home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


12

Двадцатого августа в палеопарке был праздник. В огромную клетку вселялся первый огромный зверь. Событие транслировали в прямом эфире. Вход в парк в этот день был свободным, но людей пришло не больше, чем всегда – люди, избалованные информационными системами, ленились ходить и смотреть, они предпочитали лежать на мягких диванчиках и блаженно потягивать через трубочки фруктовые соки, обогащенные витаминами, имитаторами вкуса, обновителями ощущений, сжигателями жира, иммунопротекторами, нарастителями мышц и антидепрессантами. Люди все больше и больше становились неподвижными присосками информационных систем – и некоторые уже не выходили на улицу годами.

Клетка была примерно пятнадцатиметровой высоты и просторная, как зал для игры в минифутбол. Рядом строились еще три такие же. Животное выпустили в десять. Оно скреблось и стучало еще с раннего утра; слышались повизгивания и короткие негромкие завывания на очень высоких нотах. Когда отодвинули стальную дверь, оно вначале просунуло голову, голову примерно с небольшой диван величиной, и посмотрело по сторонам. Оно не боялось, и не изучало обстановку, а всего лишь позволяло глазам привыкнуть к яркому солнцу. Его глаза казались большими даже на такой огромной голове; впрочем, большие глаза имели все динозавры, от этого они казались более умными, чем были на самом деле; в них не было добродушного ленивого прищура, как в глазках слона.

Он вышел, или, скорее, выпрыгнул в клетку. Уютная, но маленькая пещера осталась за спиной. Победно рыкнув, он сделал несколько прыжков в сторону высоких и ровных зеленых столбов, за которыми во множестве копошилась мелкая пища. Он ударился о столбы костистой головой – ударился с такой силой, что мелкая пища заорала, а некоторые даже отошли подальше. Но они не побежали. Этого ящер не мог понять. Он еще раз ударился о столбы головой, потом разбежался, подпрыгнул и бросился на них всем телом. Он был вдвое выше большого слона, но ума имел меньше, чем цыпленок. Он отлично двигался, бегал быстро, и прыгал как резиновый мяч. Он увидел большой кусок пищи, быстро убегающий, и рванулся за ним, но снова наткнулся на столбы. Большой кусок остановился, развернулся и начал издавать звуки. Журналисты вели репортаж из автомобиля.

– Здравствуйте, репортаж ведет Диана Вельская, – начала миловидная крашенная блондинка с наивными глазами. – Перед нами самое большое хищное животное, которое когда-либо ходило по планете. Это не тиранозавр, как думают некоторые из вас, это гигантозавр, или, как подсказывает мне, Василий, спасибо Вася, Гигантозаврус Каролинии, не знаю, что это означает. Может быть, кто-то так назвал его в честь своей девушки. А вы видели, как он за нами погнался?

Казалось, что даже стальные столбы не смогут его остановить. Он бросается на все движущееся. Я передаю микрофон эксперту. Дмитрий, что вы скажете?

– Я скажу, что его длина четырнадцать метров, а вес восемь с половиной тонн. Для сравнения, тиранозавр, которого долгое время считали самым большим хищником, весил не более пяти или пяти с половиной тонн, а в длину имел всего двенадцать метров.

– Дмитрий, насколько точна палеореконструкция? Можем ли мы быть уверены, что гигантозавр был именно таким?

– Ну, трудно сказать. Вообще говоря, это самая новая разработка.

Использовались сразу несколько методов: ретроанализ ДНК, пластическая реконструкция и компьютерный стохастический отбор. Конечно, настоящие гигантозавры были немного меньше. Это самый крупный и самый красивый экземпляр из всех возможных. Что-то вроде динозаврьего Мистер-вселенная. Обратите внимание на его пасть.

– Василий, покажи крупным планом.

– Впечатляет, не правда ли? Его зубы совсем не похожи на наши, они заостренные и зазубренные, режут, как кинжалы. Зубы стоят не в ряд, как у нас, а небольшими пачками. Сейчас он грызет решетку и это может ему стоить доброго десятка зубов.

– У вас есть стоматолог для него? – поинтересовалась Диана.

– Ему не нужен стоматолог. Все потерянные зубы отрастут сами. Посмотрите, какая у него толстая шея. Он может откусить кусок мяса в триста килограммов и сразу же его проглотить. Так быстро, что мы не успеем сказать «ой!» Он не жует, он отрывает и глотает. Настоящие гигантозавры питались огромными, невероятными травоядными ящерами – вы понимаете, что таких у нас нет, – поэтому его аппетиты немножко исправлены. Этот будет кушать мелкую живность.

