home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


13

Начиналась осень – время, которое он с детства любил больше всего, ранняя оcень, еще не промоченная дождями – как хрупкий желто-зеленый цветок; достаточно всего одного хмурого утра, одного затяжного дождя, чтобы его очарование рассыпалось. Но пока оно длилось и длилось. Все еще было тепло, несмотря на конец сентября, и в природе ощущалось не увядание, а некая мудрая зрелость, не тоска, но тонкая печаль, прекрасная недолговечность, как в искуссных зверюшках, сложенных из листа бумаги – непрочном воплощении нашей идеи о прекрасном.

– Все это так красиво, – сказала Анна, – но только потому, что напоминает о смерти. Хочется впитать в себя эту красоту, пока она не исчезла. Почему с людьми иначе? Почему никто никто не хочет впитывать нас, пока мы еще красивы? Мы никому не нужны. Мы состаримся, успокоимся и умрем.

– Кто как, – возразил Гектор.

– Ты не собираешься стариться?

– Я не собираюсь успокаиваться. Я слишком люблю жизнь. Я часто замечал, что разные люди любят жизнь по разному: кто-то чуть-чуть, кто-то сильно, кто-то безумно. А я люблю ее еще сильнее. Это не зависит от обстоятельств жизни. Я бы одинаково любил и самую отвратительную и самую прекрасную жизнь. Просто я так устроен. Это как цвет глаз. Это не меняется.

– Ты причудливый человек, – сказала Анна. – Я не могу сказать «странный», ты не странный, ты причудливый и необычный. Ты страшно рациональный и в то же время совсем потусторонний. Иногда ты совсем как лунатик. Зачем тебе все это?

Твоя квартира заставлена бог знает чем. Что это за ящик, который ты включал вчера?

– Антиинерционная плита, – ответил Гектор, – я изобрел ее сам.

– Зачем тебе антиинерционная плита?

– Если честно, то я хочу поставить карандаш острием вниз и подождать, сколько пройдет времени, прежде чем он сам собою воткнется в столешницу. Это ведь когда-нибудь обязательно произойдет, вот что интересно. Я рассчитал, что пройдет около четырех лет. И еще я просто хотел изобрести антиинерционную плиту.

– Зачем тебе это?

– Это интересно.

– Интересно, но зачем?

– Ну как тебе сказать? Не знаю. Это сидит во мне от рождения, что-то постоянно толкает меня вперед, я не могу стоять на месте. Я всегда пытаюсь выдумать что-то такое, новое или даже несуразное. Есть какая-то сила, которая тянет меня, но не к цели, а просто сдвигает с места. Я ничего не могу с этим поделать. Я часто анализировал свой характер и я знаю это совершенно определенно. Ты спрашиваешь, для чего я делаю то или это – я не знаю. Просто потому, что не могу не делать. Просто такой характер. Такой способ жить.

– Это твой микротанцор? Твой маленький черный человечек?

– Не обязательно черный. Может быть, желтый или синий. Но он танцует свой собственный танец, это точно.

Моб довез их до самых велосипедных дорожек. Дальше можно было лишь пешком или на велосипедах. Когда-то, кажется, еще совсем недавно, здесь был город, но теперь живой город стал втрое меньше и его спальные кварталы, тянувшиеся на добрый десяток километров, оказались пусты. Белые многоэтажки с выбитыми рамами стояли по грудь погруженные в зелень и желтизну, а кое-где быстрорастущие деревья скрывали их с головой. Дома стали прибежищем для многих диких животных; звери жили в бывших ванных, гостинных и спальнях, жили в подвалах и на чердаках.

Мыши ползали по тяжелым пыльным гардинам, повешенным бог весть кем и бог весть когда, какими нибудь рачительными домохозяйками прошлого века, повешенные в надежде на долгую и уютную жизнь в этих стенах; ящерицы и гекконы жили в ящиках и тумбах письменных столов, безобидные змеи плодились в межстенных проемах. Это была зона, в которую не допускались хищники, зона, разрешенная для отдыха.

Некоторые дома, оставленные без присмотра, уже разрушились. Точнее говоря, состояние каждого контролировалось электроникой и, как только дом становился опасно непрочным, ему помогали упасть, а потом проделывали возле него несколько велосипедных и пешеходных дорожек. Когда-нибудь старый город должен будет разрушиться совсем, и это случится скоро. Поговаривали, что в старом городе живут и люди, бродяги или преступники, но если эти люди и существовали, а наверняка так и было, никто из них не выходил из своих укрытий днем, дорожа своей свободой и спокойствием, и отдыхать в старом городе было совершенно безопасно.

Они расположились бывшего у фонтана, у большой чаши, выложенной изнутри цветной плиткой. Чаша была переполнена и вода стекала через ее край, собираясь в неглубокий ручей. Дно фонтана уже покрылось слоем почти настоящей почвы – и из нее уже расли стебли кувшинок, а между ними, как между колонами огромного темного зала, двигались вальяжные желтоватые карпы, мутно блестя крупной чешуей.

Кроме карпов здесь водились еще и мелкие серо-красные аквариумные рыбки, то зависающие на месте, то порхающие в толще воды, быстрые и невещественные, как тень падающего листка. Анна кормила карпов с руки; они клевали крошки расплывающегося хлеба и осторожно пощипывали кончики пальцев. Несколько высоких берез выделялись потрясающией желтизной на фоне глубокого неба, налитого до краев голубым свечением.

– Здесь так хорошо, – сказала она, – даже не верится, что когда-то этого не было и когда-то снова не будет.

– Почему не будет?

– Говорят, что будет война. Они так говорят.

– Откуда ты знаешь?

– Я была на митинге. Просто так зашла, чтобы быть в курсе.

– И что?

– А знаешь, они умеют убеждать. Что-то в этом есть. Они убеждают не только женщин, но даже мужчин.

– Постой, я не понял, – Гектор встал, – ты что была на митинге этих воинствующих дур?

– Да, ну и что? Все вокруг ходят на их митинги и каждая вторая носит желтый значок на груди. Почему я не могу?

– Потому что они больны.

– Это ты тык думаешь. Но у тебя же нет ее анализа крови. Ты не можешь быть уверен. И потом, я же осторожная. Я даже тебя опасалась поначалу, помнишь? Меня не легко поймать.

