home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


4

Начиналась новая, страшная жизнь, окутанная вонью, сочащейся из завешенного одеялом угла.

В узких проходах между трехъярусными секциями коек торчали ноги и головы сокамерников, с которыми Березюку предстояло дожить до завтрашнего утра, потом – до послезавтрашнего, и так далее, и так далее, что казалось вечностью.

Нет, в это не хотелось верить, и он не верил, старался не верить. Из него чистосердечные признания не выбьешь, он, майор милиции, знает, чего стоят обещания скостить срок, перевести в категорию свидетелей, выпустить на свободу под подписку о невыезде. Все это – туфта. Как только ты подписываешься под протоколом, в котором зафиксировано хотя бы косвенное признание твоей вины, тут тебе и хана. Конец котенку. Абзац.

Березюк, крепкий, властный мужчина, котенком быть не желал и так просто сдаваться не собирался. Ему бы продержаться только до тех пор, пока дело не передадут своим. Менты – не «комитетские пиджаки», они отнесутся к нему с пониманием. Даже если придется какое-то время в СИЗО посидеть, то не с уголовничками, а с такими же, как он сам, работниками милиции. А потом дело спустят на тормозах, как это всегда бывает. Максимум – уволят из органов за превышение служебных полномочий. Есть письменные показания потерпевших и свидетелей, есть запротоколированные покаяния, есть нужные связи, в конце концов. Да, Березюк нарушал некоторые инструкции, но не более того. Так что в тюрьме он всего лишь временный гость. Все образуется.

Место в камере новичку пока что не выделили, приходилось сидеть на свернутом матраце подальше от параши и присматриваться к жутким личностям, обитавшим в камере. На Березюка поглядывали, однако вплотную им еще никто не заинтересовался – внимание публики было приковано к рыхлому детине, загнанному под самый потолок, на верхнюю шконку, ближайшую к окну. Снаружи оно было заварено толстенным железным листом, но оставался небольшой просвет, забранный решеткой, и в него детина неумело выкрикивал свои бесконечные «ку-ка-ре-ку». Под общий гогот и вой бедняге давали советы, как именно он должен кричать, как следует хлопать себя руками по бедрам.

Его, как выяснилось, звали Люськой. Было совершенно непонятно, как такого бугая удалось превратить в столь жалкое, забитое существо. Возникавшие догадки хотелось гнать подальше.

Случайно встретившись с детиной взглядом, Березюк поспешно опустил голову и даже закрыл глаза. Ему не было никакого дела до этой гнусной потехи, он ничего не хотел видеть, слышать и знать. И когда кто-то мимоходом пнул его, велев убрать ноги с прохода, Березюк машинально подчинился, даже не поинтересовавшись, кто именно взялся им командовать.

В камере это мимоходом отметили, многозначительно переглянувшись, но потом внимание опять переключилось на верхнюю койку, где происходило окончательное превращение человека в презренную птицу, лишенную всяческих прав, чести и даже прежнего имени.

Березюк же предпочитал не открывать глаз. Внутри него происходило что-то странное. Там будто кишки на кулак наматывали – осторожно, помаленьку, чтобы не спугнуть раньше времени. Рот постоянно наполнялся слюной, которую приходилось глотать. Березюк списывал свое состояние на тошнотворную атмосферу камеры.

Детину, так и не добившись от него звонкого кукареканья, вскоре согнали вниз и, затянув его на завешенный тряпьем нижний ярус, занимались там с ним чем-то таким, о чем даже думать не хотелось. Впрочем, в голове у Березюка вообще почти не осталось связных мыслей. Лишь тревожное бурление, как в испорченном желудке.

Через некоторое время где-то в глубине тюремных коридоров загремело, и по камере прошел возбужденный гул: «баландеры, баландеры». Колыхнулся застоявшийся воздух, пропитанный испариной от нескольких десятков почти голых тел.

Жарко, тоскливо подумал Березюк. Настоящее пекло.

При мысли о том, что кто-то может хлебать варево, запахом которого вскоре пропиталось все вокруг, его чуть не вывернуло наизнанку. С желудком явно творилось что-то неладное, но Березюк пока не решался подступиться к грязному углу, где находились унитаз и раковина. Там, у брызжущего крана, крутился человек-петух, отдраивая зубы мылом. Очутиться с ним рядом было так же жутко, как встать на самом краю пропасти. Того и гляди, ухнешь на самое дно.

– Ты, хмырь!