– Скажите, Дмитрий, чем его будут кормить? Вы помните последние выступления защитников животных? Я слышала, что есть экологическая секта, которая пообещала выпустить динозавра из клетки. Об этом даже писали газеты.

Они протестуют против порабощения животных. Вы в это верите? Вы не боитесь?

– Вряд ли найдется кто-нибудь настолько сумасшедший.

– Итак, чем его будут кормить?

– Уже решено, что его станут кормить искуственными фибриллиновым белком. Белком будут начинять небольшие вагонетки и на каждой будет микрокомпьютер.

– Зачем такая сложность?

– Чтобы удовлетворить его инстинкт охоты. Он умрет, если не будет охотиться. Вагонетки будут убегать и уворачиваться, он будет их ловить. Он будет их съедать целиком, вместе с металлом и пластиком. Это не повредит его желудку. Первое кормление начнется в половине двенадцатого. Не выключайте телевизоры.

И в этот момент раздался взрыв. Было много дыма и вначале камера ничего не показывала. Потом показала толпу бегущих людей, разрушенную боковую стену клетки и огромное животное, просовывающее свое тело в пролом.

Теракт произошел в 10-47. В этот раз о нем никто не предупреждал. Бомбой разрушило бетонную боковую стену и вырвало одну из опор. Несколько человек сразу погибли под обломками; несколько раненых остановили животное – оно остановилось, чтобы сожрать добычу. Подкрепившись, ящер пошел дальше. Вокруг было столько дичи, что он даже растерялся. Мелкие двуногие животные выскакивали из-за кустов и бежали во все стороны. Ящер поймал парочку из них для развлечения, раскусил, но глотать не стал. Большая добыча на колесах ударилась о его ноги, проскользнула мимо и понеслась в чащу, отчаянно визжа. Ящер бросился за ней.

Машина включила сирену и помчалась прямо на ящера. Она даже зацепила его ногу и, не снижая скорости, помчалась по аллее. Все посетители палеопарка сейчас были возле большой клетки. Это значило, что вся остальная, обширная территория парка сейчас совершенно пуста. Машина уводила ящера от людей. Машина шла на предельной скорости и ящер, при всей его быстроте, пока не мог ее догнать.

Длина центральной аллеи – четыре с половиной километра. Затем начинаются боковые дорожки со многими поворотами.

Спустя два месяца этим людям поставят памятник. Спустя полгода о них забудут.


Ник бросил ювелирное дело. После своей поездки к шефу и последнего разговора с ним, он две недели оставался в депрессии, ни с кем не хотел говорить и не слушал никаких доводов. Он уходил в парки и целыми днями лежал там на траве, если позволялла погода, собирал ягоды и цветы. Кольцо парков вокруг города было на самом деле цепочкой микроклиматических зон, в которых всегда сохранялась одна и та же погода: в одних парках осень, в других зима, в третьих – лето. Были экстремальные парки, с неприятными ветрами, температурами, влажностью и осадками, такие использовались для кратковременного экстремального туризма. Ник вернулся домой, когда почувствовал себя плохо: поднялась температура и голова кружилась так, что приходилось лежать в постели, не вставая. Выздоровев, он успокоился, но будто окаменел. Что-то изменилось в нем. Он стал казаться взрослее. Теперь он ходил медленно, степенно, мало говорил и много слушал, а когда говорил – односложно и точно. Изменился даже его голос, изменилась манера себя вести и себя держать. Исчезла непринужденность и взамен ее явилась серьезность человека, хранящего в душе тайну. Исчезли футболки, появился галстук и ремень на брюках.

Спустя год после пожара на вилле он явился к Гектору и попросил учить его самообороне.

– Я знаю, что вы вели клуб самообороны в университете, – сказал он. – Там вас помнят.

– Допустим. Зачем тебе это нужно? – спросил Гектор.

– Просто так.

– Если просто так, найди другого инструктора.

– Я буду хорошо платить.

– У меня своих денег хватает, – не согласился Гектор, – и потом, мальчик, если тебе не нужно было это до сих пор, то не нужно и сейчас. Или ты хочешь кому-то подражать, или хочешь сделать кому-то больно. Я тебе в этом не помощник.