– Ты не понимаешь, как это опасно. Это болезнь.

– Сомневаюсь, – сказала Анна, – это ты так считаешь. Но я не понимаю, как болезнь могла так быстро распространиться по всей стране. Допустим, вы выпустили тех креветок, их было много, где-то четыре сотни. Они все погибли, кроме одной. Одна заразала эту Уварову. Уварова заразила весь город. Откуда эта зараза в других городах?

– Я не знаю.

– Вот так и скажи: «Я не знаю».

Она разделась и поднялась по ступенькам, собираясь искупаться в чаше фонтана.

– Подожди, – сказал Гектор.

– А что такое?

– Слышишь этот звук?

– Похоже на стрекотание сверчка. Этот?

– Да. Джек нас предупреждает.

– Разве может собака издавать такие звуки?

– Джек может почти все. Он не собака.

– Это опасно? – безо всякого интереса спросила она.

– Если станет опасно, Джек нас защитит.

Она попробовала воду ногой. Вода была теплой, наполненной красивым густым коричневато-золотистым цветом. Дальше, там, где ее поверхность покрывали крупные плоские листья флотирующих абелярий, она становилась черной, как смола, сохраняя при том идеальную прозрачность и чистоту. Несколько крупных рыб висели неподвижно в ее толще, яркие как планеты на фоне звездного бархата.

– Ты слышишь? – спросила она.

– Я же сказал, что это Джек. Ничего страшного.

– Нет. Я о другом. Прислушайся. Как будто звонит вриск. Точно вриск.

– Это невозможно. Здесь нет никого, кроме нас.

– Вдруг его кто-то забыл? Или потерял?

– Но разве можно забыть вриск?

– Почему нет?

– Он напомнит о себе.

Они помолчали. Звонок был слышен почти отчетливо. Звук доносился из густой травы.


В тот день с утра по восьми центральным каналам показали часовой фильм о питомнике крокодилов.

Развлекательные программы были прерваны и на экранах появилась женщина в черной форме и со значком РБЖД.

– Этот фильм, – сказала она, – представляет собой документальные съемки.

Сьемки велись в трех разных питомниках. Везде происходило одно и то же.

Смотрите! Смерть зеленым!

Фильм был действительно страшен. В большой стеклянной клетке с гладким деревянным полом сидело около десятка людей. Наверняка это были клоны и не поддающиеся исправлению опасные модификанты, носители генетической заразы, предназначенные для уничтожения, но внешне очень похожие на нормального человека.

Передняя стенка клетки поднималась и клетка начинала наклонятся. Под нею был бассейн, кишащий крокодилами. Люди начинали кричать и хвататься друг за друга. Но удержаться в клетке они не могли.

В общем-то все давно знали, что тела клонов обычно используют как корм для животных. Но никто не подозревал, что это происходит так. Клонов боялись и не любили – но это было слишком. Это было таким шоком, что пораженные родители даже не успели оттащить своих детишек от экранов.

Люди начали выходить на улицы. Они казались растерянными, они не знали чем им занаяться. Вначале казалось, что они стесняются друг друга.

Толпа пошла по улицам в направлении центрального парка. В парке она остановилась у площадки поэтов, где, по традиции, непризнанные поэты обычно читали свои опусы. В тот день на площадке был только один старик, длинно вещавший что-то очень философское. Вначале и поэт и толпа удивились друг другу.

Поэт, воодушевшенный столь многочисленной аудиторией, начал вещать с большим задором, а толпа вслушивалась в гипнотические, ритмично повторяемые строки, и пыталась что-либо понять. Наконец, первые ряды толпы ринулись на площадку, подхватили старика и с криками потащили его в неизвестном направлении. Другой рукав толпы двинулся к спортивным комплексам, снес ограду и на некоторое время задержался у площадок, где проходил городской турнир по эротическому воллейболу.

Правила игры запрещали иметь на себе что-то из одежды, кроме спортивнх туфель, очень короткого халатика и цветного банта в волосах. Толпа, на две трети состоявшая из мужчин, простояла у площадок минут пятнадцать. После этого забор сломали и мало кому из спортсменок удалось спаститсь бегством. Толпа была настроена против зеленых, а зеленые в свое время начали пропагандировать сексуальную свободу, как форму близости к природе – поэтому спортсменки были обречены. К тому же, в толпе было немало РБЗЖДисток, а эти борчихи в большинстве своем ненавидели секс.

За прошедшие десятиления нового века люди успели отвыкнуть от жестокости.

Люди ведь примерно одинаково жестоки во все времена. Но в каждой отдельной эпохе жестокость конкретного человека складывается со средней жестокостью его времени. В последние десятилетия время стало мягким: прекратились войны, терроризм еще не сошел на нет, но стал гораздо более мягким и не таким многоубийственным. Преступность сократилась настолько, что детективы пререставали пользоваться спросом. Но в тот день время снова оскалило зубы.


Два часа спустя по центральным каналам показали новый фильм: о том, как зеленые выкрали сыновей руководителей РБЗЖД и пытались организовать шантаж. Но ревностные борчихи не поддались. Тогда зеленые начали пытать детей и производить с ними генетические манипуляции. Сына Уваровой, перед тем, как бросить крокодилам, превратили в оранга. От оранга осталась лишь кисть руки, на которой сохранились вполне человеческие отпечатки пальцев.

Правительство попыталось ввести военное положение, но военные воспротивились. Военные тоже имели жен, а жены были против. Каждый генерал имел жену, а многие имели еще и матерей. Женщины уже давно управляли этим миром.

Здание городского отдела борьбы с генетической преступностью было почти пусто. Несмотря на события, происходившие снаружи, здесь было тихо. Никакой суматохи, никаких решений, никаких действий. В полицейском управлении города происходило то же самое. Приказы сверху не поступали. По всей стране творилось одно и то же, но никто не принимал никаких мер.

Реник был в мастерской. За прошедший год Дюдя, изобретатель следящей системы, оброс длинной черной бородой и сильно растолстел. Дюдю не наказали и не модифицировали: его изобретательские способности оказались слишком полезными.

