодушно! Нет. Я им покажу!.. И показал!»

Темноватое здание бывшего летнего театра стало ристалищем. Шаткий столик на сцене. Вместо графина бутылка с кипяченой водой. Молодым критикам Булгаков казался маститым и очень солидным — ему двадцать девять лет. Его старенький серый костюм аккуратнейше отутюжен. Это привычка, и это вызов. Волосы тщательно расчесаны на пробор. Он сдержан и подчеркнуто интеллигентен. Только светлые глаза насмешливы и непримиримы. Он настораживает, как будет настораживать всегда. Он возбуждает в людях желание яростно спорить, и это качество останется у него на всю жизнь — и в характере, и в сочинениях.

«Было в цехе смятение. Докладчик лежал на обеих лопатках. В глазах публики читал я безмолвное, веселое:

— Дожми его! Дожми!»

Владикавказский критик, о котором Булгаков писал так: «Возненавидел меня молодой человек с первого взгляда. Дебоширит на страницах газеты (4 полоса, 4 колонка). Про меня пишет. И про Пушкина. Больше ни про что. Пушкина больше, чем меня, ненавидит!» — немедленно опубликовал о диспуте газетный отчет, в котором назвал Булгакова «бывшим литератором», а немного времени спустя, в августе того же года, еще один, подробный, обстоятельный, во владикавказском же журнале «Творчество» (1920, № 3).

Увы, несмотря на заверения критика, что «тезисы» Булгакова он приводит «дословно», стиль его журнального отчета так безграмотен и вульгарен, к тому же усугубленный очень плохой корректурой (или отсутствием корректуры), что восстановить выступление Булгакова почти невозможно.

Видно, впрочем, что Булгаков говорил о революционности Пушкина (это особенно возмутило его противника, но Булгаков был упорен: «Революционер духа» — назывался его доклад о Пушкине, прочитанный им несколько месяцев спустя, осенью того же года). Говорил о ненависти Пушкина к тирании и связывал имя поэта с декабристами. Говорил о солнечности пушкинского гения, о глубочайшем гуманизме творчества Пушкина, о ненависти поэта к насилию…

В то владикавказское лето Булгаков пишет свои первые пьесы и в его жизнь впервые по-настоящему близко — профессионально — входит театр.

Надо сказать, что Владикавказ был городом театральных традиций и местный театр был известным в России провинциальным театром. В 1920–1921 годах антрепризу держал преданный своему делу антрепренер Марк Иванович Сагайдачный, и труппа была им подобрана хорошо, в ней были известные, были и перспективные имена.

6 и 8 июня 1920 года, через месяц с небольшим после открытия «Первого советского театра», была показана одноактная комедия Михаила Булгакова «Самооборона». Тема ее была совсем свежа: отряды «самообороны», составлявшиеся из горожан для самозащиты от разнообразных банд эпохи гражданской войны, были еще в памяти у всех. В центре комедии находился «обыватель Иванов», полагаю, как-то перекликающийся с возникшим позже, в «Белой гвардии», образом Василия Ивановича Лисовича, «Василисы», и исполнял эту главную роль сам Марк Иванович Сагайдачный.

Осенью 1920 года на сцене «Первого советского театра» была поставлена четырехактная драма Михаила Булгакова «Братья Турбины».

Был огромный успех. Пьеса шла с «треском успеха», по выражению Булгакова, не меньше четырех раз. «В театре орали: «Автора!» и хлопали, хлопали… — писал драматург близким. — Когда меня вызвали после второго акта, я выходил со смутным чувством… Смутно глядел на загримированные лица актеров, на гремящий зал. И думал: «А ведь это моя мечта исполнилась… но как уродливо: вместо московской сцены сцена провинциальная, вместо драмы об Алеше Турбине, которую я лелеял, наспех сделанная, незрелая вещь…»^[28]

В спектакле были заняты популярнейшие актеры Владикавказского театра — Федоров, Богословский, Демюр. В роли Алексея Васильевича Турбина (именно так, как в «Белой гвардии» и в пьесе «Дни Турбиных», звали героя) выступил Павел Николаевич Поль, впоследствии один из организаторов и ведущих артистов Московского театра сатиры.