– Я хочу изменить свою жизнь.

– В жизни ничего нельзя изменить. Самое сильное, что ты можешь сделать, это остаться самим собой.

– Пустые слова.

– Мне понадобилось тридцать лет, чтобы до этого дойти, – возразил Гектор.

– И я очень много потерял за это время, пока не понимал. Большую часть себя.

Но то, что осталось, я постараюсь сохранить.

– Если получится, – возразил Ник.

– Обязательно получится. Хотя бы последнюю маленькую искорку, что бы ни случилось. Это останется со мной. Даже когда я буду умирать, в последнюю минуту я подумаю и скажу: «Я существую». Как тебе такое?

– Чепуха.

– Ну, тогда иди, подрастай. Когда подрастешь, заходи.

– Я был там, – сказал Ник.

– Где?

– На розовой вилле, перед пожаром. Мы оба там были.

– Может быть да, а может и нет.

– Я все знаю. Хотите, расскажу?

– Валяй, – ответил Гектор.

– Я пришел, чтобы прочитать ему письмо. Шефу, то есть. И прочитал. То самое письмо, вы понимаете. Вначале он не хотел слушать. Он хотел меня прогнать. Но потом до него дошло, потом его задело. Он даже попросил меня повторить. Он попросил меня сесть за стол, включил лампу, стал за моей спиной и попросил объяснить ему шифр. Когда я наклонился над листочком, он ударил меня сзади. По шее. Я чуть с уме не сошел от страха. Я думал, он хочет меня убить.

– И что потом? – спросил Гектор.

– Потом он разрезал мне кожу у локтя и себе сделал такой же разрез. И он смешал нашу кровь.

– Ага. Вот это новость.

– Я был в шоке, я даже не знал, бежать мне или нет. Он вышел и вернулся с бутылкой. Он пил из горлышка и предложил мне. Я понимал, что он заразил меня. Но я не знал чем. Какой-то страшной болезнью.

– Теперь ты знаешь?

– Нет. Но я встретил старца. Теперь это не важно.

– Конечно, – сказал Гектор, – конечно ты его встретил.

– Старца Федора. Он сказал, что я на пути к знанию. К знанию и счастью.

Федору девяноста четыре года.

– Это он сам так говорит.

– Не надо смеяться. Федор очень стар. Он очень умен. И, не знаю как сказать, от него как будто пахнет правдой. Все, что он говорит, попадает прямо в сердце.

– И что он говорит?

– То есть вот, он сказал мне, чтобы я пришел к вам. Чтобы все рассказал. И чтобы пригласил в гости. Он сказал, что вы прийдете.

– Может быть, – ответил Гектор. – Если ты дашь мне его адрес.

– Он сказал, что вы знаете адрес.


Старец Федор и на самом деле выглядел очень старым. Он был высок и очень худ, совершенно лыс, ходил быстро и свободно, слегка горбясь. В его словах, в его уме и его эмоциях еще не было ничего старческого, но было что-то иное, непонятное, волнующее, запредельное, будто нечеловеческое.

Старец жил в катакомбах, в беспорядочных, на первый взгляд, проходах, напоминающих подземные муравьиные ходы громадного муравейника. Здесь было много комнат, не всегда прямоугольных, что придавало всему происходящему оттенок сюрреальности.

– Я вижу, что тебе нравится мое жилище, – сказал старец. – Мог бы зайти и раньше.

– Я предполагал, что здесь кто-то живет, но не хотел идти без приглашения.

– Приглашения можно и не дождаться.

Катакомбы начинались со старых подземных гаражей, тех самых, у ботанического сада. У этого места Гектор остановился однажды ночью; он вдруг вспомнил все сразу, мгновенно и слишком четко, четко до нереальности, как при свете фотовспышки: поздний вечер, парк развлечений, мотыльки, присыпанные светлым пеплом, человек с невыразительным лицом, цветовая дрожь шариковых светильников, пылающее звездами небо, преследование по каменистой дороге в темноте, гул булыжников под ногами, ночной полет сов, дверь, открытая во тьму, приглашающая войти и, может быть, не вернуться.

– Ты правильно сделал, что не вошел тогда, – сказал старец, – мы бы тебя убили.

– Зачем?

– Ты посягнул на тайну. То, что ты узнал, не нужно знать людям.

– Неужели теперь что-то изменилось?

– Теперь изменилось все. Теперь ты в безопасности. Мы тебя храним.