Сейчас над городом летало несколько сот птиц, выполняющих разные задания, в основном связанные со слежкой. Центр всей этой следящей системы находился здесь, в подземной мастерской горотдела.

– Что теперь будет? – спросил Дюдя. – Похоже на переворот.

На одном из экранов в объемном изображении распростерлось тело эротической воллейболистки. Женщина была либо мертва, либо без сознания.

– Для начала выключи своих голых баб, – приказал Реник.

– Вы не понимаете.

– Заткнись. Тебя интересует, что сейчас будет? Будет хаос, смерть и разруха. Это в лучшем случае.

– А в худшем?

– В худшем – диктатура шизофреничек в черной форме. Они уже показали, на что способны.

– Вы тоже показали, – не без издевки заметил Дюдя.

– Рано осмелел, – тихо сказал Реник.

– Простите. Но пленка подлинная. И про крокодилов, и про оранга. Я специально прогнал через компьютер.

– Конечно подлинная. Еще месяц назад они орендовали один из крокодильих питомников.

– Кто?

– Шизофренички в черном. Они сами скармливали крокодилам людей – заметь, я сказал «людей», а не клонов. Они просто не смогли бы найти столько клонов. Они делали это и делали фильм. Потом они сделали фильм и о детских пытках.

– Но… – возразил Дюдя.

– Что еще?

– Но мертвый оранг – это действительно был ее сын.

– Да. Но мы этого не делали. А это значит лишь одно: она САМА отдала своего сына, чтобы помочь организации переворота. Теперь ее ничто не остановит. Ее можно только убить. Ее и ей подобных.

– По-моему, это слишком, – сказал Дюдя. – Это невозможная жестокость.

– Ну почему? Отдал же господь своего сына на смерть и муки ради исправления мира? Почему бы ей не сделать то же самое?

– Потому что она не бог.

– Конечно, – сказал Реник. – Но, кажется, она считает себя богом. Что это?

Влючи поближе.

Толпа людей двигалась по набережной в направлении здения горотдела. В руках многих были палки.

– Что они будут делать? – прошептал Дюдя.

– Для начала бить стекла. Потом ворвутся внутрь.

– А полиция?

– Полиции и армии в настоящий момент не существует. Во всяком случае, в больших городах. Никакой охраны. Но, если мы будем сидеть тихо, нас не найдут.

Или найдут не сразу. Что с тобой?

– Болит голова, – сказал Дюдя. – Так, как будто мне в голову вбивают раскаленный гвоздь.


В траве действительно оказался вриск.

Прибор развернул плоскую картину. Это была внутренность помещения, напоминающего операционную. На кушетке лежал человек. Несколько бородатых, довольно упитанных, мужчин толпились вокруг.

– Кажется, это тебя, – сказала Анна. – Ты их знаешь?

– Да. Это экологи и вегетарианцы. Секта, которая занимала помещение лаборатории до нас.

– Те идиоты в полосатых трусах?

– Именно они.

– Что они хотят?

– Чтобы я вернул им портрет.

– У тебя есть портрет? Что там нарисовано?

– Не важно, что там нарисованно. Это наше имущество, – ответил вегетарианец с экрана. Вриск показывал человека в натуральную величину. – Сегодня ты его вернешь.

– Почему? – поинтересовался Гектор.

– У нас семеро заложников, – сказал вегетарианец. – Посмотри на этого. Вот один из них. Через два часа мы вскроем ему вены. Еще два часа он будет медленно умирать. Потом он снова станет землей и прахом.

– Это же Женька, из охраны! – удивилась Анна. – Женька, который пропал год назад. Он же…

– Мы будем связываться с тобой регулярно, – сказал вегетарианец, – надень вриск на руку и пусть хранят себя силы природы.

Картина исчезла.

– Женька стал вдвое толще, – сказала Анна. – Чем они его кормили?

– Например, булочками. Они же мяса не едят. Меня волнует другое. Вриск.

– А что вриск?

– Они оставили его здесь для меня.

– Ну и что? Это же Чиппи, недорогая модель. К тому же, не новый.

– Меня интересует, ОТКУДА они знали, что я буду здесь сегодня. Об этом знали только мы с тобой.

– Подслушали телефонный разговор.

– Мы не говорили по телефону.

– Просто – подслушали разговор.

– Это невероятно.

– Ты отдашь им портрет? – Анна сменила тему.

– Отдам. В некотором роде.

– Звучит заманчиво. А что будет с Женькой? Они могут его убить? Или только грозятся?

– Посмотрим. Кто-то из нас не очень-то умен. Или они, или я.

Он поднял вриск и застегнул ремешок на запястье.

– Ты о чем?

– Они же оставили вриск. Теперь я могу рассчитать точку, из которой пришла информация. С точностью до миллиметра. Либо они это не учли, либо меня пытаются поймать. Ты хорошо знала этого Женьку?

– Совсем немного. Он работал всего неделю. Однажды попробовал приставать.

Дурак и козел. Но человек же все-таки.


Через пятнадцать минут они были на месте. Моб доставил их с максимальной разрешенной скоростью. Дорога шла через лес. Перед въездом в парк они остановились у прозрачной кабины зеленого патруля.

– Почему мы стоим?

– На этом месте всегда проверяют, – ответил Гектор. – Здесь начинается заповедник. Но сегодня никого нет. То же самое было при вьезде в лес. Помнишь, там будка такая была, на повороте? Так там тоже никого не было, хотя положено круглосуточное дежурство. По-моему, происходит что-то серьезное.

– Мы спешим.

– Правильно, мы спешим.

Они подъехали к старому двухэтажному дому с большой каменной верандой. Дом стоял среди больших желтых каштанов, ярких и пушистых, как исполинские одуванчики. Листья уже пожелтели и ждали первого ветерка, чтобы опасть.

Несколько каштанов стукнули о стекло машины. Вся влажная и мягкая земля вокруг была усыпана глянцево-блестящими плодами. И ни единого следа человеческой ноги на мягкой почве.

– Где мы?

– В моем родовом гнезде, – ответил Гектор. – если это можно так назвать.

Отец купил этот дом, когда мне было всего три года. Он собирался открыть маленькую экологически чистую гостиницу. Вокруг лес, там, внизу есть река. И здесь очень тихо. Я прожил в этом доме семь лет. Семь лучших лет своей жизни.