Каким-то шестым чувством Березюк определил, что обращаются именно к нему, и открыл глаза. Свесив обритую голову в проход, на него сверху смотрел урка, иссиненный по самое горло пиковыми тузами да церковными куполами.

– Я, что ли? – уточнил Березюк.

– Ты, ты, – подтвердил синий. – Тебя как звать?

– Юрием. Юра я.

– Что ж ты, Хуюрий, застрял на проходе? А ежели человек, к примеру, захочет из камеры на прогулку выйти и о твои корявые ноги споткнется?

– Выйти? – Березюк бросил растерянный взгляд на тяжелую дверь с решетчатым «намордником». – На прогулку?

– Ага. Телок поснимать, пивка попить холодненького.

Вокруг дружно заржали. Те, которые дружно хлебали баланду, – подобострастно. Остальные, выделявшиеся ленивыми жестами и особым блатным форсом, – недобро.

– Костыли, говорю, подбери, чертила, – рявкнул синий, сгоняя с костистого лица ухмылку. – Тебе ж по-человечьи сказано! Или ты только птичьему языку обучен?

– У-у-у! – пронеслось по камере протяжное, и сразу сделалось гораздо тише, чем секунду назад.

– Я понял, понял, – закивал Березюк в этой грозной тишине, поджимая колени к груди. Желудок отозвался на изменение позы возмущенным бурчанием.

Вскоре, как ему показалось, о нем снова забыли. Заключенные хлебали посеребренную чешуей уху из мисок, которые здесь называли «шлюмками», бойко тарахтели своими «веслами» – ложками со спиленными черенками. Пайки серого глинистого хлеба, покрытые холмиками сахара, оставлялись на десерт. Березюк, продолжавший сидеть на своем свернутом матраце, – тоже, хотя он не догадывался об этом. Он понятия не имел, как легко оказаться сожранным там, куда он определил стольких людей. Он знал о тюремных порядках лишь понаслышке и никогда не примеривал их к собственной шкуре.

Он еще не чуял, как близко бродит беда, когда дежурный, кособокий мужичонка в семейных трусах, заколотил вылизанной миской в железную дверь, вопя на весь коридор:

– Эй, кипяток гоните, чувырлы козлоногие! Народ чаю желает!

Народ поддержал дежурного криками:

– «Брук-бонда» хочу!

– Чаю «Беседушка – отсоси, соседушка!»

– Мне какавы!

– А мне чашечку кофею, мне какава по колену!

Наблюдая украдкой за дурачащимися сокамерниками, Березюк с удивлением заметил, что многие раздеваются до трусов, готовя кружки под кипяток. Видимо, здешние законы запрещали ужинать в полуголом виде, а чаепитие допускало некоторую свободу нравов. Лишь те, что сидели за единственным в камере столом, не следовали примеру большинства. Похоже, несмотря на неимоверную жару, они и кипяток собирались пить при полном параде – в спортивных штанах и майках.

С трудом гоняя спертый воздух сипящими легкими, Березюк все нетерпеливей поглядывал на отхожее место. Он слышал где-то, что походы на «толкан» во время трапезы запрещены, и теперь гадал, сколько же может продлиться чаепитие. Сливная труба из раковины тянулась к унитазу, и еще до ужина Березюк подметил, что те, кто справлял нужду, обязательно открывали кран над раковиной, чтобы вода постоянно лилась в унитаз. Оттуда, несмотря на импровизированный полог, исходили жаркие волны вязкой вони.

Березюк обессиленно откинулся на изгаженную штукатурку стены, к которой был вплотную придвинут его матрац. Невыносимо хотелось пить и курить. Но всего мучительнее были усиливающиеся позывы в желудке. Когда же эти твари нажрутся и напьются? Сколько еще будет продолжаться эта пытка?

– Мужики! – зазвенел чей-то возмущенный голос. – Толкан забит! Чё делать будем?

Березюк первым делом взглянул на часы и с удивлением обнаружил, что продремал около часа. Сокамерники галдели, суетились, их сделалось как бы раза в два больше, чем до ужина, когда большинство сидело на нарах. Кто-то монотонно долбил миской в дверь и требовал начальника. Кто-то призывал немедленно найти пидора, уронившего в унитаз подштанники, и утопить его там же. Нарастающий ропот пронзил один разбойничий посвист, второй.

Березюк попытался распрямить затекшие ноги и, охнув, скрючился еще сильнее. Внутри бушевало похлеще, чем снаружи. До потемнения в глазах. До такого кислого обилия слюны во рту, что впору захлебнуться.