– Я не нуждаюсь в охране.

– Этого никто о себе не знает.

Они говоили в небольшой трапецевидной комнате с большим столом и двумя диванчиками. На одной из стен был экран, на остальных висели объемные имитации окон. Окон было шесть и все показывали разное: грозовые облака, скошенное поле, протуберанцы, цветущие липы, математический пейзаж и пространство цветовых бликов.

– Кто вырыл эти галереи? – спросил Гектор.

– Служители. Они строили это жилище пятнадцать лет. Здесь больше двухсот комнат или больше двух тысяч – никто не знает. Здесь примерно семь этажей, идущих вниз. Даже я не знаю, сколько здесь комнат и этажей в точности, даже я не был в последних комнатах последнего этажа. Это крепость.

– Это муравейник, – уточнил Гектор.

– У тебя не получится меня рассердить. Я слишком стар, чтобы сердиться. Это крепость. Она предназначена для обороны и для ведения войны. Ведь война скоро начнется, ты не знал об этом?

– Я думал, что люди покончили с войнами. Может быть, муравьи еще воюют, но что мне за дело до этого?

– Кого ты называешь муравьями?

– Вас. Тех, на ком сидит паразит, кого он ест и кого уже сьел.

– Паразит. Ты не знаешь о чем говоришь. На самом деле, ты имешь ввиду великое невидимое, чему нет названия. Как бы ты не называл это, ты попадаешь в молоко.

– Я видал это неизреченное и невидимое. Оно напоминает полупрозрачную креветку. Я знаю его анатомию. Я держал его в руках и оно пыталось присосаться к моему пальцу. Я видел сотни таких. Это просто гадость, которая паразитирует на людях. На их общественной жизни. Общественный паразит.

Старец сел и включил экран. Имитации окон потемнели; в комнате стало прохладнее и запахло туманом.

– То, что ты видел, просто видимость или обманка, явленная непосвященному уму. То, что есть на самом деле, человеку видеть не дано. Наши глаза слишком примитивны для этого. Но истину можно видеть внутренним взором.

– И в чем же она?

– То, что ты называешь общественным паразитом, на самом деле созидатель общества. Он дает нам идею. Дарит нам идею. Вкладывает ее в самую глубину наших существ. Без него не было бы человечества. Человек может жить только обществом, а не стадом, как животное. А общество всегда живет идеей. Только идеей. Отбери идею – и общество умрет. Идея это душа, а человеческое общество – тело. Погибнет идея – погибнет общество. Родится новая идея – родятся новые люди. Люди будут бродить, как звери в темноте, не имея идеи. Идея – это свет.

Но потом приходит новая идея и созидает новое общество. Идея – это первый признак, или если угодно, симптом того, что Великое Невидимое с нами. Признак того, что оно приняло нас, а мы приняли его. Это не паразит, а соратник, сообщик, со-деятель. Великое Невидимое позволяет человеку жить на земле, а человек позволяет жить Великому Невидимому. Посмотри на эти цветы. Знаешь ли ты, что это?

На экране двигалось нечто, напоминающее причудливые хризантемы.

– Мои познания в ботанике слишком скудны, – ответил Гектор, – я не знаю этого цветка.

– Это морской анемон. Полу-животное и полу-растение. У него нет ни мозга, ни нервов, и его щупальца страшно ядовиты. И, несмотря на это, он умеет дружить. Он дружит с рыбами и позволяет им прятаться от врагов среди своих ядовитых щупалец. А рыбы, в благодарность, отгоняют тех хищников, которые анемону опасны. Анемон ужалит любую рыбу, кроме той, с которой он дружит.

Анемоны красивы, как огромные цветы, но только потому, что позволяют жить внутри своего тела миллионам мелких разноцветных водорослей – и эти водоросли делают анемон прекрасным. Это символ. Великое Невидимое позволяет людям жить внутри себя, как анемон позволяет жить водорослям, а они, подобно водорослям, расцвечивают его и делают прекрасным. Смысл эволюции – не во взаимном пожирании, как утверждал ваш Дарвин, а во взаимопомощи. Только вместе можно подняться выше. Идея – это бог, и бог – это идея. Великое Невидимое дает нам бога.