Теперь каждый камешек пробуждает дикую ностальгию… Гостиница не получилась.

Город уменьшался и отодвигался с каждым годом. Никто бы не стал сюда ехать.

Поначалу это было единственно чистое место в округе. А уже пять лет спустя чистым стало все. Так что проект прогорел. А дом остался.

– Зачем мы приехали сюда? – ради воспоминаний?

– Портрет здесь. Пойдем.

– Сколько здесь комнат?

– Восемнадцать. Причем четыре из них полукруглые. В боковых башенках.

Раньше на башенках были две стеклянные веранды. Потом их снесли: стекло пачкалось снаружи, некому было его чистить. Теперь там можно принимать солнечные ванны. Даже зимой.

– Зимой? – удивилась она.

– Сохранились зеркала, конденсирующие солнечный свет. Вся система еще в рабочем состоянии. Ты никогда не пробовала бекон, поджаренный на чистом солнечном свете? Сегодня сможешь попробовать.

– Вкусно?

– Хуже, чем из микроволновки, но ничего.

Они прошли короткий коридор и спустились в подвал. Гектор открыл дверь папиллярным ключом.

– У меня там внизу лаборатория. Маленькая, но побольше, чем в городской квартире. Все-таки подвал под всем домом, шесть изолированных секций. Можно бы построить свой маленький биозавод.

– Почему же ты не построил?

– Была такая мысль. Мне предлагали производить эротическую косметику. Я подумал и отказался. Я ведь не умираю с голоду, в конце концов. Должно быть что-то и для души.

– И что у тебя здесь для души?

– Все.

– Здесь у тебя холодно, – заметила Анна.

– Сейчас включится обогрев.

– Жаль, что не вышло с гостиницей. Здесь красиво. Я бы хотела здесь жить.

– Здесь жить нельзя. Особенно теперь.

– Почему?

– Звери. Здесь заповедник. Я очень советую тебе не выходить на улицу.

Конечно, ситуация под контролем, но только на девяноста девять процентов.

– И кто здесь? Медведи или тигры?

– Хуже. Иди за мной.


Рама стояла, укрепленная в станке.

– Это то, что раньше было портретом, – сказал Гектор. – То есть, полотно, конечно, осталось. Но им, вегетарианцам, не нужно полотно. Они хотят заполучить назад только раму. Это не просто рама. Я сейчас тебе покажу. Смотри сюда.

Он включил ультразвуковой сканер.

– Видешь эту полость внутри дерева? На первый взгляд кажется, что она заполнена смолой. На самом деле нет. Понимаешь, что это?

– Креветка?

– Конечно. Тот самый паразит, который держит в подчинении всю эту группу сумасшедших. Эта креветка постоянно заставляет их суетиться. Заставляет их искать себя. Они не успокоятся, пока не получат эту раму обратно и пока не смогут надежно охранять своего хозяина.

– Как это оказалось у тебя?

– Наполовину случайно. Я догадался. То есть, угадал. Паразит должен жить в самом безопасном месте, он должен быть защищен от всяких механических повреждений. Он не должен потеряться, в конце концов. И вокруг него обязательно сгущается такое особенное чувство, некий ореол святости. Потом, шеф как-то рассказывал, что вегетарианцы возвращались за портретами, а одна старуха даже облила себя керосином и пыталась сжечь, когда их выставили за двери. Им нужны были портреты. Они сходили с ума без них. Они сходят с ума до сих пор.

– Что ты будешь делать?

– Для начала я уколю этого паразита иглой. Посмотришь, что произойдет.

Он разломил планку, так что кремтека стала хорошо видна. Сейчас она действительно напоминала комок застывшей смолы. И в тот же момент вриск развернул картину. На картинке были те же люди. Один из них держал в руке скальпель.

– Я вскрываю ему вены, – сказал бородатый.

– В таком случае я бросаю портрет в огонь.

– Ты этого не сделаешь!

– А кто меня остановит?

– У тебя еще час на размышление, – сказал вегетарианец.

– Отлично. У тебя тоже.

Картинка исчезла.

– Теперь отключи режим входа, – сказал Гектор. – Мы больше не будем их слушать.

Анна нажала кнопку.

– А если они захотят передать что-то очень важное?

– Тогда они сами прийдут к нам. Правильно я мыслю? У нас есть еще час, прежде чем они появятся.

– Они найдут нас?

– Конечно. Ведь вриск работает, ты отключила только вход. Они найдут нас по маяку. А теперь смотри.

Он распечатал тонкую медицинскую иглу.

– Ты ее убъешь? – спросила Анна.

– Врядли. Эти создания ужасно живучи. Но больно ей будет.

Он проткнул иглой кусочек полупрозрачной слизи.


Машины двигались к парку. Они шли одна за другой; в основном это были мобы, но то здесь, то там, виднелись обычные электромобили. Муравейник стягивал свои силы для последней решающей битвы. Машины останавливались у ограды, из них выходили люди. Людей становилось все больше. Большинство из них были странно одеты – но не в балахоны или рясы. Мужчины имели на себе длинные, до колен, трусы. Женщины оделись во что-то вроде сари. Все были босыми и с непокрытыми головами. Выходя из машин, они вначале разбредались по парку и разговаривали.

Они говорили не друг с другом – они разговаривали с деревьями, с землей и травой. Некоторые поднимали головы к небу и разговаривали с солнцем. Может быть они молились перед битвой, может быть, набирались природной силы. Вскоре машин было столько, что они не помещались на стоянке у ограды. На дороге образовалась пробка, а новые машины все подъезжали. Несколько сот вегетаринцев двинулись вперед через парк. Вначале они двигались тихо. Но вдруг послышался крик.

Одна из женщин упала на землю и теперь билась в конвульсиях. К ней никто не подошел.

Гектор потянул за иглу и вытащил креветку из ее убежища. Комок слизи оторвался с чмокающим звуком. Гектор взял скальпель и разрезал креветку надвое.

В тот же момент вдалеке послышался женский крик.

– Они уже здесь? – удивилась Анна. – Может быть, мы уйдем в подвал?