– Что, братишка, брюхо подвело? – участливо спросили рядом.

С трудом открыв веки, Березюк попытался ответить, но сумел лишь утвердительно кивнуть головой.

– Худо твое дело, братишка.

Посочувствовавший новичку зэк опустился на корточки и, пялясь на страдающего Березюка, заулыбался до ушей. Зубы у него были черные. Этими гнилыми зубами он откусывал крошечные куски горбушки, посыпанной сахарным песком, и явно чего-то ждал. Все ждали.

Гвалт как-то сам собой прекратился. От десятков взглядов, устремленных на него, Березюку сделалось совсем худо. Хватаясь руками за стену, он встал и сделал шаг по направлению к отхожему месту.

– Куда?! – прикрикнул с верхней койки синий от татуировок урка. – Параша Ивановна закрылась на переучет. Терпи.

– Не могу, – взмолился Березюк, перебирая ногами. – Не могу, братцы. Расстройство желудка у меня.

– А нам долбать, – заявил зэк с горбушкой. – Мы кушать изволим, разве не видишь? – Он отщипнул губами несколько хлебных крошек и заржал, подавая пример сокамерникам.

Те дружно грянули на все голоса.

– Скоро ассенизаторы явятся, – пробормотали справа от Березюка. – Хоть пальцем задницу заткни, а терпи. Иначе…

Березюк уставился мутным взглядом туда, откуда последовал совет, и увидел бледного веснушчатого парня в треснутых очках. Кажется, только он один не гоготал, потому что остальное пространство было заполнено оскаленными ртами. Как будто в окружении волчьей стаи очутился. Сейчас начнут рвать зубами.

– Я не могу больше, не могу-у-у!!! – взвыл Березюк, падая на колени.

Он потерял чувство времени и пространства. Ему казалось, что он находится в центре чудовищного хоровода, участники которого обрядились в звериные маски. Это длилось бесконечно долго, а внутри бродило, бурлило, плескалось что-то жгучее, бросающее в жар.

Издевательские голоса доносились как сквозь вату.

– У-ха-ха!.. А-ха-ха!.. Го-го-го!..

– Люська! Тащи матрац новенького к параше поближе!

– Петушиного полку прибыло!

– Тока подмой его, Люська, хорошенько подмой.

– Чтобы дуплецо аж скрипело!

Березюк ошалело смотрел на собравшихся вокруг. Что происходит? Резь в желудке затаилась, утихла. Но откуда так воняет? И почему в штанах горячо?

– Идем. – Детина, так и не научившийся кукарекать, но зато привыкший откликаться на имя Люська, требовательно дернул Березюка за рукав.

– Куда? – взвизгнул он.

– На кудыкину гору, по самые помидоры, – проверещал кто-то, кривляясь, как обезьяна.

– Куда ты меня тащишь? – Березюк сделал слабую попытку высвободить руку, но Люська только усилил хватку.

– Так мыться же, – приговаривал он, хихикая. – Обгадился ты, дорогой товарищ.

– Я сам! – возразил Березюк, упираясь подошвами в грязный пол.

– Сам ты уже все сделал, что от тебя требовалось! – Чернозубый зэк, запихнув в рот остатки горбушки, деловито пнул Березюка ногой. – Пошел отсюда, вонючка!

– Топай, топай, петух обхезанный! – поддержали его сокамерники.

– Ты же сам на насест спешил, нет?..

– Га-га-га!.. Хе-хе-хе!..

– Фьють-тю-тю-тю-тють!..

– А у милой в попке жарко, словно в топке…

– Шевелись, Маруся!

– Какая я вам Маруся! – ужаснулся Березюк.

И это было последнее, что он успел сказать, прежде чем сильные Люськины руки выволокли его из общего круга и потащили туда, откуда уже не было хода обратно.

Не прошло и получаса, как на матраце, заботливо расстеленном Люськой неподалеку от унитаза, сидел растерянный человек, потерявший имя и право называться мужчиной. Его наспех застиранные брюки висели на трубе парового отопления, на его голых коленях стояла дырявая миска с какой-то загустевшей баландой, а по его щекам текли слезы, которых не замечал ни он сам, ни тем более окружающие.

Даже если бы он рыдал во весь голос, выл, грыз зубами железо или бился головой об стену, изменить уже ничего было нельзя.

А до отбоя оставалось ровно сорок пять минут. А жизни впереди – слишком много, чтобы хотя бы надеяться на то, что этот кошмар когда-нибудь закончится.


предыдущая глава | Правильный пацан | cледующая глава