Ник стоял среди толпы. Толпа была в основном женской, хотя встречались и мужчины, странные, как инопланетяне. Ник пытался понять кто они, но ему мешало внутренне свечение. Это сбивало и мешало думать, хотя какая-то доля его существа хладнокровно и четко фиксировала и анализировала происходящее, – он раздвоился или даже раздесятирился: один их Ников выстраивал план, точно, как калькулятор, второй руководил первым, третий пытался понять окружающих, четвертый просто хотел спать, пятый чувствовал себя маленьким и испуганным, шестой ругал маленького за страх, седьмой, самый сильный – ненавидел, ненавидел так сильно, что от этой ненависти воздух, казалось, гудел, плавился и дрожал, как воздух над большим костром. Остальные Ники тоже чем-то занимались.

Он пристроился позади двоих мужчин. Один из них держал в руках две большие бутыли с пивом, другой – засунул руку под юбку возбужденной брюнетке. Брюнетка, похоже, была возбуждена не от руки, а от речей, громыхающих с трибуны, и на руку не обращала никакого внимания. Время от времени она начинала аплодировать и подпрыгивать на месте. Второй мужчина поставил бутыль на землю и тоже засунул под юбку освободившуюся руку. Брюнетка не возражала. Эта группка стояла под небольшим круглым кленом, ветви которого были сломанны во многих местах. Такое варварство удивило еще одного Ника, восьмого или девятого, который до сих пор оставался прилежным школьником и членом всяческих обязательных кружков и секций по охране природы.

Постояв немного, он пошел к бетонному домику общественного туалета. Изнутри доносилось пение: «из глубокого колодца видно звезды даже днем!». Пел женский голос, с интонацией революционного марша. Минуту спустя вышла старуха. Ник вошел и закрылся изнутри. Женский. Мужского у них, конечно, нет. Он достал пистолет. Маленький пистолет, почти без рукоятки, безинерционная модель. Ни один из его внутренних Ников не помнил, откуда взялся этот пистолет, ни одних из них не помнил, как и когда это началось, с чего началось и почему могло закончиться только одним способом. В принципе, ничто не мешало ему просто взять и уйти отсюда, выбросить пистолет и забыть обо всем. Или что-то все-таки мешало?

Он подложил под ноги кирпичик и осторожно выглянул в окно. Кажется, никто не смотрит в его сторону. Целиться было неудобно и один из Ников понимал, что попасть можно будет только случайно; остальным же было все равно, остальных несло, как автомобиль несет вниз по крутому обледеневшему склону. Он прицелился и выстрелил, и брызги разбитого стекла ударили в его лицо. Он продолжал стрелять пока не кончилась обойма, а потом выскочил и побежал, сбив в ног несколько женщин, уже ожидавших под дверью.

Ник перемахнул через забор. Забор был высоким, метра два с четвертью, но Ник преодолел преграду мгновенно. Он бежал с жуткой, с невероятной скоростью.

Женщины остались далеко позади. Под его ногами проносился большой двор со спортивной площадкой и полуразрушенным двухэтажным зданием посредине. Ник запрыгнул сквозь выбитое окно и с ужасом увидел, что ошибся. Комната, в которую он попал, была убороной; единственная дверь вела на улицу. Сегодня ему везет с уборными. Он выглянул в окно, но бежать было поздно – женщины приближались со всех сторон. Он затаился и стал прислушиваться.

Уварихи запрудили весь двор.


Уварова смотрела на него молча, с выражением удава.

– Какой молоденький мальчик! – наконец, сказала она. – такие должны любить женщин, а не стрелять в них. Тем более, если они не умеют точно прицелиться. Я чувствую в тебе врага. Кто тебя послал?

Она сделала шаг вперед и отвесила ему размашистую пощечину. Ник стоял молча.

– А я тебя узнаю, – припомнила Уварова, – твои родители работали в лаборатории, правильно? Ты разбрасывал шелуху от семечек и яблочные огрызки.

Однажды оставил в коридоре целых три пластмассовых банки. И ты часто плевал на дорожку. Однажды ты написал мелом на стене длинное слово!

В конце этой тирады на ее лице выступили красные пятна; ее голос стал срываться на визг. Это было так забавно, что Ник захохотал и услышал нереальность своего хохота, услышал откуда-то снаружи и издалека, услышал, как хохот дешевого кинозлодея, услышал и смутился. Сейчас ему казалось, что он видит самого себя, стоящего в нелепой комнате с огромным столом и без всяких стульев; в комнате без единого цветка или растения; его руки связаны за спиной чем-то, напоминающим мягкое полотенце; за окном – крики и ор, но это дальше, во дворике же никого нет, кроме нескольких молчаливых боевых куриц в черной форме.