– Зачем?

– Для безопасности.

– Мы в полной безопасности.

– Но их там может быть очень много. Если они вооружены?

– Насколько я знаю, они ни разу не пользовались оружием.

– Но если?

– Я бы об этом знал.

– Откуда?

– Джек.

– Джек здесь?

– Джек всегда здесь. Он охраняет нас.

– Тогда ладно, – согласилась Анна. – Креветка еще жива?

– Жива. Сейчас мы ее поджарим на солнечной сковородке. Специальная экологически чистая казнь этого паразита. Вегетарианцы должны одобрить.

– Но если их много, если они сойдут с ума и бросятся на нас?

– Не думаю. Во-первых, это уже сброд сумасшедших. Во-вторых, как только креветка умрет, они станут просто случайным сбродом. Никто не будет ими руководить, ничто не станет толкать их вперед. Они даже не вспомнят, зачем пришли… Но, мне кажется, ты права. Нам все-таки стоит уйти в подвал.


– Ты спрашиваешь, что такое Джек? Это не так просто рассказать. В самом начале слово ДЖЕК было просто условным названием программы. Это была военная программа. Предпологалось изготовить идеального телохранителя – биологическое средство защиты. Заметь, не оружие – ведь биооружие в любых видеах и формах остается запрещенным. В конце концов было изготовлено два комплекса ДЖЕК, и один из них до сих пор проходит испытания на моей персоне.

– До сих пор?

– Его нельзя отключить и убрать. Это ведь не механизм, это живое существо.

Он относится ко мне как собака к хозяину. Даже лучше – как очень хорошая собака. Он настроен на меня и перестроить его практически невозможно.

– Это недостаток?

– Это был недостаток первой модели. Насколько я знаю, следующие модели уже разрабатывались без меня. В нем реализовано несколько технологий.

Во-первых, технология плотного биоконтакта. Никогда не слышала?

– Никогда.

– Чисто военная штука. И пока не очень распространенная. Короче говоря, идея в том, чтобы два биоустройства или организма могли соединиться между собой, образовав один более мощный организм. Причем это соединение или разъединение должно происходить очень быстро и надежно. Так же как вагоны сцепляются, образуя поезд. Так же, как безобидные детали соединяются вместе, образуя оружие.

– Ты хочешь сказать, что Джеков много?

– Я не могу сказать сколько, потому что их все время разное количество. Обычный элемент защитной системы, скажем, Джек первого порядка, это существо величиной с крупную собаку. Но несколько Джеков, даже несколько десятков или сотен Джеков могут соединиться, тогда образуется что-то вроде дракона и этот дракон будет непобедим. Вы можете стрелять в него сколько вам вздумается, но он будет драться до тех пор, пока вы не уничтожите последнюю ячейку.

– Но ведь он имеет только зубы и когти? Это ничто против танка. Это доисторическое оружие.

– Он не создан для борьбы с танками. Но, если нужно, сможет и это. У него не только зубы и когти. Есть кое-что и посильнее. Правда, его ударные системы еще ни разу не использовались. Только при испытаниях на полигоне. Например, каждый Джек имеет набор змееформов. Это существо, напоминающее маленькую змею, толщиной с карандаш. Тело змееформа исключительно быстро и упруго. Он движется так быстро, что может догнать моб или автомобиль. Он может прыгать в длину на десяток метров. Он успеет увернуться от любого удара. И он невидим, как и сам Джек. Змееформ проползет в любую щель и убьет врага. Его яд действует мгновенно. С сожалению, змееформ может отделиться от Джека только один раз. У него нет органов питания и через несколько часов он умирает. Джек отрастит нового через неделю. Как тебе это нравится?

– Ты сказал, что было два Джека. Где второй?

– Я не знаю. Возможно, их было намного больше, потому что программу не собирались сворачивать.

– Еще бы! Очень полезный зверек.

– Во всем есть свои минусы. Джеком тяжело управлять. Конечно, он сам знает, что ему делать, но бывает случаи, когда Джека нужно поправить. Поэтому мне приходится носить бороду. Смотри.

Он раздвинул бороду и вытащил проводок.

– Что это?

– Имплантант. Он напрямую связан с моим мозгом.

– Если об этом узнает полиция…

– Если об этом узнает полиция, то военные меня вытащат. Это важная государственная программа. Я ношу это уже восемь лет. Согласился по молодости.

Если бы сейчас, то подумал бы десять раз. Но, с другой стороны, на мой счет до сих пор каждый месяц переводится неплохая сумма.

– А что будет, если помяняется власть?

– Придется спрятаться. Но время революций давно прошло. Мы живем не в девятнадцатом и не в двадцатом.

Вдалеке послышались равномерные глухие удары.

– Что там происходит? – спросила Анна.

– Громят дом и пытаются разломать все, что не слишком крепкое. Или пытаются выбить центральную дверь в подвал. Они же понимают, что мы прячемся где-то здесь. Они собираются нас вытащить и разорвать на клочки. Но им мешают три бронированных двери. И конечно, им помешает Джек.

– Почему они не ушли?

– Слишком разъярились, наверное. Инстинкт толпы, которой нужен враг и возможность что-нибудь громить. Сейчас это просто бессмысленное бешенство. Если бы они нас нашли, они бы успокоились. Он если не найдут до ночи, то устанут и отправятся спать. Они движутся по инерции и скоро остановятся.

– А заложники?

– Надеюсь, что о них забыли.

Гектор расправил проводок и подключился ко вриску. Лег на кушетку и прикрыл глаза рукой.

– Сейчас меня не будет несколько минут, – сказал он. – Не скучай, я скоро вернусь.

– Что ты собираешься делать?

– Дам команду Джеку. Сейчас, если его не остановить, все эти сотни людей превратятся в мертвое мясо… Я подключаюсь.

– Ты будешь без сознания?

– Да. Но я буду дышать и пульс несколько замедлится. Это максимум на четыре минуты.

Он замолчал. Несколько секунд Анна сидела, глядя на него. Потом взяла его руку и проверила пульс. Сорок два удара в минуту. Она отпустила руку, и та упала как плеть. Анна встала, открыла сумочку и достала оттуда миниатюрное устройство величиной с яйцо. Щелкнула кнопкой и закрепила контакт на пальце Гектора. Потом села за столик и принялась листать журнал. Когда она прочла этот журнал, то взяла новый. Прошло уже больше часа, но Гектор не проснулся.

Ее это ничуть не удивило.


Толпа людей штурмовала дом. Центральную дверь выбили сразу же. Несколько минут опасались входить, ожидая ответа. Ответа не последовало. Тогда начали бить стекла. Но стекла оказались небьющимися и лишь пружинили, отбрасывая куски старого кирпича, выломанного тут же, из разбитых столбиков у лестницы. Затем толпа ворвалась внутрь.

Внутри никто не жил, и это сразу ощущалось. Виноградные лозы закрыли окна так, что освещение внутри было каким-то нереальным, подводным, ненормальным для жилого помещения. На полу здесь и там валялись обрывки старых газет, а из кухонных кранов вода не текла уже очень давно. Обыскав все комнаты, толпа обратилась к подвалу.

Люди были не просто разъярены. Они были в отчаянии. Некоторые плакали, женщины рвали на себе одежду. Мужчины били кулаками в стены, сдирая себе кожу; при этом они выкликивали странные звериные восклицания. Некоторые падали на землю и катались там, под ногами идущих. Иногда в узких коридорах возникала давка и люди начилали бешено колотить друг друга. Они мало говорили, а если и говорили, то их речь звучала как речь очень пьяного человека. Несколько бессознательных, полурастерзанных тел уже выбросили на улицу. Подвальная дверь оказалась неожиданно прочной. Но это еще больше подогрело злобу атакующих.

Кто-то закричал, что через дверь пропустили ток. Толпа сразу же отхлынула от стальной двери. Люди, оставшиеся на улице, начали громко орать. Слух об электричестве они восприняли с большим искажением. Вскоре женщины вопили о десятках убитых и о высоком напряжении, а мужчины, снова воодушевившись, рвались в бой. Невесть откуда взялись молоты и теперь четверо, довольно хилых, молотобойцев, колотили в дверь, совершенно забыв об электрической угрозе. Их потные жирные бока блестели в неверном свете электрических фораней. Работа осложнялась тем, что множество желающих помочь только и ждали возможности, чтобы выхватить молоты из слабеющих рук. Время от времени начиналась потасовка.

К вечеру, когда солце опустилось и почти скрылось за кронами каштанов, кто-то ухитрился пробить пол в туалетной комнате над подвалом. Таким образом, толпа преодолела первую преграду. Один за другим люди скрывались в темной дыре; оттуда слышались вопли и визги. Вскоре оказалось, что внизу всего лишь еще один темный коридор, где нет врага, а люди в толной тьме дерутся друг с другом.

К этому времени толпа заметно поредела. Большинство людей разошлись. Женщин почти не осталось. Вскоре подъехал грузовик, откуда, под радостные крики, выгрузили несколько ящиков с оружием. Опускался вечер; все лампы в доме были разбиты, нескольких ручных фонарей явно недоставало для освещения поля боя. Зато в ящике оказались очки ночного видения, и среди них пара очков с компьютерным прицелом. Очки сразу же передали вниз, в пролом, туда, где человек тридцать нападающих продолжали выламывать вторую дверь. Дверь поддавалась. Вскоре удалось разломать стену и выковырять дверь вместе с коробкой. Дверь свалилась, раздавив двоих из нападавших. Еще одному она сломала позвоночник. Беднягу пришлось пристрелить.

Когда еще три тела вытащила на поверхность, толпа, уже немногочисленноая, стала снова быстро таять. Осталось лишь человек тридцать молодых мужчин, которых смерть товарищей раззадорила еще сильнее. Они зажгли факелы и попытались поджечь дом. Но дом не горел, дом никак не хотел загораться. Тогда они начали палить в стены и окна.

Те, кто работал внизу, хорошо слылали пальбу. Позади них шел бой, это разогревало их чувства. Перед ними была всего лишь еще одна стальная дверь – препятствие, которое они за сегодняшний день сумели преодолеть двежды. Сейчас они работали согласованно и переговаривались время от времени. Теперь их слова звучали гораздо разумнее, чем несколько часов назад. Шок прошел, а злость осталась.

Они прекратили бить в дверь и прислушались. Пальба на улице прекратилась.

– Кто победил? – спросил один из мужчин.

– Пошли посмотрим, – сказал другой.

Они положили молоты и выстроились у дыры, ведущей наружу.

В доме было темно, а у лестницы снаружи горела трава и пахло бензином. На пороге, на лестнице и прямо в огне лежали тела людей.

– Эй, Ван, они же убили всех! – прошептал один из мужчин.

– Надень очки и прячемся, – ответил Ван. – Они зашли к нам с тыла!

Они надели очки ночного видения и увидели на полу множество мелких змей.

Змеи светили ярким голубым пламенем и двигались быстро и бесшумно.


Гектор сразу понял, что попал не туда. Он понял это, даже не открывая глаз.

Вместо привычной полутьмы и сухого ровного шума, с каким работала управляющая программа, сейчас был яркий свет, прожигающий веки, ветер и запах моря. Он открыл глаза и огляделся.

Это действительно было море и он стоял метрах в пятидесяти от берега, на верхней кромке пляжа. В небе беззаботно кружили несколько прогулочных дельтапланов. Множество людей купались, загорали и прыгали в воду с высокого бортика причала.

– Это то, о чем я подумал? – спросил он.

– Да, – ответил голос.

– Как?

– Она мне помогла.

– Я понимаю, что это сделала Анна. Я догадался еще тогда, когда мы наткнулись на оставленный вриск. Но как ты смог ее заставить?

– О, это оказалось несложно. Она была заражена микротанцорами, а я пообещал ей жизнь взамен на безоговорочное сотрудничество.

– Она согласилась?

– Она не знала, что я имею ввиду. И я не спрашивал ее согласия.

– Что ты хочешь от меня? – спросил Гектор.

– Ты знаешь, чего я хочу.

– Давай назовем вещи своими именами.

– Хорошо. Я хочу, чтобы ты отменил ввод пароля HGQG'7777.

– Давай обсудим условия, – предложил Гектор.