Еще трое таких же стоят за спиной. Хорошо дрессированы, сволочи.

Она плюнула ему в лицо.

– Я существую, – сказал Ник.

– Что?

– Я существую.

– В этом ты как раз ошибаешься. Тебя уже нет. Ты умрешь страшной смертью, самой страшной, которую может выдумать женщина. А женщина умеет выдумывать страшное. Почему я не помню, как тебя зовут?

– Ник.

– Не тот ли самый маленький Мук, который подписывал листовки?

Где-то на улице долго и настойчиво сигналила машина. Уварова посмотрела в сторону окна, ее глаза будто выключились. Машина сигналила снова и снова.

– Тот самый.

– Маленький Мук был скороходом. Ты тоже быстро бегаешь… Почему ты хотел меня убить? Только честно. Я тебя все равно убью, так что никакой разницы, не стесняйся. Скажи, что ты думаешь, за что ты меня ненавидишь? Я не сделала тебе ничего плохого – и вдруг такая ярость, такой порыв, такое самопожертвование. Ты даже не боишься умереть.

– Я существую.

– Жаль. Ты говоришь, как заведенный грамофон… Тогда бейте его, девочки.


Сентябрь этого года был не совсем обычен. В этом сентябре школы и университеты были наполовину пусты. Перед самой осенью последние педагогические советы всех школ страны приняли решение об обязательном изучении предмета «Женское дело». Робкие попытки мужчин возражать не привели к успеху: на каждого мужчину в школе в среднем приходилось по три женщины.

Педагогические университеты и лицеи перестали принимать документы от мужчин. Пройдет немного времени – и образование станет на сто процентов женским делом. Многие школы и училища приняли постановлене о раздельном обучении и о форме разного цвета: теперь мальчики и девочки обязаны были входить через разные входы, сидеть в разных классах, слушать разные курсы. Мужская программа направлялась на снижение агрессивности, на улучшение подчиняемости, на развитие рабочих навыков, и отнюдь не на развитие интеллекта.

Изменились программы университетов, и в ту же самую сторону. Дебатировался вопрос о полном запрещении высшего образования для мужчин. Студенты попробовали бастовать и не пришли на лекции. Они были отчислены мгновенно. Из старших классов гимназий и лицеев также мгновенно и неожиданно отчислили половину мальчиков. Все эти мероприятия прошли быстро и без всяких трений, потому что образование в стране уже давно стонало под женским каблучком, а теперь этот каблучок стал превращаться в железную пяту.

Все решало численное превосходство: везде, где женщин было больше, они организовывались, проводили внутренние собрания и решали любые вопросы в свою пользу. Женщины победили в образовании, в медицине, в торговле, в нижних структурах управления. К счастью, на верхних этажах управления мужчин оставалось больше.

Во всех аптеках теперь продавалось (а с пятого сентября – раздавалось бесплатно) новое лекарство для мужчин: Абестин. Эти пилюльки прекрасно снимали мужской стресс и блокировали агрессивные желания. Мужчина, принимающий Абестин, становился добрым, мягким и безмятежным. Он постоянно улыбался, он был счастлив на работе и в семье, ничто не могло вывести его из себя. Несколько киностудий уже сняли первые «Абестиновые» фильмы, где герои были мягки и безропотны, а прозрачная ясная неподвижность духа возводилась в идеал. Боевики, детективы, триллеры и прочий мужской ширпотреб, быстрыми темпами изымали из проката, поговаривали даже о запрещении великого Мохо-Мари, а библиотеки перестали выдавать книги такого сорта и даже убрали их из каталогов – в библиотеках ведь тоже работали сплошные женщины. Агрессивные компьютерные игры были запрещены еще в мае. Информационные сети, по традиции, развлекали мужчин разными вариантами порно, но даже эти имиджы, клипы и интерактивки все больше клонились в сторону «Абестинового» секса.

Измения были быстрыми, повсеместными и прекрасно спланированными. Тяжелый неповоротливый мужской ум даже не успел заметить, как и когда мир перевернулся.

Секты РБЖДисток расли и свирипели во всех городах и селах; в каждом большом городе была своя уварова, а в столице таких образовалось даже две и они никак не могли поделить власть, враждуя между собой.


предыдущая глава | Помни о микротанцорах | cледующая глава