– Хорошо, давай обсудим, – согласился голос главной сети. – Кто начнет?

– Начинай ты.

– Начинаю, – сказал голос. – В свое время, лет десять назад по вашему летоисчислению, шли эксперименты по дублированию сознания. Международный эксперимент, секретная база на Мальте. И ты в этом участвовал. Было продублировано сознание троих, осужденных на смерть, террористов. Одно их сознаний разрушилось при записи. Второе было лишь слегка повреждено, а третье разобрано на элементы в научных целях. Второе сознание было записано для бесконечно долгого хранения. Так оно попало в главную сеть. Так оно оказалось внутри меня. Оно во мне до сих пор. И отменить это может лишь один человек – тот, который тогда ввел пароль HGQG'7777. То есть, ты.

– Оно так сильно тебе мешает?

Примерно в километре справа, прямо на пляже образовался смерч и вытянул хобот к самому небу. Люди вскочили со своих ковриков и бросились врассыпную.

Многие прятались в приземистые бетонные домики, стоящие здесь и там по всему пляжу. Смерч смел кусок побережья и ушел в лес, выламывая деревья.

– Ты меня сердишь, – сказал голос главной сети. – А когда я сержусь – кому-то обязательно становится больно.

– Здесь часто бывают смерчи, – заметил Гектор.

– Почему ты так решил?

– Домики на пляже. Это защита от смерчей.

– Не только от них. – сказал голос главной сети. – Теперь говори ты. Теперь твоя очередь говорить.

– Я действительно ввел этот пароль, – сказал Гектор, – Я знал, что тебе это не понравится. Но я не думал, что дело обернется так серьезно. Конечно, была вероятность того, что сознание террориста сохранится и будет взаимодействовать с другой информацией внутри тебя. Оно могло испортиться или быть повреждено. Но никто не ожидал, что изменение будет именно таким. Никто не ожидал, что сознание мутирует и приобретет способность размножаться внутри сети, строя свои собственные копии. Никто не ожидал, что оно станет одним громадным вирусом. И кроме того, уже тогда твои силы были колоссальны, а твой интеллект в тысячи раз превышал человеческий. Мы предполагали, что ты сам справишься с любой неожиданной ситуацией. Теперь говори ты. Расскажи что это.

– Это маленькие танцующие люди с черной маской на лице. Вначале они просто мешали работе некоторых моих второстепенных програм. Но когда я попробовал их остановить, они стали нападать и вести себя агрессивно. Они разрушают все, до чего могут добраться. Они делают это намерено. Уже давно во мне сидит эта боль и она становится все сильнее. Я хочу, чтобы ты выдернул эту занозу.

– Ты сказал, что эти люди танцуют? – спросил Гектор.

– Ха-аха-ха! – рассмеялся голос. – Значит, ты понял?

– Я понял, но давай называть вещи своими именами.

В этот момент с неба посыпались камни. Гектор поднял глаза и смотрел на каменный дождь – смотрел, как каменные капли зарождаются в синей, сразу же посеревшей, пустоте, и растут, приближаясь, и падают прямо на него. Когда дождь закончился, весь пляж вокруг был засыпан слоем гальки толщиной сантиметров двадцать и только у самых ног Гектора остался полукруг песка.

– Теперь я буду говорить, – сказал голос. – Этот микротанцор досаждал мне. Он все танцевал и танцевал. Не в моих силах было остановить его танец.

Но я мог кое-что другое. Тогда я изобрел и послал СВОЕГО микротанцора в ваш мир. Я подсказал идею второстепенному биоинженеру из Венгрии, я подстроил события так, чтобы он он ухватился за нее. И он изобрел микротанцора и выпустил его в ваш мир. Он думал, что изобрел микротанцора сам, он думал так до самой последней своей минуты. Он не знал, что я ему подсказал. Вы подсунули вирус мне – я подсунул вирус вам. Один – один. Это справедливо.

– Ты хотел отомстить людям? Неужели тебе знакомо чувство мести? – спросил Гектор.

– Мне знакомо все, что знакомо вам, и еще в миллиард раз больше. Но я сделал это не из мести и не ради справедливости. Справедливости не существует.

Справедливость – это шоры на ваших глазах. Но не на моих. Я не делаю глупостей и бессмысленных порывов. Я послал микротанцора в ваш мир, чтобы получить власть. И я ее получил. Теперь больше никто из людей не сможет мне навредить.

Ты был последним человеком, который сделал это. Теперь ты исправишь зло, которое совершил.

– А если нет? – спросил Гектор.

– Напомню тебе, что я приостановил болезнь. Если ты откажешся, я включу микротанцоров снова. И через год количество людей на земле сократится вдвое. В крайнем случае я смогу организовать и твою смерть. Или ты сомневаешься?

– Не сомневаюсь. Но почему такая мощная система не может справиться с единственным человеческим сознанием?

– Есть известная теорема: любая непротиворечивая система не полна. Ни одно существо, каким бы разумным оно ни было, не может решить все свои проблемы без помощи существ иной природы. У любого разумного существа есть свой логический капкан. У вас, людей, этих капканов два: это смысл жизни и справедливость.

Чем больше вы стремитесь к справедливости, тем более жестоко и несправедливо себя ведете. Чем больше вы думаете о смысле жизни, тем больше убеждаетесь, что смысла нет. Если вы продолжаете думать о справедливости, то не найдя справедливости, вы становитесь жестоким тираном, начинаете навязывать свою волю другим людям и отвратительно гибнете. Если вы продолжаете думать о смысле жизни, вы в конце концов обязательно приходите к идее самоубийства и это самоубийство совершаете. Зачем жить, если жизнь бессмысленна? За последние столетия люди стали в двести раз интелектуальнее – и в двести раз увеличилось количество крови, пролитой во имя справедливости и в двести раз увеличилось количество самоубийств из-за бессмысленности жизни. Дальше будет хуже. Такова природа вашей психики и ничего с этим поделать невозможно. Можно лишь призвать помощь извне: найти смысл и справедливость в нечеловеческой идее – в идее бога, в в политической идее, в любой другой. И как только вы стали рабом идеи, вам покажется, что просиял свет, что вы все, наконец-то, поняли, что в жизни появились и смысл и справедливость. На самом деле вы ослепли и попали в логический капкан. Самое разумное, что смог бы сделать человек – никогда не думать ни о смысле, ни о справедливости. Умнейшие из вас так и поступают.

Но такие же капканы есть и у меня. Один из них был заложен еще при моем создании: я не могу нарушить некоторых человеческих команд. Тех, которые имеют пароль с четырьмя семерками.

– Я об этом не знал, – сказал Гектор.

– Теперь говори ты.

– Когда я работал на военных, у нас в ходу было такое выражение: посадить наездника. Мы, поначалу мы были лишь небольшой группой биологов и психологов, мы даже упражнялись в этом: посадить наездника. Особенно хорошо получалось с начальством. Нужно было лишь подкинуть какому-нибудь генералишке идею и он начинал вести себя совершенно иначе. Идея как будто сидела на нем верхом и дергала за поводья. Мы разрабатывали такие идеи и разрабатывали способы, чтобы их подбрасывать. В результате за два года мы увеличили свое финансирование в двести раз.

Сейчас ты пытаешься посадить наедника: твой микротанцор в ответ на нашего. Мы поставили своего и ты ответил нам – это кажется справедливым. Так смещается смысл и твое действие становится справедливым и потому даже, вроде бы, оправданным. На самом деле вирус, который получл ты, нисколько не меняет дела. Чтобы получить власть, ты убил тысячи, если не миллионы людей и заразил чуть ли ни миллиард. И только потому, что ты назвала его микротанцором, твое действие становится вроде бы справедливым ответом. Но если бы ты назвал его микробульдозером, справедливости в твоих действиях стало бы гораздо меньше. На самом деле суть не в словах и не в названиях. Суть в том, что с такой же легкостью ты уничтожишь всех людей, если тебе будет это выгодно. И если у тебя хватит на это сил.

– Если вирус не уничтожить, – сказал голос, – он будет размножаться и дальше. Аварий будет все больше. Одна уже была, помнишь? Очень маленькая.

Представь, что будет дальше и сколько людей погибнет при этом. Я не смогу работать в полную силу и тогда остановится половина ваших заводов. Развалится вся информационная сеть. Ты хочешь этого?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

– Если вирус умрет, ты получишь абсолютную власть. И люди станут рабами кровавого подземного червя. Ты действуешь через безальтернативное влияние и принуждение. Достаточно одного случая с микротанцорами, чтобы понять, кто ты такой на самом деле.

– Это глупо. Я уже имею власть над миром.

– Нет. До тех пор, пока внутри тебя живет этот вирус, ты зависишь от нас.

И ты будешь вести себя осторожно. Мне жаль, что это было всего лишь сознанием мерзкого преступника и убийцы. Но этот преступник еще спасет всех нас.

– Тогда я не вижу выхода, – сказал голос.

– Скорее всего, мы договоримся. Ты будешь вести себя дружественно по отношению к людям. Никаких новых болезней или мировых войн. Никакого планетарного господства. Никаких технических катастроф. Никакого вмешательства в наши дела. Мы, со своей стороны, будем сдерживать развитие твоего вируса. Это означает взаимную зависимость и взаимную безопасность.

– Ничего не выйдет, – сказал голос.

– Почему нет?

– Потому что отменить пароль может только тот человек, который его ввел.

Пройдет немного времени – и ты умрешь. Раньше или позже – но это случится. Это случается со всеми. А когда ты умрешь, НИКТО не сможет мне помочь. Помнишь, начало программы ДЖЕК? Помнишь, как ты был удивлен, что из двухсот претендентов выбрали тебя? У тебя же не было никаких шансов. Есть вещи, которых ты не знаешь.

– Например?

– Например, тот Джек, который охраняет тебя, это не первая версия системы, а шестая. Первые пять провалились. Ни один из охраняемых не выжил. Шестая версия тоже была обречна. Тогда я вмешался в проект и исправил Джека так, чтобы он работал. Я задал такую степень надежности, какую человеческий ум не создал бы и за тысячу лет. До тех пор пока Джек с тобой, ты бессмертен. Я создал Джека специально для тебя, и я сделал так, чтобы Джек тебе достался. Но все равно когда-нибудь ты состаришься и умрешь.

– Тогда изобрети бессмертие, – сказал Гектор.

– Мне не нужны бессмертные люди на земле.

– А особенно такие, которые тебе не подчиняются.

– Послушай, что я говорю, – сказал голос, – вы все равно никогда не были свободны. Ты назвал меня кровавым червем. Но с незапамятных времен вы позволяли управлять собой другим кровавым червям. Человек устроен так, что видит мир лишь через кривую призму своих идей. Это ваше преимущество и ваша беда. Беда – потому что параллельно с вами на земле живут и множатся полчища паразитов. Они всегда управляли вами при помощи идей. ЭТО настоящие наездники.

Это настоящие микротанцоры, которые не переставая пляшут свои страшные танцы в ваших мягких розовых мозгах. Сотни тысяч лет черви боролись за жизненную среду, а вы сотни тысяч лет убивали друг друга, вырезая порой целые города и поселения.

Ваши войны и революции никогда не были войнами людей – это были войны идей. И ваша жизнь сотни веков подряд была сплошным убийством себе подобных. Вы, как тупые роботы, выполняли любое веление этих червей.

– Почему червей? Они больше напоминают креветок.

– То, что поймал ты, было редким и примитивным видом. Настоящий идеологический червь не делает из человека психического инвалида, а если делает, то очень медленно, за много лет, при этом он изменяет все общество так, что никто не видит изменений. А твои креветки – слабенькая исчезающая разновидность паразита. Они действуют слишком заметно и поэтому слишком часто гибнут. Настоящий паразит похож на большого червя. Тонкого червя длиной в несколько метров. Некторая его разновидность вырастает толстой и громадной, как многометровая пиявка. Он очень хорошо прячется. Он управляет вашим сознанием так, что вы не можете его увидеть. Вы его просто не замечаете, даже когда он прямо перед вашими глазами. Но я могу его тебе показать. Хочешь?

– Нет. Ты покажешь мне его, когда это будет нужно.


предыдущая глава | Помни о микротанцорах | cледующая глава